Carpe Noctem

«Мам, прости, что так давно не приезжала, но я очень занята из-за учебы. Уже почти конец семестра, и мне хотелось все уладить, прежде чем я отправлюсь домой. Кстати, не могу дождаться встречи с тобой и папой. Какая жалость, что ты не рассказала мне об Америке раньше! Я уже пообещала Драко, что мы проведем рождественские каникулы вместе, тут, в Хогвартсе. В последнее время он не очень хорошо ладит с родителями, поэтому решил остаться здесь на праздники. И, как бы мне ни хотелось снова увидеть Блэр, я не хочу подводить Драко. Мы обсудим это подробнее, когда я буду дома. Просто хотела сообщить тебе заранее, чтобы ты смогла аннулировать мой билет на самолет, если уже его купила. Ужасно скучаю по тебе и папе! С любовью, Гермиона». Прислонившись к стене совятника, Драко закончил читать вслух пожелтевший пергамент в руках и одобрительно закивал. — Хитро, лживо, убедительно. Мои поздравления, Грейнджер! Особенно мне нравится та часть, где ты охеренно завираешь вперемешку с правдой. Скажи-ка, и когда это ты стала такой профи во лжи? Гермиона, переминавшаяся с ноги на ногу все время чтения, выхватила письмо из рук Драко. — Я не вру, — ответила она, сворачивая пергамент. — Я лишь корректирую детали. Кроме того, время довольно относительно, так что, технически, я говорю правду, которая применяется к немного иному периоду, чем тот, в котором все происходило изначально. Драко взглянул на нее с иронией. — Да ты бредишь! Ища сову, чтобы доставить письмо, Гермиона остановилась на кричащей птице, которая, прищурившись, наблюдала за ними с насеста над окном. — Что ж, если придумаешь идею получше, как мне избежать поездки в Америку, — бросила вызов Гермиона, подавая птице знак подлететь к ней, — дай мне знать. — Она уже есть. — Это не лучший план. — Да. — Нет! — Да! Гермиона повернулась к нему, уперевшись руками в бедра, когда сова плюхнулась на подоконник рядом с ними. — Нет, это не так! Драко, в последний раз говорю, я не могу сказать своим родителям, что не хочу в жизни ничего больше, чем попросить гетеросексуальную женщину вдвое старше выйти за меня замуж! Раздался глухой звук удара о пол, и оба, Гермиона и Драко, резко повернулись в сторону входа, их взгляды остановились на явно ошеломленной Лаванде Браун, стоящей с широко раскрытыми глазами и пустыми ладонями, вытянутыми вперед. Аккуратно упакованная коробочка, которая, должно быть, выпала у нее из рук, лежала среди пыли и мышиных скелетиков у ее ног. В этот момент Гермиону накрыло откровение, что жизнь только что лишила ее девственности. Потому что ее не просто кинули — ее положительно и несомненно поимели. Она слышала, как Драко откашлялся и произнес какие-то слова, но она была слишком ошеломлена, чтобы уловить их значение. Она смотрела на Лаванду, которая, в свою очередь, смотрела прямо на нее, обе лишились дара речи. Этого просто не может быть; прошло всего две недели с момента ее злоключений с Беллатрикс, и фортуна решила снова от нее отвернуться?! Кому там, наверху, она насолила, что они устроили так, чтобы ее самый большой секрет попал прямо в руки Лаванды Браун? Гермиона смотрела, как блондинка пришла в себя, поспешно подняла коробку с пола и, извиняясь, выскочила прочь быстрее, чем вошла. Повернувшись к Драко, лицо которого как нельзя лучше передавало ее волнение, Гермиона прошептала слово, которое, вероятно, никогда раньше не срывалось с ее губ. — Итак… — медленно проговорил Драко. — Может, мне пойти и убить ее, прежде чем она всем расскажет? Нет? В таком случае, я думаю, мы можем сделать только одно. Гермиона в отчаянии приподняла брови. — И это — совершить визит к Сэмми за остатками шоколадного торта.

***

Два часа спустя Гермиона сидела в заброшенной библиотеке невидящим взглядом смотря на лежащие на шатком столе перед ней тяжелые книги по Трансфигурации. Она и мадам Пинс были единственными, кто находился в зале. Большинство студентов полностью проигнорировали учебу и решили провести оставшиеся дни на улице, предаваясь растущему рождественскому духу. Излишне говорить, что общая радость от того, что у появилось слишком много свободного времени, в конечном итоге принесла больше вреда, чем пользы. На самом деле прошло всего несколько дней с тек пор, как гриффиндорцы решили устроить конкурс, кто сделает самого смехотворного снеговика в виде Снейпа. Веселье продлилось недолго, когда разъяренный профессор узнал о конкурсе и оставил на дополнительные занятия почти всех. Так что теперь студенты либо наслаждались снежными днями на улице, либо потрошили самых разных рептилий в подземельях с изводящим их Снейпом. И, как бы странно это ни звучало, Гермиона поменялась бы с ними местами, даже не моргнув. Она скорее предпочла бы мучить себя мыслями о том, насколько жестокой была эксплуатация живых существ для получения человеческой выгоды, чем сидеть здесь и размышлять о том, что же в ее жизни пошло не так. Она задавалась вопросом, сколько людей в замке уже услышали новости о ее сексуальной ориентации к этому моменту. Зная Лаванду, она предполагала, что по крайней мере треть студентов с профессором Трелони во главе (которая, конечно, и так всегда знала). Поерзав на стуле, Гермиона лениво перелистнула ближайшую к ней страницу. Ее тщательно хранимый секрет прямо сейчас транслировали по сарафанному радио, и с этим ничего нельзя было поделать. Честно говоря, разве теперь это имело значение? С прошлого лета она только и делала, как врала всем, включая себя, о своем растущем влечении к Блэр и, черт возьми, к Беллатрикс тоже; она пыталась убедить себя, что дело просто в восхищении, а когда это не сработало, она попыталась полностью избавиться от этого, что привело только к слезам и боли. Так что, может, и хорошо, что Лаванда узнала. Гермионе со временем надоело скрывать свои эмоции; и чем дольше она сидела здесь, тем больше ей казалось, что ей действительно плевать на то, что люди узнают о Блэр. Готовность Драко все обсудить с ней и выказать свою поддержку сотворила чудеса с ее самоуважением. Кроме того, сама Блэр заверила ее, что не возражает против ее чувств и что, по большому счету, быть геем ничем не отличается от того, чтобы быть гетеросексуалом; в отличие от Беллатрикс, которая, по сути, посоветовала ей забронировать палату в Святом Мунго, но Гермиона не была настолько глупа, чтобы воспринять ее комментарий слишком близко к сердцу. Если Гермиона и послушает чье-либо мнение по этому поводу, то это будет мнение Блэр. Она всегда выбирала Блэр. И с тем же успехом она может взглянуть в лицо реальности. Зачем что-то отрицать? Из страха быть отвергнутой? С ней такое уже было и она это пережила. Это заняло у нее довольно много времени, но в конце концов она пришла к пониманию, что эта жизнь не принадлежит никому, кроме нее; что она слишком хрупка, чтобы тратить время, притворяясь кем-то, кем она не является, лишь для того, чтобы избежать осуждения. В любом случае она никогда не сможет угодить всем; Гермиона могла бы быть самым сочным яблоком, и, тем не менее, кто-то скажет, что у него аллергия. В конце концов она начала понимать, что дело не в том, чтобы удовлетворить других, а в том, чтобы жить в соответствии со своими собственными ценностями. Разве она не хочет быть счастлива? Конечно, хочет, но невозможно достичь искреннего счастья посредством лжи и обмана, и неважно, насколько все это вписывается в установленные обществом рамки. Если она хочет жить полной жизнью, ей нужно принять себя. Ее вдруг осенило: несмотря на то, как сильно она осуждает Беллатрикс за то, что она травит других, на самом деле Гермиона ничем от нее не отличается — независимо от того, насколько хорошо она относится к людям, по отношению к себе она действует так же, как и Беллатрикс поступает с ней. Она так сильно облажалась. В конце концов, Гермиона сама для себя та единственная, кто помог выстоять и будет помогать себе и дальше преодолевать все сквозь взлеты и падения до конца жизни. Так почему же она продолжает издеваться над собой, как сумасшедшая? Всегда найдется кто-то, кто сделает это за нее, так почему бы не стать самой себе другом и просто не воспринять все со смехом? Ведь что бы плохого с ней не случилось, как бы другие люди ни пытались ее принизить, если у нее будет стержень, ей всегда будет на кого положиться. Так что насчет того, чтобы начать относиться к себе с добротой, уважением и честностью? И, при этом, почему бы не быть честной и со всеми остальными? Кто знает? В Хогвартсе может быть больше девочек или мальчиков, которые, как и Гермиона, бояться своих чувств. Людям редко выпадает счастье иметь рядом с собой кого-то вроде Драко или Блэр, чтобы поддержать их и сказать, что они совсем не испорчены, что не имеет значения, кого они любят, если это любовь. Более того, если признаться и остаться верной себе значит, что МакЛагген, в конце концов, прекратит подмигивает ей в коридорах, и что Лаванда и близнецы Патил будут держаться подальше, только ее увидев, тогда точно стоит выпустить хренову радугу на свободу. Гермиона надулась. Это будет сложно. Она не была так оптимистична, чтобы верить, что каждый поймет ее и продолжит жить, как раньше. Она ожидала множество мерзких издевательств и странных взглядов, особенно от слизеринцев; впрочем, вспоминая Беллатрикс, она решила, что то, с чем она столкнется, будет просто мягким поддразниванием по сравнению с ней. Перелестнув еще одну страницу книги, Гермиона выпрямила спину, мягкий выброс адреналина прошел по ее телу. Она была весьма горда собой за то, что противостояла ведьме той ночью в оранжерее, хотя ее восторг был слегка омрачен той сценой обморока, которая напугала Гермиону до смерти. С тех пор она не видела Беллатрикс и ничего о ней не слышала. Словно той вообще никогда не было в Хогвартсе. Гермионе было интересно, куда она могла отправиться и стало ли ей сейчас лучше. Еще в поместье Малфоев она заметила, что ведьма ведет не самый здоровый образ жизни — Гермиона никогда не видела, чтобы она ела, только пила кофе или воду. Кроме того, учитывая, что Беллатрикс, казалось, была постоянно уставшей, а время, когда они сталкивались лицом к лицу, в основном приходилось на поздние часы, Гермиона предпологала, что она, также, мало спала. То, что ее тело сдало, не должно вызывать большого удивления. Но что, если это было что-то серьезное? Вариантов было бесчисленное множество; это могло быть что угодно, от простого обезвоживания до некоторых, не дай бог, неврологических расстройств или проблем с сердцем. Какой бы ужасной ни была Беллатрикс, как бы плохо она ни обращалась с Гермионой, девушка не желала ей дурного и надеялась, что Беллатрикс в порядке — все, конечно, ради Драко; он был бы раздавлен, если бы что-то случилось с его тетей, а Гермионе было бы неприятно видеть, как он страдает. Фыркнув, она посмотрела в окно. Если бы кто-то шесть лет назад сказал ей, что она будет заботиться о чувствах этого противного мальчишки из Слизерина, она бы рассмеялась ему в лицо. Тогда Драко был таким избалованным маленьким засранцем! Было просто невероятно, насколько он повзрослел за все эти годы. Гермиона вспоминала, каким злобным и язвительным он был, но теперь он стал более эмоционально развитым, проницательным, добрым и просто… лучшим другом, о котором она когда-либо могла мечтать. Он более, чем кто-либо, заслужил ее доверие, и поэтому на следующий день после того, как Беллатрикс упала в обморок, Гермиона решила сказать ему правду. Она рассказала ему о своих астральных переживаниях, но все же сохранила при себе подробности превращения инкуба в Блэр и Беллатрикс. Также, она ничего не рассказала о пощечине и об обмороке Беллатрикс, но рассказала ему о Маховике Времени и своих детских воспоминаниях; о venor floccus, вероятности войны — реакция Драко была просто бесценной. Он запретил ей когда-либо снова общаться с Беллатрикс, особенно для того, чтобы поделиться с ней снами, потому что, как он сказал, никто не знает, чего от нее можно ожидать. Драко также заявил, что считает всю концепцию войны чушью; что Venor floccus и Беллатрикс вместе придумали всю эту историю и просто играли с Гермионой, пытаясь вызвать в ней какие-то героические порывы. Он сказал, что думает, будто этот человек понял, насколько Гермиона заботится о своей семье и Блэр, и использовал это против нее же, ожидая, что она не сможет сказать «нет», если решит, что их жизни в опасности. — Как по мне, это довольно хитро; знаешь, в духе моей тети. Кроме того, если бы что-то подобное действительно происходило, тебе не кажется, что в Министерстве достаточно авроров, чтобы соответствующим образом справиться с подобной ситуацией? Точка зрения Драко казалась разумной и соблазнительной, и Гермиона предпочла бы, чтобы все было так просто, но все же оставались пробелы, которые не мог понять даже умный мозг Драко. Если бы только у Гермионы было больше информации! Venor floccus ни разу не связался с ней со времен их последней встречи. Гермиона сообразила, что он, должно быть, говорил серьезно, когда сказал, что она расшифрует все сама. Что ж, разве он не ошибся? Гермиона часами просматривала книги в библиотеке, но не нашла ни слова о таинственных предметах, называемых corpus deus, которые он упомянул в тот день. Ее дневник, единственное, что могло дать ей какую-то ясность в этом вопросе, ушел вместе с Беллатрикс, и поэтому Гермиона не имела никакой связи со своими снами, которые, согласно venor floccus, были вызваны этим, на первый взгляд, незначительным предметом. Оглядываясь назад, Гермиона почувствовала себя идиоткой из-за того, что не пришла сама к этому выводу. Откровенно говоря, почему она никогда не замечала, что всякий раз, когда во сне она не было приятелем Гарри Поттера, дневника не было рядом с ней? Она оставила его дома на кровати, когда отправилась в Грецию, и ей не снилось ни единого такого сна во время ее пребывания там. В последнюю ночь в поместье Малфоев, когда ей приснилась Беллатрикс, она случайно заснула в их библиотеке, а дневник остался наверху в спальне. И этот горячий сон о Блэр — в тот день Гермиона отдала дневник Беллатрикс! И она еще считала себя умной… Фыркнув, Гермиона покачала головой. Она подумала, знает ли Беллатрикс. Должно быть, да — иначе она бы не забрала дневник. Venor floccus сказал Гермионе, что Беллатрикс охотится за corpus deus; он рассказал об этом прямо перед тем, как они вышли из класса. Однако он не сказал, сколько их было, сколько уже принадлежали Беллатрикс, и, самое главное — что, черт возьми, это такое? Все, что Гермиона выяснила, это то, что одним из них оказался ее винтажный дневник, который она купила в канцелярской лавке в Лондоне три года назад и который мог порождать сны. Хотя как это странно! Гермиона не могла понять, что делал такой волшебный объект в какой-то маггловской лавке? Его туда кто-то подбросил? Тот, кто имел отношение к временной петле? И если да, то почему Гермиона потянулась именно к этому предмету? Конечно, она могла бы определить, подвергалась ли проклятию Империус — Гермиона вспомнила, что чувствовала себя, как обычно, когда покупала дневник. А что насчет других предметов? Могли ли они тоже вызывать сны, или у каждого были разные эффекты? Кроме того, почему Беллатрикс так о них переживала? Могли ли они быть настолько могущественными, чтобы помочь ей осуществить ее замысел — истребить любого, в чьих венах не текла голубая кровь? Страх охватывал Гермиону всякий раз, когда эта мысль приходила ей в голову. Она уже знала, что Беллатрикс злобная, но никогда не предполагала, что она настолько невменяема, что способна убить. И она, Гермиона, должна протянуть ей руку помощи?! Точно нет! Зачастую она думала о том, чтобы оповестить Министерство, но затем… что она скажет? У нее не было никаких доказательств, кроме своих собственных слов; кроме того, Лестрейнжи были одной из самых респектабельных семей в волшебном мире; никто бы не осмелился указать на них, тем более без серьезной причины. Если бы только Гермиона могла пойти к Дамблдору; в конце концов, он был тем, кто рассказал ей о venor floccus. Он, наверняка, также должен знать о corpus deus и выслушает все, что она расскажет, невзирая на ее возраст или статус крови. Но дело в том, что директор исчез так же, как и Беллатрикс, и Гермиона не могла не ловить себя на мысли, что все это каким-то образом связано. Эта вероятность, честно говоря, несколько утешала ее. Если такой могущественный волшебник, как Дамблдор, принимал в этом участия, чего можно бояться? На долю секунды Гермионе пришла в голову мысль о том, что, возможно, именно он дал ей эти сны, но она быстро ее отбросила. Если бы Дамблдор захотел, он бы разобрался с Беллатрикс в считанные секунды; ему не нужен был бы подросток, чтобы сделать то, что он более чем способен сделать сам. — Мисс Грейнджер! — вскинув голову, Гермиона взглянула в напряженное лицо мадам Пинс, которое неожиданно появилось прямо перед ней. — Уже поздно. Гермиона откинулась на стуле. Точно, время закрытия! Она вскочила на ноги. — Конечно! Прошу прощения, я просто верну книги на полки, и сразу же уйду. Мадам Пинс нахмурилась, но затем коротко кивнула и вернулась за свой стол. Гермиона положила перо, чернильницу и кусочки пергамента с наполовину нацарапанными пометками в сумку. Она собрала книги на столе и отнесла их к нужным проходам, где они вылетели из ее рук и разместились на полках, на которых они и должны были быть; затем, с напряжением в животе и бьющимся сердцем, Гермиона двинулась через пустынный замок к башне Рейвенкло. Она не знала, чего ожидать; ее прежняя самоуверенность начала ослабевать, и ей ничего не хотелось, кроме как спрятаться от всех и вся, но она знала, что у нее нет такой возможности. Она поднялась по винтовой лестнице и остановилась перед входом в общую гостинную. Она решила загадку, заданную молотком в виде орла («оторви и поскреби, будет все прекрасно, сразу станет черным то, что являлось красным»), и вошла внутрь. Ее глаза внимательно осмотрели широкую круглую комнату; На бархатном синем софе напротив горящего камина болтали Чо Чанг, Терри Бут и Сью Ли, а у окна, склонившись над книгой, Гермиона узнала Майкла Корнера и Лизу Терпин. Никто из них не обратил на нее особого внимания. Это было хорошо? Может ли это означать, что большой рот Лаванды еще не достиг их? Сью даже помахала ей рукой. Ноги как желе, Гермиона махнула в ответ, направляясь к их спальне. Когда она пришла, большинство девушек, казалось, уже спали в своих кроватях. Гермиона быстро почистила зубы, переоделась в пижаму и забралась в свою, благодарная за общее расслабленное настроение, царившее в спальне, и за бутылку с горячей водой, которую один из домашних эльфов положил ей под одеяло. Не обращая внимания на болтовню девочек, она плюхнулась на подушку, закрыв глаза; мгновение спустя они открылись, и ее охватила горячая вспышка. Она могла бы поклясться, что слышала голос Падмы, бормочущий что-то, очень похожее на слово «злой». Она осторожно прислушалась, но Падма, спавшая в трех кроватях от нее, молчала; и она промолчала всю оставшуюся ночь. Проспав всего три часа, Гермиона первой встала с постели утром. Она быстро приняла душ и спустилась на завтрак, и обнаружила, что места Дамблдора и Беллатрикс пусты — даже Лаванды нигде не было видно. Всего десять минут спустя, когда Гермиона уже собиралась налить себе чашку свежего кофе, девушка вошла в Большой зал и села за стол Гриффиндора рядом с Невиллом Лонгботтомом. Взглянув на нее искоса, Гермиона крепче сжала перколятор, прежде чем положить его обратно на стол. Должна ли она пойти поговорить с Лавандой или лучше оставить ее в покое? Наверное, последнее. В любом случае Гермиона не знала, что сказать. «Эй, Лаванда! Мы можем поговорить? Э… о вчерашнем дне…» Это было единственным, что пришло ей в голову. Закусив губу, Гермиона посмотрела на нетронутый кусок тоста с маслом в своей тарелке. — Привет! Драко, который категорически отказывался садиться за слизеринский стол с тех пор, как они с Гермионой помирились, плюхнулся рядом с ней. — Ты закончила вчера сочинение для МакГонагалл? — хрипло спросил он, потянувшись за кувшином с тыквенным соком. — Я даже не начал; решил, что посмотрю, что ты — эй, ты в порядке? Он пристально посмотрел на Гермиону, прежде чем проследить за ее взглядом. Тихое ругательство сорвалось с его губ. — Ты… Браун тебя сдала? — Пока никто ничего не сказал, — пожала плечами Гермиона. — Я жду, когда спустится Парвати, чтобы посмотреть, начнут ли они на меня смотреть. Вообще, я очень удивлена, что Лаванда не подождала ее. — Может, она была слишком взволнована, чтобы рассказать кому-то, — проговорил Драко, наливая себе стакан сока. — Знаешь, это все-таки довольно странно. — Да, я в курсе, — холодно сказала Гермиона. Драко взглянул на нее. — Я не это имел в виду, — через некоторое время пробормотал он, очевидно понимая, насколько оскорбительно прозвучали его слова. — Ну конечно, — сказала Гермиона. — Так и есть! — Просто забудь. Между ними воцарилась неловкая тишина. Краем глаза Гермиона смотрела, как Драко налегает на булочки с медом и маслом и набивает ими рот — он ненавидел булочки с медом и маслом. Гермиона опустила плечи, ее взгляд опустился на колени — ей не следовало срываться на Драко; конечно, он не не хотел, чтобы его заявление выглядело оскорбительным; Гермиона слишком нервничала из-за Лаванды и вылила все свое раздражение на Драко. Желая загладить вину, Гермиона открыла было рот, но вдруг заметила, что Парвати вошла в Большой Зал. Она смотрела, как девушка направилась к гриффиндорскому столу и упала между Лавандой и охотницей из их комманды по квиддичу Алисией Спиннет. Гермиона схватила Драко за руку, когда он к чему-то потянулся. Они оба замерли, наблюдая за девушками; они увидели, как Парвати сузила глаза, говоря что-то Лаванде. Это заставило Гермиону усилить хватку, но Лаванда только покачала головой, прежде чем подняться на ноги и что-то произнести в ответ. Ее прищуренные глаза на мгновение встретились с глазами Гермионы, и Гермиона могла поклясться, что ее кровь просто застыла в жилах, но затем Лаванда развернулась и вышла из Большого Зала. Взгляд Гермионы вернулся к явно озадаченной Парвати. Она смотрела вслед Лаванде, будто решая, пойти ли за ней, но затем повернулась к столу и положила ложку омлета себе на тарелку. Вздохнув, Гермиона отпустила руку Драко. — Судя по всему, кто-то все же держал рот на замке, — заметил он, делая глоток из стакана. Гермиона озадаченно посмотрела на него. Лаванда Браун и способность хранить чью-то тайну? Без просьбы? Должно быть, все именно так, как он и предположил ранее — Лаванда, вероятно, была действительно потрясена настолько, что не поделилась таким пикантным лакомым кусочком даже со своей лучшей подругой. Взгляд Гермионы упал на тост. — Да, — прохрипела она. — Конечно, похоже на то. Некоторое время спустя на Заклинаниях шестикурсники проливали пот и слезы, безуспешно пытаясь превратить уксус в стеклянных колбах перед ними в вино. Профессор Флитвик, глава Дома Равенкло, снова и снова демонстрировал правильные движения палочки, но, даже спустя полчаса, Гермиона осталась единственной, кому удалось успешно применить заклинание. Она беспокойно ерзала за столом, стараясь скрыть выражение самодовольства на лице. Она посмотрела вправо на Драко и поймала его на непристойном жесте, который он показывал своей колбе. Обеими руками. — Очаровательно, — Гермиона приподняла брови. — Вот, позволь мне тебе помочь, — она ​​протянула руку с палочкой, целясь в чашу Драко. — Ты должен держать руку правильно и параллельно… — Правильно? — послышался шепот Панси Паркинсон. — Я удивлена, что для тебя это сработало, Грейнджер. Гермиона застыла. — Хм… — она откашлялась, пытаясь продолжить говорить так, будто ничего не слышала. — Параллельно… — Фрик! Задохнувшись, Гермиона почувствовала, как на спине выступил холодный пот. Она заметила, что Драко скользнул на стуле к Панси, сидевшей прямо за ними, но она не могла понять ни слова из того, что они говорили. Но это было неважно; единственное, что имело значение — Панси знала. Словно в замедленной съемке, Гермиона повернулась и увидела Блейза, который сидел рядом с Панси и, насмехался над чем-то своим. — Отвали! — рявкнул Драко. Звуки вернулись к Гермионе, и она поняла это, когда Драко вскочил. Заставив себя пошевелиться, она коснулась его запястья, заметив, что несколько студентов перестали произносить заклинания и наблюдали за сценой. — Что здесь происходит? — к ним поспешил профессор Флитвик, его недоуменный взгляд метался между Драко, Блейзом, Панси и Гермионой. Забини проигнорировал его. — Или что? — бросил он вызов, тоже вскакивая лицом к лицу с Драко. Теперь смотрели все. — Мальчики… — предупредил их Флитвик, но на него снова не обратили внимания. — Почему ты все еще так переживаешь? Она все равно с тобой не будет, — ухмыльнулся Блейз. — Разве ты не слышал? Кончики его пальцев слегка коснулись стола, поддерживая вес, когда он склонился вперед. — Или, возможно, ты знаешь, — темный взгляд смерил Драко снизу вверз. — Может, ты такой же урод, как… — Еще хоть слово! — Флитвик пытался остановить надвигающуюся катастрофу, но было уже слишком поздно. В тот же момент палочка Драко оказалась в его руке и вспышка пурпурного света ударила Забини прямо в грудь. Отшатнувшись, Блейз в панике распахнул глаза, его щеки начали раздуваться, как два метеорологических шара. Из горла вырвался неприятный рвотный звук, прежде чем он рыгнул и вскинул руки, чтобы прикрыть рот. Казалось, что его вот-вот вырвет, но, когда его рот открылся, вместо того, чтобы стошнить, из него выкатился невероятно длинный язык, и, раскачиваясь, продолжил быстро расти до самого живота. Панси вскочила на ноги, завизжала и попятилась. Большинство девушек поступили так же. — Что это вы вытворяете?! — вскричал Флитвик посреди всего этого хаоса. — Убери свою палочку, Малфой! Такое поведение! Минус двадцать очков Слизерину и неделя задержаний! Направив палочку на Блейза, он остановил действия проклятья как раз вовремя, чтобы не дать его розовому языку коснуться пола. Гермиона бросила взгляд на Драко; он выглядел бледным. Профессор Флитвик глубоко вздохнул, разглаживая свою мантию. — Забини — в больничное крыло и еще минус пять баллов за провокацию, Малфой! Блейз попытался возразить, но из его рта вырвалась лишь какофония непонятных звуков. В глазах горела ненависть, он взял язык в руки, подтягивая его вверх, чтобы не споткнуться, и вышел из класса. Некоторые студенты морщились и отворачивались, когда он проходил мимо них. Профессор Флитвик вернулся к классу и забрался на стопку книг, чтобы все могли его видеть. — Если кто-то еще не хочет заработать наказание, я бы посоветовал всем продолжать практиковаться! Спасибо! Все молчали до конца урока, хотя Гермиона чувствовала, как к ее спине прилипли десятки взглядов. Она сидела, словно статуя, склонив голову и сложив руки на коленях, в то время как Драко ерзал на стуле, отталкиваясь ногами. — Тебе не следовало этого делать, — прошептала она. В этот момент прозвенел звонок. Драко схватил сумку и, перекинув ее через плечо, бросился к выходу. — Я бы хотел с вами поговорить, мистер Малфой, — остановил его голос профессора Флитвика. Драко взглянул на Гермиону и только потом развернулся к Флитвику. Он зашагал к профессору, а Гермиона, чувствуя себя чертовски виноватой, присоединилась к очереди студентов, собравшихся перед дверью. Она все время смотрела на свои туфли, пытаясь не обращать внимания на шепот, который медленно начинал проникать в ее голову. «Это не имеет значения. Это не имеет значения.» Выйдя из класса, она направилась в коридор третьего этажа, но едва успела сделать пару шагов, как Панси и Миллисент Бустрод преградили ей путь. Гермиона молчала. Она попыталась обойти их, но Панси снова заблокировала ее. Краем глаза она заметила, что ученики вокруг нее замедляются. — Прошу прощения, я могу пройти? — Гермиона услышала, как дрожит ее голос. Это рассмешило Миллисент и еще несколько слизеринцев. — Нет, не думаю, — усмехнулась Панси. — Нам нужно кое-что обсудить, Грейнджер. Почему ты никогда не говорила нам, что психически больна? Гермиона смотрела в глаза Панси, не мигая. — Оставь ее в покое! — выкрикнул женский голос позади Гермионы. — Почему это? — взгляд Панси метнулся к девушке. — Ты тоже лесбиянка, Боунс? Как ты не боишься спать с ней в одной комнате? Я бы не стала так рисковать — не хотелось бы просыпаться из-за того, что она облапывает меня, или что-то в этом роде. В поддержку Гермионы раздавалось все больше и больше голосов, но они нисколько не помешали Панси. — Так скажи же нам! — проговорила она, приподняв подбородок. — Тебе нравятся девушки? Гермиона заметила, что слизеринцы, стоящие за спиной Панси, снова и снова повторяют какое-то слово, но только когда их голоса усилились, она поняла, что они это было слово «лесба». Глаза Гермионы наполнились слезами; она хотела сбежать, но как только она двинулась, Миллисент схватила ее за плечи и грубо толкнула назад. Гермиона не упала только потому, что кому-то позади нее удалось ее поймать. Она смотрела на слизеринцев перед ней, которые тыкали в нее пальцами и смеялись. И в этот самый момент в ней что-то изменилось. «ЛЕСБА! ЛЕСБА! ЛЕСБА!» — Фууу, теперь тебе нужно использовать очищающее зелье, чтобы тоже не заразиться лесбиянством, — усмехнулась Панси, поморщившись. «ЛЕСБА! ЛЕСБА! ЛЕСБА!» Гермиона сглотнула ком в горле. Она подняла глаза, сделала пару глубоких вдохов, прежде чем оторваться от человека, удерживающего ее, и встретиться лицом к лицу со злобной усмешкой Панси. «ЛЕСБА! ЛЕСБА! ЛЕСБА!» — Пошла на хуй, Паркинсон, — рявкнула Гермиона, а затем развернулась к Миллисент. — И ты тоже, Булстроуд! Пение прервалось, и весь коридор разразился удивленными вздохами, смехом и аплодисментами. Даже слизеринцы, казалось, были ошеломлены ее выбором слов, хотя Панси была единственной, кто не позволил удивлению отразиться на ее лице. — Это то, чего ты и хочешь, да? — ее глаза сузились. — Не обольщайся! Я предпочту быть съеденной Гигантским Кальмаром, чем даже подумаю о том, чтобы тебя коснуться! — огрызнулась Гермиона. Шепот и насмешки стихли; все слушали с разинутыми ртами. — И, хоть это и не твое дело, я сделаю сделаю одолжение и отвечу, раз тебя так чертовски заботит моя личная жизнь — нет, мне не нравятся девушки; мне не нравишься ты или любая другая носительница яичников в этой школе! — сделав паузу, Гермиона мысленно вернулась к Блэр. — Но, черт возьми, мне кое-кто очень нравится; и да, этот кое-то оказался женщиной! Подумаешь! Кто ты такая, чтобы судить меня это?! — о, очень оригинально! Она закатила глаза, глядя на Крэбба и Гойла, которые снова начали напевать «Лесба». — Да у нее яйца больше, чем у вас двоих, придурков, вместе взятых! Она презрительно посмотрела на них, и они замолчали, тупо глядя на нее. — Более того, — ее взгляд снова переместился на бледное лицо Панси. — Я лучше буду лесбой, чем такой отвратительно коровой, как ты. По крайней мере, я способна любить; ты же не делаешь ничего, кроме распространения ненависти везде, куда бы ни шла! Ты издеваешься и говоришь о жизни других людей, потому что твоя собственная пуста и несчастна! Сделай всем одолжение и повзрослей, Панси! С этими словами Гермиона пробилась сквозь толпу слизеринцев, и на этот раз ее некому было остановить. Впрочем, Гермионе было бы все равно, даже если бы они попытались — она ​​могла дать отпор, когда ей это было нужно! Для нее не имело значения, понимали ее сейчас люди или нет. Потому что, наконец, у нее было одобрение, которое она искала все это время — одобрение от самой себя. — Гермиона, эй Гермиона! Подожди! — услышала она настойчивы голос, зовущий ее, но прежде чем она успела развернуться, прямо перед ней выскочила девушка с длинными розово-золотыми кудрями. Остановившись, Гермиона скрестила руки. — Гордишься собой, Лаванда? — Чт. нет, нет! Конечно, нет! — девушка энергично помотала головой, теребя манжеты на рукавах. — Я хочу объяснить! Ты, наверное, думаешь, что это я всем рассказал, но это не так, клянусь! Мы можем где-нибудь поговорить наедине? Гермиона смотрела на нее мгновение, прежде чем пожать плечами. Лаванда потащила ее обратно через толпу слизеринцев, которые освистывали их и насмехались; когда они проходили мимо, Панси не бросила на Гермиону ни единого взгляда. — Сюда, — Лаванда провела ее в маленький заброшенный класс, расположенный в трех дверях от кабинета профессора Флитвика, в котором не было ничего, кроме классной доски и пары столов. Гермиона подошла к ближайшему, оперевшись на него спиной в ожидании. — Мне очень жаль, Гермиона, — тихо начала Лаванда и действительно так и выглядела, когда медленно прошла вперед и села на соседний стол. — Я не хотела никому рассказывать, поверь! Я хотел сохранить это при себе, но Парвати — она ​​начала задавать мне все эти вопросы; она сказала, что я веду себя странно, и продолжала донимать меня, что происходит, — сделав паузу, Лаванда склонила голову, глядя на разбитый пол под ее болтающимися туфлями. — Сегодня она загнала меня в угол в туалете для девочек. Я сказал ей, что ничего не могу рассказать, потому что это меня не касается! — ее взгляд сверкнул в сторону Гермионы. — Я правда хотела, чтобы у тебя была возможность поделиться с кем захочешь и когда захочешь, но Парвати была такой настойчивой, и клянусь, Гермиона, я проверила все кабинки в том туалете, я даже опустилась на колени, чтобы убедиться, что мы остались одни до того, как я рассказала ей… что слышал, как ты говоришь, что влюблена в девушку. Я сказала, что не знаю, в кого, и попросила ее держать это в тайне, но потом… — Лаванда громко всхлипнула, и Гермиона протянула руку, слегка погладив ее. — Все в порядке, не нужно извиняться! — серьезно сказала она, но Лаванда продолжала, словно не слыша ее. — А затем Панси вышла из кабинки, и я ничего не могла поделать! — прошептала она. — Мне так жаль! — Лаванда, не плачь, — Гермиона склонилась к ней, пытаясь говорить успокаивающим тоном, недоумевая, почему Лаванда так расстроена. — Это не так уж и важно. — Но это важно для меня! — воскликнула она, встречаясь с ней взглядом; глаза были полны слез. Единственный всхлип вырвался из ее горла, прежде чем она полностью замолчала; казалось, будто прошла целая вечность, а тени на стенах переместились ближе к западу, когда она снова заговорила. — У меня был старший брат… Его звали Нукс, знаешь, в честь Нукса Миристика, волшебного растения. Мои родители — производители зелий, отсюда и все наши имена. Неважно… Нукс был… ну, он не мог творить магию, и поэтому посещал эту магловскую школу в городе… Гермиона слушала ее, сидя тихо, как мышь; ее желудок сжался. — Над ним очень сильно издевались, потому что ему… нравился мальчик. Кто-то спер у него дневник и разоблачил его, — сделав паузу, Лаванда помолчала, прежде чем продолжить. — Он покинул этот мир, когда ему было шестнадцать; мне тогда было восемь. Он сделал это сам… потому что… потому что просто не мог больше выносить эту ненавсить. Когда я хотела сказать ему, что принимаю его таким, каким он есть, было уже слишком поздно, — хрипло закончила Лаванда, из ее глаз полились новые потоки слез, прежде чем она посмотрела на Гермиону. — О, ты, должно быть, считаешь, что я не в себе… — Нет, — прошептала Гермиона. — Даже не знаю, зачем я рассказываю тебе все это… возможно… возможно, я просто надеюсь, что смогу дать ему знать, сказав тебе, что я все понимаю — потому что я действительно понимаю; я хотела сказать тебе об этом раньше, но я была слишком… Все обрушилось на меня, и я… — Лаванда закашлялась, вытирая глаза — и в этот момент глаза самой Гермионы увлажнились. — Я просто не хочу, чтобы кто то пережил ту же боль, что и он, понимаешь? — наступила долгая пауза. — Я правда не хотела, чтобы так произошло… но я хочу, чтобы ты знала, Гермиона, что я на твоей стороне, обещаю, что поддержу тебя, даже если никто другой этого не сделает. — О, Лаванда… — Гермиона повернулась, и они обняли друг друга. — Твой брат так гордился бы тобой, — прошептала она ей в плечо. — И я уверена, что он знает, где бы он ни был, он знает, что ты всегда на его стороне! Гермиона отпустила ее, вытирая слезы рукавом мантии. — Что же касается меня, не переживай! Так или иначе, я тебе благодарна! — Гермиона слегка улыбнулась. — Это подтолкнуло меня наконец сказать правду, и я… я чувствую себя прекрасно; так что хватит извиняться, Лаванда, это не твоя вина, что Панси — безнадежный случай с нулевым сочувствием. — Знаешь, а ты действительно поставила ее на место, — сквозь слезы улыбнулась Лаванда. — Что ж, я бы не смогла этого сделать, если бы ты не узнала, — ответила Гермиона. — Спасибо, — добавила она, снова доведя Лаванду до слез.

***

— Через пару дней семестр официально закончился. Впервые после грандиозного разоблачения обитатели замка нашли, о чем еще можно поговорить, кроме «Грейнджер — лесбиянка» и «Грейнджер назвала Паркинсон сукой». Лениво развалившись на удобных креслах в факультетских гостиных, они пили горячее сливочное пиво и болтали о своих планах на Рождество. Некоторые, такие, как близнецы Уизли, испытывали терпение профессора МакГонагалл, репетируя странную балетную постановку на замерзшем Великом озере, и потеряли двадцать очков от своего факультета. Тем временем Гермиона и Драко проводили оставшиеся дни перед отъездом, ютясь в библиотеке, пытаясь откопать хоть какую-нибудь информацию о corpus deus, но безуспешно. — Если вдруг моя тетя решит зайти и забросить рождественские подарки, я у нее спрошу, — пробормотал Драко за ужином однажды вечером, набивая рот кусочками шоколадного маффина. Гермиона, сидящая рядом, крепче сжала вилку. — Ты смеешься! Она была бы способна выследить меня и убить за то, что я рассказала тебе о том, о чем, черт возьми, даже я не должна была знать! Я не хотела бы умереть на глазах у родителей за рождественским столом. — Весьма справедливо, — пожал плечами Драко. — Мне бы не хотелось поступать так с твоей семьей — твоя мама — ангел! — Я все еще считаю, что было очень мило с ее стороны пригласить меня на Рождество, чтобы присоединиться к семейной поездке в Америку, — сказал он, имея в виду письмо, которое мама Гермионы прислала в ответ, убеждая ее «взять с собой бедного мальчика, чтобы ему не пришлось проводить Рождество в одиночестве». — Я серьезно подумываю изменить свое мнение и начать убеждать тебя поехать. Знаешь, мы могли бы вызвать у Блэр немного ревности и все такое… В любом случае, мне очень любопытно посмотреть, из-за кого все это. — Нет! Я покажу тебе ее фото после Рождества, — Гермиона приподняла брови, стараясь не улыбаться — было так приятно говорить о Блэр открыто, не скрываясь и не шепча, более того, звучало так, будто она, Гермиона, имела хоть какой-то шанс вызвать в ней ревность. Узнав о ее новых отношениях, это было по-крайней мере немного утешительно. — Кроме того, — продолжила она, — ты передумаешь, как только мама попросит тебя взбить тесто для ее особенного рождественского торта. Ухмыляясь, Драко потянулся к последнему шоколадному маффину, лежавшему в бамбуковой корзине перед ними, и выдернул его из-под протянутой руки Эрни Макмиллана. — Разве ты не должен сидеть где-нибудь еще? — проворчал нахмурившийся Эрни, ожидая, пока корзина снова наполнится. Сказав наглое «нет», Драко снова повернулся к Гермионе. — Так какой план? Я, якобы, буду в полном расстройстве, а ты должна будешь вернуться, чтобы у меня было плечо, на которое я мог бы опереться? — Вроде того, — ответила Гермиона. — Мама будет упрекать меня за то, что я не взяла тебя с собой, но… — Привет, Гермиона, — проговорила Луна, останавливаясь рядом. — Профессор Дамблдор попросил меня передать это тебе. Она протянула Гермионе свернутый пергамент. Взгляд Гермионы метнулся на место Дамблдора за учительским столом, но оказалось, что оно все еще пусто. — Когда он дал его тебе? — поспешно спросила она. — Всего пару минут назад; встретила его в коридоре по дороге сюда, — объяснила Луна, усаживаясь между Драко и Эрни. — Он сказал что-нибудь еще? Покачав головой, Луна положила кусочек заварного пудинга на тарелку. — Ничего, кроме очень вежливой просьбы передать его тебе. — Хорошо, спасибо, Луна! — ответила Гермиона и многозначительно посмотрела на Драко. Развернув пергамент, она наклонилась к нему, чтобы они оба могли прочитать его содержание. «Мисс Грейнджер, Прошу Вас зайти ко мне в офис, как только закончите ужинать. Искренне Ваш А. Дамблдор P.S. Зубодробительные мятные леденцы — мои самые любимые на данный момент.» — Почему он рассказывает тебе о своих любимых конфетах? — прошептал Драко. — Похоже, старик и правда выжил из ума. — Нет, это не так! Это пароль, — сказала Гермиона и бросила на него быстрый взгляд, прежде чем подняться на ноги и, оставив свой ужин недоеденным, вышла из Большого зала. Уже пять минут спустя движущаяся винтовая лестница несла ее к двери из тополя, ведущей в кабинет Дамблдора. Она сделала пару глубоких вдохов, прежде чем решилась постучать, и насчитала две секунды перед тем, как спокойный низкий голос Дамблдора пригласил ее войти. Сердце бешено колотилось, Гермиона повернула дверную ручку и вошла внутрь. Она никогда раньше не была в кабинете директора, и это определенно было более впечатляюще, чем она даже могла представить: великолепная круглая комната с множеством серебряных инструментов, установленных на крошечных восьмиугольных столиках, расположенных по всей комнате. На стенах плотно друг к другу висели портреты предыдущих директоров и директрис, между ними оставалось лишь крошечное пространство, по которому Гермиона могла бы определить, что стены выкрашены в белый алебастровый цвет. На вершине небольшой лестницы, прямо напротив двери, стоял стол Дамблдора, который, как и эти бесчисленные столики, был заставлен инструментами, из которых Гермиона узнала едва ли два — вращающуюся башню и увеличительное устройство. Но что заставила Гермиону потерять дыхание — так это сотни и сотни книг в сияющих переплетах, стоящие на встроенные в стену от пола до потолка полках. Она почти застонала от разочарования, когда на нее снизошло откровение, что она никогда не сможет прочитать ни одну из них. Оторвав взгляд от книг, она еще раз осмотрела пространство перед собой, надеясь найти Дамблдора, но директора нигде не было видно. Она развернулась и тихонько выдохнула. Позади двери из золотой клетки божественный феникс наблюдал за каждым ее движением. Гермиона никогда не видела существа более великолепного, чем это мифическое создание с багровыми перьями и умными глазами. Из своих снов она знала, что и у другого Дамблдора он тоже был, и задалась вопросом, а не звали ли этого… — Фоукс, — услышала Гермиона. Вздрогнув, она развернулась, глядя Дамблдора, одетого в темно-синюю мантию, вышитую по краям золотыми звездами и сидящего за своим столом так, словно он был там все это время. — Здравствуй, Гермиона. — Добрый вечер, профессор Дамблдор, — ответила она, немного удивленная тем, что он обращается к ней по имени. Сделав неуверенный шаг вперед, она добавила: — Вы хотели меня видеть? — Да. Прошу, присаживайся. Он указал на стул напротив. Гермиона поднялась по маленькой лестнице и, усевшись, кашлянула. — Как твои дела? — улыбаясь, спросил Дамблдор. — Со мной все в порядке, спасибо, сэр, — проговорила она, не решаясь спросить его о том же. — Очень хорошо! Сегодня я встретил профессора Флитвика, и он, кажется, был очень впечатлен твоими проявлениями магических способностей, мягко говоря. Очень впечатлен! Глядя на свои колени, Гермиона не могла сдержать румянца, ползущего по ее щекам. — Однако, — тон Дамблдора немного изменился. — Я не могу сказать того же о профессоре Локонсе. Застигнутая врасплох, Гермиона приоткрыла рот — так в этом была причина, по которой она здесь? Не из-за Venor floccus или corpus deus, а из-за того, что она перестала посещать продвинутые уроки ЗОТИ, которые, как ни крути, были совершенно бесполезны? Она поспешно выдохнула, готовясь объяснить, почему она их оставила, но Дамблдор продолжил. — Я слышал, что на первом занятии с тобой произошел несчастный случай. Сжав губы, Гермиона мгновенно ответила. — Да, сэр. — Также, я слышал, что мадам Лестрейндж приложила исключительно большие усилия, чтобы тебе помочь. Полагаю, она сопроводила тебя в больничное крыло к мадам Помфри? Гермиона отвела взгляд к окну слева от нее. — Это правда? — спокойно спросил Дамблдор, и когда Гермиона заставила себя взглянуть на него, то увидела, что он смотрит на нее поверх своих очков-полумесяцев так, словно он точно знал, что происходит у нее голове, но из уважения хотел оставить решение рассказать правду за ней. — Не совсем, она отвела меня в сторону и сама вылечила, — тихо пробормотала Гермиона. Дамблдор склонился вперед. — Какой самоотверженный поступок с ее стороны. Не многие настолько удачливы, чтобы сказать, что Беллатрикс Лестрейндж вызвалась протянуть им руку помощи. Гермиона ничего не ответила. — Я знал ее еще одиннадцатилетней девочкой, — он откинулся на спинку стула. — Она всегда была сущим наказанием; никогда не делала ничего, что не сулило для нее огромной выгоды. И не думаю, что ошибусь, сказав, что за этим актом доброты стояло нечто большее. — Ей нужны сны, — признала Гермиона, внутренне решив пойти на полное сотрудничество. Она чувствовала, что нет смысла ходить вокруг да около, когда и так ясно, что Дамблдор уже все знал и был достаточно вежлив, чтобы позволить ей рассказать эту историю со своей точки зрения. — На летних каникулах я провела пару недель в поместье Малфоев. Именно там я впервые встретила мадам Лестрейндж. Она прибыла примерно в то же время, что и я, и, честно говоря, мы не… ну, не сказать, что я ей особенно понравилась и она очень открыто рассказала мне о своих чувствах. Через пару дней она заявила, что пересмотрела свои взгляды, и в качестве компенсации за свое поведение предложила научить нас — меня, Драко Малфоя, и Блейза — Окклюменции. Именно тогда она и узнала о моих снах, хотя до этого ей о них было неизвестно. Но она не особенно проявила к ним интерес и быстро вернулась к своим старым привычкам. Осенью мы пересеклись в «Трех метлах», но я отказалась с ней разговаривать по очевидным причинам; полагаю, в первую очередь именно из-за этого она подвязалась на роль правой руки профессора Локонса — чтобы получить доступ ко мне и моим снам, — закончила Гермиона, чувствуя, как жар на ее щеках усиливается, когда она упомянула заинтересованность Беллатрикс в ней. — Сэр, могу ли я спросить Вас кое-о-чем? — добавила она через некоторое время и, не дожидаясь ответа, заговорила. — Откуда Вы об этом узнали? Откуда Вы узнали о Venor floccus и… — Я все объясню позже, Гермиона, обещаю, но сейчас нам нужно сосредоточиться на вопросах, которые гораздо важнее в общей картине вещей, — мягко ответил Дамблдор, прежде чем продолжить. — Что произошло, когда Беллатрикс увела тебя из класса? Немного разочарованная, Гермиона пожала плечами. — Она рассказала мне о мультивселенной и прояснила, что на самом деле означают мои сны — что они позволяют мне видеть события, происходящие в альтернативной вселенной, — пояснила она, сжимая губы. — Но она ничего не сказала о том, как я их получила или почему они появились. — Но теперь, полагаю, их цель тебе известна, — сказал Дамблдор. — Ну… у меня есть общее представление, — Гермиона нахмурилась. Она не могла понять, почему этот человек знал обо всем, но все же вел себя так, будто не имел ни малейшего понятия, задавая ей все эти вопросы. Тем не менее, она решила подыграть. — После того, как я согласилась рассказать ей о своих снах, она устроила… Дамблдор поднял указательный палец. — Мне очень жаль, но здесь я должен тебя прервать, — сказал он. — Что сказала Беллатрикс о причине, почему ей так хотелось знать об этих снах? Гермиона почувствовала, как ее живот упал. — Она не рассказала. — Понимаю, — от тихого голоса Дамблдора ее живот свело. — Но она должна была сказать что-то, что убедило тебя рассказать ей о снах. Что это было? Румянец сошел со щек Гермионы в считанные миллисекунды. Она чувствовала себя невероятно глупо. Как она могла просто признаться, что согласилась помочь с чем-то, о чем не имела ни малейшего представления, и что позже могло обернуться кровавой бойней невинных существ только из-за чьих-то искаженных взглядов? До сих пор Гермиона даже не думала об этом. Возможно, все уже началось — может, поэтому Беллатрикс исчезла. Что, если кого-то уже убили? Тогда Гермиона становится соучастницей, она будет винована в чьей-то смерти! Она… — Гермиона? — голос Дамблдора вернул ее к реальности. Глаза в отчаянии расширились, она покачала головой. — Она ничего не сказала; я не знаю — я не понимаю, почему я… — она посмотрела на директора и, к огромному удивлению, увидела, что его губы изогнулись в горделивой улыбке, и он больше не подталкивал ее раскрыть свои причины. — Что случилось потом? — Я… — Ты сказала, что Беллатрикс что-то устроила. — Ах, да, — Гермиона откашлялась, решив оставить утопание в собственной вине и анализ странных реакций Дамблдора на потом. — Она устроила встречу с настоящим Venor floccus, а я… — она снова покраснела, вспоминая свою встречу с инкубом, и надеялась, ради всего святого, что уже об этом Дамблдор ничего не знал. — И он показал мне через гипноз, как это произошло. Если Дамблдор и знал, что она пропустила какую-то деталь, он никак этого не выказал. — Так что же ты выяснила? — При использовании Маховика Времени в параллельной вселенной, прошлая и настоящая версия меня увидели друг друга, в то же время я использовала Маховик, который профессор Флитвик одолжил мне здесь, в нашей вселенной. Из того, что я поняла по объяснению Venor floccus, кто-то, как он предположил, кто-то с другой стороны устроил это специально, чтобы нарушить ткань времени. Это сделало ее изменчивой, и стало возможно создать временную петлю, которая поместила шестую область в мой разум. — Любопытно, — пальцы Дамблдора начали барабанить по единственному свободному пространству на столе между, которое оказалось крошечным квадратом перед ним. — Не буду больше тебя мучать — после этого, полагаю, он потчевал тебя рассказами corpus deus. Я прав? Гермиона откинула голову и ответила только после того, как прошла первая волна потрясения. — Не совсем. Пальцы Дамблдора остановились. — Ну, если ты не против, чтобы я дал ключ к разгадке, я… — Конечно, нет! — Гермиона оборвала его и тут же прижала ладонь ко рту, но директор отмахнулся от ее смущения, улыбнувшись. — Хорошо, но прежде чем я начну, Гермиона, я хотел бы попросить тебя об одолжении, которое позволит мне рассказать всю историю, не прерываясь. Я стар и могу забыть о важных моментах, если отвлекусь. У тебя будет достаточно времени, чтобы задать все вопросы, которые захочешь, после того, как я закончу, — он склонил подбородок, его глаза сверкнули умом. Гермиона кивнула, чертовски хорошо понимая, что директор ни о чем не забудет, а лишь хотел вежливо дать ей знать, чтобы держать язык за зубами и не задавать вопросы, потому что, рано или поздно, он все равно ответит на них. — Ну, если мы все решили, — он выпрямился и наклонился ближе к столу. — Начнем с самого начала. Гермиона сложила свои вспотевшие ладони на коленях, ее глаза были сосредоточены исключительно на синих глазах напротив. — Беллатрикс не ошиблась в своих догадках, мы действительно живем в мультивселенной — каждая возможность, которая не срабатывает здесь, всегда срабатывает где-то там. В Бесконечности, — открыл Дамблдор. — Краеугольным камнем является концепция инь и янь — не может быть зла без добра, но и наоборот быть не может — нет добра без зла. Существует равное соотношение вселенных с удачной или менее удачной судьбой, которую нельзя изменить. Некоторые вещи обязательно должны произойти, независимо от их природы, и ни один человек не должен вмешиваться в законы вселенной, к которой он или она не принадлежит. — Однако некоторые из нас слишком ослеплены властью или остальными мелкими соблазнами, чтобы понимать, где проходит граница. — Вселенная, которую тебе выпала честь посетить во сне, — это та, в которой судьба повернулась удачно, что, кажется слишком неудачным некоторым людям, — именно поэтому были созданы временные петли, не одна, а две, — сказал Дамблдор перед тем, как сделать паузу, как бы проверяя способность Гермионы держать рот на замке, в которой практически зудело от невозможности задать десятки вопросов, начавшись возникать в ее голове с тех пор, как директор заговорил, но она продолжила прикусывать щеку изнутри, чтобы сидеть молча. — Но я забегаю немного вперед, — продолжил Дамблдор. — Полагаю, что было бы разумнее сперва вернуться к Гонтам. Гермиона машинально кивнула. Она вспомнила, как читала о Гонтах в Справочники Чистокровных Волшебниках в первый год обучения. Эта семья принадлежала к Священным Двадцати Восьми, и ее члены были прямыми потомками Салазара Слизерина. Было известно, что они отдавали предпочтение бракам внутри семьи, чтобы «сохранить чистоту крови» и способность говорить на Парселтанге. — Полагаю, тебе известна их история, — сказал Дамблдор. — От знаменитого Салазара Слизерина до Гормлайт Гонт и Изольды Сэйр, одной из основателей школы чародейства и волшебства Ильверморни. Также, полагаю, тебе менее известно об их последних потомках, Марволо и его детях Меропе и Морфине. Если не считать того, что их имена были указаны в генеалогическом древе в книге, Гермиона, и впрямь, ничего о них не знала. — Тогда позволь мне пролить немного света на их судьбу, — Дамблдор поправил очки еще выше. — Версии трех последних членов семьи Гонтов, которые существовали в нашем измерении, ничем не отличались от версий из другого. Несмотря на то, что они жили в нищете, в маленьком грязном коттедже, в котором не было ничего от прежней их славы, обе семьи оставались гордыми, высокомерными и полными предрассудков, полагая, что их кровь ставила их выше остальных. Марволо и Морфин были жестоки по своей природе. Оба никогда не покидали свой коттедж, за исключением пары шагов от их сада. Меропа же была другой. Являясь женщиной, она не получала в доме равного отношения и с ней обращались, как с простой рабыней. И, хотя обе версии Меропы никогда не волновали блеск их фамилии или их статус, Меропа с той стороны приняла решение, благодаря которому была создана наша собственная вселенная. Вселенная, в которой она так и не реализовала свою губительную идею. Дамблдор грустно улыбнулся. — Меропа безумно влюбилась в сына сквайра Тома Риддла. Желудок Гермионы перевернулся, и ей пришлось приложить всю свою силу воли, чтобы сдержать резкий выдох. Директор сознательно опустил подбородок, прежде чем продолжить. — Однако, из-за многих лет инбридинга, милая девушка не обладала внешностью, способной привлечь обаятельного Тома. Это была печальная безответная любовь, пока… пока не произошла череда несчастных случаев, и Меропа, освободившаяся от пристального надзора Марволо и Морфина, которым пришлось пробыть некоторое время в Азкабане за нападение на служащего Министерства одним летним днем, смогла воспользоваться своей магией. Вынув палочку, Дамблдор вызвал две фарфоровые чашки, наполненные дымящейся янтарной жидкостью — одну перед Гермионой, а другую перед собой. Тихо пробормотав «спасибо», Гермиона посмотрела на него. — Она устроилась горничной в их особняк, — продолжил Дамблдор, отпивая чай. — Готов поставить все свое годовое жалование на то, что в первый день же ее руки добрались до его чашки, и бедный парень выпил любовное зелье вместо утреннего кофе. В тот же день они сбежали. Вскоре после этого, когда Том все еще находился под действием зелья, они зачали ребенка. Теперь я могу только предполагать, однако, не думаю, что так уж далек от истины, если скажу, что влюбленная Меропа, жаждавшая настоящей любви без использования магии, и в то же время надеющаяся, что Том никогда не оставит женщину, вынашивающую его ребенка, перестала поить его зельем. К несчастью для нее, как только Том пришел в себя, он бросил беременную Меропу и вернулся к своей невесте и семье в Литтл-Хэнглтон. Стараясь не плакать, Гермиона быстро отхлебнула чай, смутно ощутив аромат ромашки. Вся ситуация безответной любви была ей слишком знакома, и, несмотря на сомнительную нравственность ситуации, она испытывала к женщине определенное сочувствие. Дамблдор был достаточно тактичен, чтобы отвести взгляд к окну, и она поспешно вытерла глаза. Затем он продолжил. — Отчаянно нуждаясь в золоте, брошенная Меропа продала семейную реликвию, медальон Слизерина, и получила ровно столько галеонов, чтобы пережить беременность. Когда пришел срок, она отправилась в маггловский приют, где родила здорового мальчика, которого хотела назвать Томом Марволо Реддлом. Через несколько часов она умерла. Сглотнув ком в горле, Гермиона сначала подумала, что смерть Меропы можно было легко предотвратить с помощью магии, но затем ей пришла в голову мысль о возможности того, что горе, через которое она прошла, могло быть настолько велико, что заблокировало ее способности — учитывая, что Меропа всю жизнь использовала магию, ее отсутствие должно было сделать борьбу за жизнь вдвое труднее. Дамблдор кашлянул. — Ни Гонты, ни Реддлы не отправились на поиски своего наследника, и мальчик остался воспитываться в приюте, не зная абсолютно ничего о своем происхождении, кроме необычного второго имени, которое ему дали при рождении. Гермиона стало интересно, знал ли Марволо что-нибудь о том, что стал дедушкой полукровки, но она не стала спрашивать, решив, что Дамблдор все равно доберется до этой части позже. — С самого раннего возраста было ясно, что Том унаследовал лучшее от каждого из своих родителей, — продолжил он. — Привлекательность отца и магические способности матери. Когда он достиг положенного возраста, другой Альбус Дамблдор лично посетил приют, где жил Том, чтобы доставить ему письмо о зачислении в Хогвартс. От попечителей он узнал, что Том был очень проблемным ребенком и у него не было друзей, потому что другие дети боялись его. Погрузившись в свои внутренние мысли, Дамблдор замолчал. Гермиона не осмелилась ничего сказать и тихо ждала, когда он снова заговорит. — Когда Том поступил в Хогвартс, он быстро приобрел популярность и был окружен студентами, восхищавшимися им за его обаяние и выдающиеся магические способности. Одноклассники, профессора — все любили его. Казалось, что, наконец, он нашел место, которое мог бы считать домом и оставил свою любовь к издевательствам над более слабыми. — Но это было не так, — соскользнули слова из уст Гермионы. Кивнув, Дамблдор отставил чашку ближе к непонятному шестиугольному предмету слева от него. — Он лишь проявлял особую осторожность, чтобы его не поймали, но я — другая версия меня внимательно следил за ним все семь лет, — пояснил он. — Незадолго до выпуска Том попросил профессора Диппета, который в то время был директором Хогвартса и испытывал к мальчику глубокую симпатию, занять пост преподавателя, но Армандо отказался из-за отсутствия у Тома опыта и предложил ему подать заявление повторно через пару лет. Воспользовавшись этим советом, после выпуска Том покинул страну, и никто о нем не слышал на протяжении нескольких лет. — Тем временем Армандо вышел на пенсию, а другой Дамблдор занял пост директора. Том пришел к нему и снова попросил должность предподавателя — профессора ЗОТИ, если быть точным, — но он также отказал ему, хотя и по совершенно другим причинам. Лоб Дамблдора еще немного нахмурился. — Видишь ли, другой Альбус Дамблдор, точно как и тот, которого ты можешь наблюдать перед собой, обладает талантом, осмелюсь сказать, видеть истинную природу людей, как бы они ни пытались ее скрыть. И он заметил — еще тогда распознал это в том маленьком мальчике, сидящем в обшарпанной спальне приюта много лет назад, — что тот обладал любовью к темным искусствам, такой страстной и такой опасной, которой он не желал, чтобы обладал и передавал в юные, легко вводимые в заблуждение умы детей ни один преподаватель в Хогвартсе, — тон Дамблдора стал холодным, и он сделал небольшую паузу, прежде чем продолжить. — Излишне говорить, что Том не был доволен этим решением и не расстался с Дамблдором в добрых отношениях. В считанные дни он получил бесчисленное количество гораздо более прибыльных предложений о работе от Министерства, но он, что шокирует, занял должность менеджера по продажам в «Боргин и Беркс». Гермиона почти фыркнула. Она нисколько не удивилась; конечно, Реддл нашел работу, которая могла приблизить его к темной магии. — Прошел год, и, как и после окончания школы, Том уволился и исчез, хотя и на гораздо больший период, чем в прошлый раз. И именно тут, дорогая Гермиона, история действительно начинается. Сердце ёкнуло, Гермиона заерзала на стуле. — Но, опять же, старый дурак слишком торопится — прости меня, — мягко сказал Дамблдор. — Я считаю необходимым вернуть нас еще раз в 1942 год, чтобы ты могла лучше понять, чем я собираюсь с тобой поделиться, — объяснил Дамблдор. — Как я уже упоминал, Тома любили многие, но профессор Гораций Слизнорт, глава факультета Слизерин и профессор зельеварения, проявлял к нему особый интерес. Он был из тех, у кого был нюх на людей, которых ожидало великое будущее, и ему нравилось держать их поблизости ради личной выгоды. Оставаясь наедине, он утверждал, что Том был сыном, которого у него никогда не было, и молодой человек не отвечал ничем иным, хотя я сомневаюсь, что его чувства когда-либо были искренни. — Однако он знал, что было выгодно встать на сторону Горация, и, по правде говоря, он пользовался этим в течение всего упомянутого 1942 года. Зная, что может довериться Горацию, зная, что он никогда не предаст его и не будет никому распространяться об их личных беседах, он использовал всю свою лесть и обаяние, чтобы вытащить из наивного профессора информацию, которая навсегда изменила судьбу всего волшебного мира. — О чем он хотел узнать? — выпалила Гермиона, несмотря на свое обещание хранить молчание. Дамблдор посмотрел ей в глаза. — Крестражи, — медленно ответил он. Нахмурившись, Гермиона склонила голову набок. Никогда в жизни она не слышала о крестражах, и это ее странно беспокоило, потому что она просмотрела почти каждую книгу в библиотеке Хогвартса. — Не переживай, что ты понятия не имеешь, что это такое, — сказал Дамблдор, словно читая ее мысли. — Немногие о них знают. Крестражи — не то, на что следует обращать свое внимание или вообще об этом знать. Это самые отвратительные, самые непонятные предметы черной магии, которые любой человек, достаточно безумный, мог когда-либо создать, — медленно добавил он, заставляя волосы Гермионы встать дыбом. — Чтобы сделать крестраж, нужно совершить убийство, а затем совершить отвратительный ритуал, которым, прости, я бы предпочел с тобой не делиться, чтобы избавить от кошмаров. Дамблдор встал из-за стола и подошел к окну, источающее лишь чистую тьму. Гермиона повернулась на стуле лицом к нему. — Сэр? Дамблдор грустно взглянул на нее, прежде чем продолжить: — Убийство — это крайний акт зла, то, что разрывает душу на части… Крестражи — это объекты, в которые встраиваются части расколотой души, чтобы достичь бессмертия. Том Реддл, однако, расколол свою душу не один раз, а семь, совершив наиболее значимые убийства, чтобы создать семь крестражей, — безапеляционно сказал он, и живот Гермионы сжался. — Он тщательно выбирал своих жертв… Попутно пытаясь найти предметы, достойные нести частички его души. Глубоко вздохнув, директор полностью развернулся к ней. — Том всегда боялся смерти и готов был сделать все, каким бы темным ни был его поступок, чтобы достичь бессмертия. Полагаю, выживание было его основной целью; однако, изорвав свою душу столько раз, он стал еще более склонным к темным мыслям и стал одержим господством над миром только из-за своей страсти причинять боль, единственное чувство, которое он когда-либо знал. В его разуме не было осознанности, и он совершил невероятное количество преступлений на своем пути к власти — в одиночку или с помощью, поначалу, небольшого круга последователей — последователей, к которым принадлежала и Беллатрикс Лестрейндж с тех пор, как ей исполнилось всего семнадцать. Гермионе стало плохо, когда она начала складывать одно с другим. — Она была его самой верной слугой, — продолжил Дамблдор. — Как и многие другие, она попалась на его историю — обещание мира, в котором волшебникам больше не нужно будет скрываться, а чистокровные снова станут превосходить всех остальных. Он пообещал поставить маглов и полукровок на их законное место и сделать их ниже «грязного рода домашних эльфов». Конечно, он никогда не упоминал о своем собственном статусе крови; да даже если бы он это и сделал, не думаю, что Беллатрикс это бы волновало. Дамблдор остановился перед Гермионой, глядя на нее почти сочувствующим взглядом. — Она влюбилась в него. Живот Гермионы сжался от внезапной боли. — Но ее любовь не была нормальной, — продолжил Дамблдор. — Она была одержимой и нездоровой; она делала для него ужасные, отвратительные вещи, несмотря на то, что они никогда не смог бы ответить на ее чувства. Однако, несмотря на то, что он был неспособен испытывать какие-либо эмоции, близкие к любви или дружбе, Том очень ценил преданность Беллатрикс. Он научил ее магии такой темной, что даже я не могу думать о ней, — сказал Дамблдор, медленно возвращаясь к своему столу и снова присаживаясь на деревянный стул. — Полагаю, с остальным ты знакома — первой войной волшебников и историей о маленьком Гарри Поттере; ты должна была узнать об этом от другой Гермионы, — волшебник выдохнул, прежде чем перейти к дальнейшим объяснениям. — Во время попытки убить маленького Гарри, лорд Волан-де-Морт, как он начал называть себя, недооценил силу материнской любви и, пораженный своим собственным заклинанием, исчез, и все волшебное общество сочло его мертвым. Это положило конец войне. Большинство последователей Волан-де-Морта, включая Беллатрикс, были арестованы. Хотя многие из них обвиняли в своих преступлениях влияние проклятия Империус, Беллатрикс гордо отстаивала свои действия и никогда не отрицала своей верности Волан-де-Морту даже перед лицом власти. Она была приговорена к пожизненному заключению в Азкабане вместе со своим мужем Родольфусом. Заключение ослабило ее рассудок, из-за чего она утратила все границы, и многие стали бояться ее так же, как и самого Волан-де-Морта, пока… Дамблдор внезапно прервал свой монолог. — О, но не думаю, что ты уже заглянула так далеко. — Пока… — прохрипела Гермиона, прежде чем откашляться. — Пока что? Что с ней случилось? Но Дамблдор лишь покачал головой. — Со временем ты и сама узнаешь. Нам пора перейти к той части, где оба наших мира столкнулись. Гермиона подумывала начать спорить, но в конце концов отбросила эту идею и откинулась на стул, стараясь не хмуриться и не складывать руки; в любом случае, глупо переживать о Беллатрикс. Какая разница, умерла она в Азкабане или нет? Одна, в окружении дементоров… «Она это заслужила. Нет, такого обращения никто не заслужил. Но она да! Нет…» — После поражения Волан-де-Морта, — голос Дамблдора прервал ее внутренний спор, — то, что осталось от него, было всего лишь призрачной оболочкой, поддерживаемой крестражами. Позже, когда он вернул свое тело с помощью еще более темной магии, он больше не хотел полагаться исключительно на крестражи из страха вернуться к тому несчастному существованию, которое ему уже довелось испытать. Он углубился в темную магию и узнал о нашем знаменитом corpus deus. Придвинувшись краю стула, Гермиона ощутила, как бешено колотится ее сердце в груди. — Corpus deus, Гермиона, эквиваленты крестражей, — объяснил Дамблдор. — Точные копии объектов, существующих в параллельной вселенной, но все еще свободные от магии. Они были созданы в то же время, что и их близнецы, и только они могут служить потенциальным порталом для частицы души. У Гермионы перехватило дыхание. — Вы хотите сказать, что… Волдеморт пытается проникнуть в наше измерение? Дамблдор глубоко вздохнул. — Он провел много лет в поисках правильной вселенной, используя темную магию, настолько грязную, что она еще сильнее испортила то, что от него осталось, и, боюсь, ему удалось найти идеальную. Ему нужна была вселенная, в которой он никогда не существовал. Где его мать, Меропа, никогда не давала Тому Реддлу-старшему приворотное зелье, и где она умерла из-за разбитого сердца одна в своем обветшалом доме. Гермионе понадобилась секунда, чтобы осознать ужасающие известия. — Тогда… Беллатрикс… она ему помогает? — В каком-то смысле, — Дамблдор склонил голову набок. — Хотя и не напрямую — я могу лишь догадываться, но, думаю, что она получает приказы от третьей стороны — вряд ли она имеет представление о том, кто на самом деле стоит за всем этим; тем не менее, она посвятила жизнь поиску corpus deus, веря, что она помогает строить новый мир — тот самый мир, который Волан-де-Морт обещал в своей собственной вселенной. Гермиона прикрыла рот рукой, прежде чем выпалить: — Но мы должны сообщить об этом! Прямо сейчас, если она… — ее слова замерли, как только она осознала, насколько глупо это звучит. — Мы могли бы, Гермиона, — терпеливо ответил Дамблдор. — Но, полагаю, что Министерство не придаст большого значения нашим заявлениям. Нельзя забывать, что Лестрейндж — одна из самых уважаемых фамилий в волшебном сообществе. Нашего слова против их никогда не будет достаточно, учитывая отсутствие материальных доказательств. — Но ведь должно быть что-то, что можно сделать! — потребовала ответа Гермиона. — Что, если бы мы нашли все corpus deus до нее и… о нет! Обе руки Гермионы вцепились ей в волосы, глаза расширились от ужаса. — В чем дело? — спросил Дамблдор. — У нее уже есть один, — в отчаянии выпалила Гермиона. — Я отдала его ей! Она хотела узнать о моих снах и venor floccus, поэтому я отдала ей свой дневник, в котором я продолжал записывать все подобные сны! Только на следующий день Venor floccus сказал мне, что дневник был одним из corpus deus. О боже… На ее глаза навернулись слезы. — Что я наделала… Волан-де-Морт… — Гермиона, — Дамблдор протянул руку. — Переход возможен только со всеми восемью — да, с восемью предметами вместе. Один или даже семь никогда не позволят ему пройти. Ты не сделала ничего плохого, даже наоборот, — он улыбнулся, и смущенная Гермиона хотела спросить, откуда он знал о точном количестве предметов и о том, что такого хорошего в том, чтобы помочь Беллатрикс совершить непреднамеренное убийство, но не получила и шанса. — Что касается твоего дневника, corpus deus, он, должно быть, близнец того, которым обладал Том Реддл в своей вселенной — дневник, который Гарри Поттер проткнул клыком василиска на втором курсе. Гермиона закусила губу. — Но почему из всех именно я наткнулась на него? И почему дневник, изготовленный несколько десятилетий назад, можно было купить в практически современном магазине? — сделав паузу, чтобы перевести дух, ее взгляд на секунду задержался на мудром лице Дамблдора. — Это не может быть совпадением. Директор ответил на ее вопросы простым подергиванием губ. Вокруг них воцарилась тишина, во время которой Гермиона допила остатки холодного чая и, пристально всматриваясь в лицо Дамблдора, погрузилась в свои мысли. Возможно ли, что за обеими петлями времени стоит директор? Мог ли о… — Позволь мне спросить у тебя кое-что, — снова начал Дамблдор, когда она поставила чашку обратно на стол. — После того, как ты передала дневник Беллатрикс, сны прекратились? — Да сэр. — Это очевидно, — он почесал в затылке. — Уверен, что они появятся снова, как только любой из corpus deus окажется поблизости. Переместившись, Гермиона спросила: — Все ли предметы делают то же самое? Вызывают сны? — Я так считаю. Закусив губу, она некоторое время боролась с собой, прежде чем спросить. — Сэр, Вы знаете, кто создал эти временные петли? Почему-то от ее вопроса лицо Дамблдора дрогнуло. — Да, — медленно ответил он. Желудок скрутило, руки Гермионы сжали ткань ее мантии. — Это были Вы? На его лице возникла печальная улыбка. — Ты очень умная ведьма. Косвенное признание заставило Гермиону потерять дыхание. — Но почему? Почему Вы это сделали? — спросила она после минутного молчания. — Не сердись на меня, Гермиона, — проговорил Дамблдор голосом, полным вины. — У меня были свои причины. — Я в этом не сомневаюсь, но почему я? — в уголках ее глаз выступили слезы. — Я всего лишь подросток, у меня не было бы ни шанса против Волдеморта или Беллатрикс! — О, но у тебя огромные шансы! — твердо сказал Дамблдор. — Но как? — Ты мне доверяешь, Гермиона? — Узнав об этом, я не совсем в этом уверена, — возразила она, прежде чем успела остановиться. Это рассмешило Дамблдора. — Хорошо, я это заслужил, — кивнув, он поправил очки на носу. — Но поверь, я знал, что делаю, когда выбрал тебя. — Вы тоже Venor floccus, не так ли? — Гермиона больше утверждала, чем спрашивала. Затем ее глаза расширились, когда она сложила еще один кусочек головоломки. — Так же, как и Альбус Дамблдор из другой вселенной. — Не думаю, что когда-либо раньше меня так впечатлял любой другой ученик. Гермиона не смогла усидеть на месте и вскочила на ноги. — Лучше бы это было сном, — выдохнула она, лихорадочно проводя руками по волосам. — Но как вы…? — Это очень сложный процесс для объяснения, и, боюсь, у нас не так много времени. Вздохнув, Гермиона покачала головой. — Почему это все происходит со мной? Простите меня за дерзость, но я не думаю, что Вы вообще знали, что делаете! В смысле, что я должна сделать?! Я даже не могу творить невербальные заклинания, тогда как Беллатрикс, вероятно, знала, как вызвать Fiendfyre с двенадцати лет! — С четырнадцати, — поправил ее Дамблдор. — Я лично был этому свидетелем. — Отлично! — Гермиона взмахнула рукой. — Просто выслушай меня, — примирительно сказал он. — Я прошу еще десять минут твоего времени, чтобы объяснить остальное. Гермиона немного колебалась, прежде чем откинуться на спинку стула и обхватить себя руками. Она понятия не имела, как этот другой Дамблдор собирался оправдывать свои действия. Она всегда думала, что он самый умный человек на свете, но то, что он натворил, было огромным — огромным бардаком, из которого она не знала, как выбраться. — Спасибо, — сказал он, украдкой встретившись с ее нахмуренным взглядом. — Хотя, вероятно, ты и права, говоря, что у тебя немного меньше опыта в магии, чем у Беллатрикс, помни, что война — это не только сила. — А что же тогда? — фыркнула Гермиона. — Например, ум? Могу Вас заверить, сэр, Беллатрикс намного умнее меня, как бы больно мне ни было это признавать. Кроме того, такая жестокая природа дает ей еще одно преимущество. Ее не волнует, сколь многие люди пострадают в процессе — я же, со своей стороны, страдаю; я боюсь за свою семью и друзей… Во мне нет ничего, что могло бы помочь мне ее превзойти. — Поверь, в тебе есть определенные качества, которые дают преимущество, — заметил Дамблдор. — И какие же? — Добросердечность, доверчивость, проницательность — нет, не смейтесь, позволь мне донести до тебя, что это продвинет тебя гораздо дальше, чем способность использовать Fiendfyre* с самого раннего возраста. — Это абсурд! — Гермиона покачала головой. «На каждой войне доброта — это первое, что нужно отбросить. — Быть может, именно поэтому войны вообще происходят, — заметил Дамблдор. Она закрыла лицо руками и ей пришлось сделать пару глубоких вдохов, прежде чем снова взглянуть на Дамблдора. — Итак, Вы предлагаете просто стоять, улыбаться и говорить, что я все прощаю, пока Беллатрикс пытается попасть в меня Авадой Кедаврой после того, как я помогу ей заполучить все corpud deus, которые, как сказал мне Venor floccus, являются моим приоритетом номер один? — Да, за исключением первой части. Гермиона посмотрела на него так, как будто он сошел с ума — в этот момент она даже не стала спорить. — Вы же не серьезно! — Я очень серьезен! — успокоил ее Дамблдор. — Я выбрал тебя, Гермиона, и мне очень жаль, что это произошло без твоего согласия, но, поверь, если бы Том не вмешивался во время, я бы никогда не вмешался намеренно в твою судьбу, которая, тем не менее, уже изменилась с тех пор, как он нарушил ткань времени задолго до меня. И хоть я и не могу рассказать тебе, как и почему я знаю, что ты самый подходящий человек для этого дела, я хочу, чтобы ты верила мне, когда я говорю, что так и есть. «Как всегда! Никто ничего не рассказывает, но ожидает, что я буду плясать под их дудку» — проговорил голос в ее голове. — Думаю, Вы переоцениваете меня, сэр. Кроме того, наверняка есть сотни других ведьм и волшебников с такой же проблемой доброты, как и я, — заметила Гермиона. — Почему бы не выбрать их? — Однажды ты поймешь. Может, не сегодня и не завтра, но поймешь. Даю тебе слово. Гермиона глубоко вздохнула. — Тогда я хотела бы услышать, сэр, что Вы предлагаете — как моя помощь Беллатрикс может помешать Волан-де-Морту попасть сюда? В этом нет никакого смысла. Если мне действительно нужно что-то сделать, почему бы не поискать их самостоятельно или с вместе с Вами? Думаю, ты знаешь о них гораздо больше, чем Беллатрикс. — Я польщен, — улыбнулся Дамблдор. — Однако этот мир спасать не мне. — А что насчет настоящего профессора Дамблдора, я имею в виду, профессора Дамблдора из моего мира? — Его усилия усложнили бы вещи больше, чем ты можешь себе представить, — объяснил он, перемещаясь и наклоняясь вперед. — Не думаю, что у меня осталось много времени, поэтому я хочу, чтобы ты очень внимательно выслушала все, что я собираюсь сказать дальше. Если мы хотим помешать лорду Волан-де-Морту пересечь границу между мирами, нет иного выхода, чем делать так, как я скажу. Когда ты вернешься завтра утром домой, я хочу, чтобы ты сразу же начала собирать вещи. Наступит день, я не знаю когда, может быть, через неделю, через месяц или, возможно, через целые годы, но Беллатрикс свяжется с тобой снова. Тебе нужно будет ее выслушать! — Нет! Пожалуйста, сэр, не заставляйте меня больше видеть ее! — умоляла Гермиону, но Дамблдор ее проигнорировал. — Собери все; свои сбережения — и золото, и маггловские деньги — удостоверение личности и паспорт, зелья, книги, одежду, палатку… вещи на любой случай, состояние и погоду, — помедлив, Дамблдор наклонился еще ближе. — Очень важно, чтобы ты все это подготовила, Гермиона! — твердо подчеркнул он. — И когда она действительно свяжется с тобой, я хочу, чтобы ты сказала ей именно то, что я сейчас скажу.

***

— Другой Дамблдор просто задница! Он сумасшедший мерзавец, вот кто он! — рявкнул Драко. — Если он хочет убить какого-то сумасшедшего, то почему бы ему самому этого не сделать? Он буквально манипулирует подростком — к тому же своим собственным учеником — чтобы он выполнял работу, которую вместо этого следует поручить властям. Это прямое нарушение— без обид, ты и сама это знаешь. Драко приподнял брови. — Не поддавайтесь на это дерьмо о том, что твоя семья, якобы, находится в опасности! Ты не обязана ничего делать, понятно? Прикусив язык, Гермиона отвернулась к окну купе, наблюдая, как поток снежинок быстро пролетает мимо, пока Хогвартс Экспресс мчится к Лондону, увозя их домой на Рождество. Она провела последний час путешествия, рассказывая Драко обо всем, что Дамблдор сказал ей вчера, и его единственной реакцией были нападки на рассудок директора, в то же время игнорируя часть, касающуюся его тети Беллы так, словно он не заметил, что Гермиона ее вообще упоминала. Впрочем, нельзя сказать, что она была сильно против; в конце концов, Гермионе и самой было неловко говорить с Драко о Беллатрикс в любом контексте. К счастью, споры о том, был ли Дамблдор неуравновешенным или нет, длились только до тех пор, пока они не достигли станции, потому что у них не было больше времени говорить ни о чем, кроме стратегии, как эту станцию покинуть. — Давайте пройдемся еще раз, — сказала Гермиона, вставая на ноги и закидывая до смешного тяжелый рюкзак через плечо, когда поезд начал замедляться. — Я иду первой. Подожди три или четыре минуты, а потом уходи. А я тем временем сделаю все возможное, чтобы увести родителей подальше. — Как захватывающе, — съязвил Драко, собирая вещи, и ухмыльнулся, когда Гермиона посмотрела на него. — Моя мама не должна видеть нас вместе! — попыталась подчеркнуть она, жестикулируя обеими руками. — Я ее знаю — она ​​непременно попытается затащить тебя к нам в гости или, что еще хуже, потребует встречи с твоими родителями. А этого не должно произойти. Никогда! — твердо закончила Гермиона, пытаясь сохранить равновесие, когда поезд остановился с резким толчком. Она сняла пальто с крючка у двери и, накинув его на левое предплечье, развернулась к уже улыбающемуся Драко. — С Рождеством, Грейнджер, — сказал он. Вздохнув, Гермиона опустила плечи. — И тебя с Рождеством, Драко, — улыбнулась она. Крепко обняв его, она почувствовала, как его руки касаются ее талии, и крепко зажмурилась, поймав себя на мысли, что сейчас она представляет в своих объятиях кого-то другого. Как тупо! Отстранившись, она неловко похлопала Драко по плечу, прежде чем позволить своей руке соскользнуть и, не глядя на него, присоединилась к потоку веселых студентов, вытекающих из поезда к своим семьям, ожидающим их на туманной станции. Гермиона потупила взгляд и неохотно двинулась вперед. Она чувствовала невероятную тревогу по поводу воссоединения с родителями; узнав о том, что мама бросила ее в какой-то момент жизни, и что ее отец подкатывал к Блэр, она не знала, какой будет ее реакция; более того, когда только она думала о том, сколько лжи ей самой пришлось выдумать, чтобы отказаться от семейной поездки… Как, черт возьми, она сможет посмотреть им в глаза? Это была плохая, плохая идея! Она не должна была никуда уезжать; ей следовало остаться в Хогвартсе! Но было уже поздно. Колючий ветер на только что умытой дождем платформе едва успел взъерошить волосы Гермионы, как она оказалась в сильных объятиях женщины, знакомо пахнущей жасмином. — Гермиона, дорогая! — Мама… В тот самый момент невыразимые опасения, которые мучали Гермиону в течение этих долгих недель, рассеялись, как слабые облака. Она была дома. Не имело значения, что случилось в прошлом, действительно не имело значения. Сейчас мама ее любила, и это было самым главным. Руки Гермионы поднялись, обвиваясь поверх плаща матери, и с таким же нетерпением ответили на объятия, невероятная тяжесть свалилась с ее сердца. — Боже мой, я так по тебе скучала! — услышала Гермион, и когда ее щека смялась под интенсивностью поцелуя, ее взгляд метнулся влево и замер ни на ком ином, как стоящей рядом Нарциссы Малфой, которая наблюдала за ними с самым заинтересованным выражением лица, которое она когда-либо обращала к Гермионе. Конечно, момент был слишком эфемерным; как только их глаза встретились и Гермиона послала в ее сторону нерешительную улыбку, ведьма тут же отвела взгляд. Ее бледное лицо приобрело свое обычное надменное выражение, и, притворившись, будто даже не заметила Гермиону, она повернулась, глядя поверх голов учеников, выбегающих из поезда. Гермиона вспомнила, что должна торопиться. Широко улыбнувшись и чувствуя непонятную радость от того, что Нарцисса Малфой стала свидетельницей момента, когда ее кто-то любил, а не унижал, она взяла свою мать за руку и потащила со станции настолько быстро, насколько позволяла переполненная платформа. — Почему ты не одета, дорогая? Ты замерзнешь насмерть! — обеспокоенно сказала мама, натягивая на нее пальто, все еще перекинутую через плечо Гермины. — Ну, стоянка ведь недалеко отсюда, а раз в машине и так равно будет тепло, я не увидела в этом необходимости; кроме того, я голодна, так что пошли! — сказала Гермиона, увлекая ее прочь с еще большим рвением. — Я была слишком взволнована, чтобы есть, и теперь чувствую себя так, будто не ела уже несколько дней! Именно это заставило Джин Грейнджер ускорить шаг. Они благополучно вышли с платформы к своей угольно-черной Vauxhall Firenza**, где, одетый в классическое пальто честерфилд и кепку гэтсби, ждал ее отец. Улыбаясь, Гермиона подбежала к нему и обняла за талию, а он обнял ее за плечи, поцеловав в макушку. — Внутрь, оба! — скомандовала мама Гермионы, разрывая их объятия и заталкивая в машину. Они двинулись по дождливым улицам Лондона, ища ресторан по пути, чтобы Гермиона могла поесть, хотя, на самом деле, ей это было не нужно, и лишь после упорной волны протеста с ее стороны мама отказалась от поисков, вместо этого переключившись на ситуацию Драко. — Так он там совсем один, бедняжка! Я до сих пор не понимаю, почему он не захотел поехать с тобой; в доме много места! — Драко не то, что бы не хотел приезжать, — пояснила Гермиона, чувствуя, как ее лицо краснеет. — Он решил, что было очень мило с твоей стороны его пригласить, но видишь ли, он все еще несовершеннолетний. Чтобы поехать куда-нибудь, кроме своего собственного дома, ему нужно подписанное разрешение от родителей. И поверь мне, если бы он хоть слово сказал о том, что хочет провести Рождество с нами, а не с ними, они, скорее всего, выжгли бы его имя с семейного древа и забыли бы, что у них хоть когда-то был сын. — Это просто смешно! Я всерьез сомневаюсь, что они так просто могли бы от него отказаться… — каштановые кудри ее мамы отскакивали от плеч, когда она покачала головой. — Лично я думаю, что ему следовало их спросить. Возможно, его родители поняли бы, насколько серьезна ситуация, и захотели бы помириться; особенно сейчас, во время Рождества. И бедный Драко… — Могу я узнать, почему вы, дамы, так увлечены этим мальчиком? — вмешался отец Гермионы, сурово взглянув на дочь в переднее зеркало. — Он же не твой парень, правда? Гермиона увидела в том же зеркале, как ее лицо приобрело еще более насыщенный оттенок красного. — Потому что, если так, то мне очень жаль, но тебе придется с ним расстаться! — он приподнял бровь. — Итак, Блэр бросает меня ради какого-то пуэрториканца, а теперь еще и ты?! Так не пойдет, мисси! Тело Гермионы онемело. Действительно ли ее отец сказал то, что она слышала? Услышав смех, она посмотрела на маму, которая явно восприняла этот комментарий как шутку. Однако Гермиона, подумав о воспоминании, которое она пережила пару недель назад, не могла позволить этому так легко проскользнуть мимо ушей. — Он не пуэрториканец, Джон, — весело уточнила ее мама. — Он из Флориды. И он невероятно обаятельный! Подмигнув, она повернулась к Гермионе, улыбка на лице которой, как она надеялась, по крайней мере казалась искренней. — О, не могу дождаться, чтобы рассказать тебе о нем все! Гермиона притворно рассмеялась, что помогло хотя бы частично ослабить нарастающее напряжение в ее животе. Ни в каком ином контексте, кроме разрыва Блэр с ним, она не хотела слышать об этом парне из Флориды, но понимала, что избежать этого нельзя. Ей придется пережить это, улыбаясь и говоря, как она счастлива за Блэр. — Красавчик, да? — проговорил ее отец. — Не нужно менять тему, пока я не узнаю, что Драко не твой парень, Гермиона, — требовательно закончил он, свернув с шоссе и двигаясь по улице Крэнборн. — Драко — мой лучший друг, вот и все, — ответила Гермиона, замечая в зеркало, как он шутливо прищурился. — Вот так все обычно и начинается! «Возможно, для гетеросексуалов», — хотела сказать она, но прикусила язык. — Не волнуйся, папа, он не привлекает меня в этом смысле. — Великолепно! — О, да брось! — Мама Гермионы взглянула на него, пытаясь не усмехаться. — Она больше не твоя маленькая девочка, Джон! Рано или поздно она найдет себе хорошего парня, а потом… — Ла-ла-ла… — он начал громко петь, пытаясь перекричать жену. Гермиона не смогла удержаться, рассмеявшись. Разве не здорово возвращаться?

***

Четыре часа спустя Гермиона с мамой стояли у столешницы на кухне, наполненной ароматами корицы, смеясь до слез. Они вырезали имбирные пряники из второго куска теста, которое им пришлось делать с нуля после того, как Джон Грейнджер, попробовав сырое тесто, которое они сделали в первый раз, понял, что они добавили соль вместо сахара. — Так, хм, на чем я остановилась? — хрипло проговорила Джин, все еще ухмыляясь, пока ее взгляд провожал уходящего с кислым видом из кухни мужа, напевающего «So this is Christmas» очень разочарованным тоном. — Ах, да… — выражение ее лица стало жестче. — Это просто возмутительно! Ты вдвое превосходишь всех чистокровных ведьм! Перед тем, как отец Гермионы пришел проверить вкус теста, Гермиона и с мамой обсуждали причину, по которой Драко и его родители не общались друг с другом в последнее время. Гермиона попыталась рассказать обо всем как можно мягче, заполнив пробелы как можно меньшим количеством лжи, но для ее мамы даже намека на враждебность к ее единственной дочери было достаточно, чтобы превратиться в комок гнева. — Думаю, их просто так воспитали, — пожала плечами Гермиона. — Им промывали мозги в течение нескольких поколений; было бы глупо и невежественно ожидать, что они изменятся в мгновение ока. — Прекрати их защищать, Гермиона, они взрослые люди, — возразила мама, взяв кусок пергамента и накрыв им противень. — И теперь я действительно надеюсь, что ты сказала правду о том, что Драко просто твой друг, — добавила она. — Я бы не хотела, чтобы ты стала частью такой семьи. — Во-первых, — начала Гермиона, приподняв брови и поправляя маленькому пряничному человечку руку, которую она немного неуклюже вырезала. — Я сказала правду — он меня не интересует в этом смысле; а во-вторых — в тот же самый момент, когда Драко прибежит к своей семье и объявит, что собирается на мне жениться, он окажется лишенным наследства, так что даже если я буду с ним, что, клянусь, мне даже и в голову не приходило, я не буду иметь никакого отношения к его семье. — Хорошо, — сказала мама, начиная выкладывать маленьких пряничных человечков на пергамент. — Однако, — Гермиона взглянула на нее. — Скажи-ка, а сам Драко относится к этому так же, как и ты? Солгать или не солгать? Вот в чем вопрос… Шекспир а-ля Гермиона. Решив промолчать, она подошла к ней, помогая выкладывать печенье на пергамент. — Ты ему нравишься, да? — продолжила мама. — А тебе нравится кто-то другой. Сердце Гермионы пропустило удар. — О, правда? — сказала она, изображая веселый тон. — И кто же это? — Ну, — повернувшись к дочери, Джин оперлась о столешнийц. — Я решила, что ты встретила кого-то особенного в Греции. Ты выглядела такой убитой горем, когда вернулась прошлым летом, но ты так ничего и не рассказала, хотя я каждый день спрашивала, что произошло. Так что, прости уж, мне пришлось сделай то, что сделала бы каждая мать, а именно спросить последнего человека, с которым ты была. Я спросила Блэр, когда приезжала навестить ее в прошлом месяце. Матерь Божья! — Сначала она не хотела ничего говорить… Гермионе показалось, что она никогда не была ближе к сердечному приступу, чем сейчас. — Она сказала, что заплатит мне тысячу баксов, если я просто заткнусь, но я этого не сделала. Через некоторое время она призналась, что ты могла немного влюбиться в кое-кого, но это было не серьезно, и она уверена, что это пройдет в считанные дни. Затем она сказала, что на этом все, и, в любом случае, она не будет об этом говорить, потому что это не ее дело… И что я должна просто подождать, пока ты сама мне не расскажешь. Гермиона стояла, чувствуя, как ее живот сильно сжало. Она не могла выразить, какую боль ощутила, услышав слова Блэр. Не серьезно? Забыть о ней через несколько дней? Неужели Блэр действительно думала, что чувства Гермионы настолько поверхностны? Ее руки задрожали. — Милая, ты в порядке? Нет, конечно же, нет. Гермионе очень хотелось сказать, что в следующий раз, когда ее мама увидит Блэр, лучше ей передать, что только то, что Гермиона молода, не означает, что ее чувства поверхностные; что они все еще болезненны и все еще растут, и что если Блэр… Гермиона прервала поток мыслей. Сейчас ей нужно действовать осторожно. Она не могла просто сорваться, когда все существо ее матери было охвачено тем же духом сплетен, который владел Лавандой Браун, заставляющим обоих делиться своими самыми сокровенными мыслями с лучшей подругой — иначе всего через пару дней Блэр услышит слово в слово все, что Гермиона сейчас скажет. И, невзирая на то, как сильно часть нее пыталась ее спровоцировать, чтобы она сказала, что ее сердце все еще разбито, что она все еще тоскует по так называемой «влюбленности» всеми фибрами своего существа, чтобы Блэр знала, что Гермиона все еще здесь, надеясь, что когда-нибудь… когда-нибудь что? Блэр станет геем ради нее? Она почувствовала себя жалкой. — Все в порядке! — Гермиона выдавила улыбку. — И эээ… Думаю, Блэр все правильно поняла; у меня были чувства кое-к-кому, но они были безответны. Признаться, сначала было немного тяжело, но я поняла, насколько это глупо — я не имею ввиду, что мои чувства были глупы, но было глупо цепляться за них. Гермиона подумала, что так будет лучше. Блэр была самой милейшей из милых, и Гермиона знала, что та расстроится, если узнает, что Гермиона все еще убита горем из-за нее. А она этого не хотела. Она хотела, чтобы Блэр прекрасно провела время в канун Нового года, пусть и со своим парнем. Мама обняла ее за плечи. — Девочка моя, ну почему ты не сказала мне раньше? Мы могли бы поговорить о том, каким мерзавцем оказался этот тип, отвергнув такую ​​умную и потрясающую девушку… — смахнув прядь волос с глаз Гермионы, она улыбнулась. — Честно говоря, я даже не понимаю, как такое возможно, что ты становишься все прекраснее всякий раз, как я тебя вижу. — Ты говоришь это только потому, что ты моя мама, — Гермиона закатила глаза. — Блэр тоже так сказала, а она не твоя мама! — Что она сказала? — То же самое — что тот, в кого ты влюбилась — пустоголовый идиот, раз не ответил тебе взаимностью, и он совершенно не разбирается в женщинах. — Она действительно так сказала? — Ага! Ну, она не сказала «идиот», — призналась мама. — Она использовала такое слово, которое даже не знаю откуда взяла, но я уверена, что оно запрещено как минимум в двадцати пяти штатах. Гермиона почувствовала, как слезы выступили у нее на глазах; изо рта вырвался легкий смешок. Она выложила последних пряничных человечков на противень и сунула их в духовку, стараясь выиграть немного времени, чтобы убрать слезы. — А знаешь что? — выпрямив спину, она потерла глаза, будто из-за жара, исходящего от плиты, и повернулась к маме. — Скажи Блэр, что то, что если кто-то не хочет меня в ответ, не значит, что он идиот; просто ему очень не повезло, ведь он много упустил. Гордо улыбнувшись, мама погладила ее по щеке. — Какая же ты умная девушка! Но скажи наконец, кто это? Я очень хочу знать! Ничего не ответив, Гермиона пошла поставить использованную посуду в посудомоечную машину, но ее мама взмахнула палочкой, и тарелки стали мыть себя сами. Пожав плечами, Гермиона вздохнула — она бы ​​хотела рассказать маме обо всем, но не могла — не потому, что ей было бы стыдно; нет, она просто боялась, что это будет плохой идеей. Что, если она не поймет и станет обвинять во всем Блэр, считая, что это ее вина, решив, что, когда они остались одни в Греции, она, возможно, вела себя неподобающе, а это было полной противоположностью тому, что она делала. Кроме того, Гермиона не могла рассказать ей прямо перед отпуском. Это бы все испортило. — Разве это имеет значение? — сказала она так небрежно, как только могла. — Я хочу сказать, что это старая история, и я лучше сосредоточусь на настоящем, чем на прошлом. — Ты ведь говорила об этом с Блэр, так почему не со мной? — возразила мама. — Ну же, давай, ведь это твоя первая любовь! Я хочу знать об этом все! — Ну что ты хочешь узнать? Высокий, голубые глаза, умный и забавный, с ним легко разговаривать… — Ты описываешь половину населения; мне нужны подробности! — Какой в ​них смысл? Это больше не актуально, — солгала Гермиона. — Серьезно, мам, я с трудом могу вспомнить, на что были похожи эти чувства… Обещаю, как только влюблюсь по-настоящему, ты первой об этом узнаешь! Ее мама выглядела так, словно хотела запротестовать, но в конце концов отступила. — Обещаешь? — Даю слово, — кивнула Гермиона, внутренне танцуя от облегчения. — Я должна узнать об этом раньше, чем Блэр, запомни! — Ну конечно, — кивнула она. — Я с ней даже не общаюсь, так что… Джин бросила на нее горящий взгляд. — Ты по ней скучаешь, — она больше заявляла, чем спрашивала. — Уверена, что не хочешь поехать с нами? — Да, — твердо сказала Гермиона. — Вернее, мне бы хотелось увидеть ее, но, как я уже говорила, я хочу побыть рядом с Драко. Бросив взгляд на печенье, выпекаемое в духовке, ее мама, помолчав, сказала: — Я люблю тебя, Миона, и все такое, но будь осторожна с этим мальчиком. Гермиона озадаченно подняла голову. — Что ты хочешь сказать? — Я хочу сказать, что тебя было бы невероятно трудно разлюбить.

***

Было уже девять вечера, когда Гермиона забралась в кровать. Два часа спустя она лежала на животе, согнув ноги в коленях. Ее лицо болело от фальшивой улыбки, которую ей приходилось сохранять, пока она слушала маму, сидящую рядом с ней и рассказывающую о парне Блэр, Максиме. Гермиона узнала, что он родом из Франции, и что он новый хореограф в театре, с которым у Блэра был контракт. — Максим говорит, что это была любовь с первого взгляда. Это был его первый день, и он случайно вошел в ее гримерку, когда она переодевалась, и увидел ее полуобнаженной. — Значит, она ему нравится только из-за тела? — спросила Гермиона, не смеясь вместе с мамой и изо всех сил стараясь не изогнуть бровь. — Нет, конечно нет! — Откуда ты знаешь? — потребовала она ответа, забыв об осторожности. — Потому что у него такое выражение на лице — очевидно, что он видит в ней нечто большее, чем просто красивую мордашку. Гермиона ничего не сказала. Она провела ногтями по отпечатанным листам, на которых лежала. — Тебе не кажется странным, что Блэр начала с кем-то встречаться? — спросила она через некоторое время. — Насколько я знаю, после развода с Биллом свидания ее вообще не интересовали. — Ну да, с тех пор, как это произошло, Блэр ни с кем особенно не встречалась, но все же… у нее было несколько интрижек. Думаю, она всегда была открыта для новых отношений, но просто не было никого, кто заинтересовал бы ее больше, чем на несколько ночей, я имею ввиду… Гермиона болезненно сглотнула, пытаясь подавить бешеную ревность, зарождающуюся в животе. Она точно знала, что имела в виду ее мама. — Но потом она встретила Максима, и он все время был так внимателен и уважительно относился к ней. Я чувствую, что он именно то, что ей нужно, чтобы вернуть счастье, которое она потеряла из-за Билла. — Не думаю, что могу с этим согласиться, — холодно сказала Гермиона прежде, чем смогла себя остановить. — Я не думаю, что счастье женщины должно зависеть от мужчины. И наоборот, — быстро добавила она. — Мужчина также не нуждается в женщине, чтобы стать счастливым. Просто подумай об этом, что если мы, как люди, перестанем рассчитывать на то, что другие сделают нас счастливыми, а найдем найдем баланс внутри себя, мы не будем чувствовать себя такими потерянными после того, как отношения закончатся. Я хочу сказать, что люди вкладывают всю свою личность в значимого для них человека, и когда они расстаются, то внезапно перестают понимать, кто они… Сделав паузу, Гермиона закусила губу. — Глупо искать счастья в других или заводить романтические отношения только ради того, чтобы чувствовать себя менее одиноким. Что произойдет, если Блэр и этот Максим расстаются? Она снова будет чувствовать боль и огорчение. — Милая, это не так, — ответила мама, немного удивившись. — Отношения — это рискованно, да, но, хорошие или плохие, они заставляют нас расти. Люди, с которыми мы встречаемся, вносят что-то в нашу жизнь, и ясно, что ему есть что ей предложить, как наоборот. И если они расстануться, то расстануться. Она уже не маленькая и знает, как с этим справиться. Впрочем, не думаю, что это случиться — Максим кажется действительно хорошим парнем с искренними намерениями. — Вот оно — кажется! — Гермиона села. — Что, если он разобьет ей сердце? — Я бы не стала об этом беспокоиться, — улыбнулась ей мама. — Дорогая, Макс собирается на ней жениться. Гермиона приподняла брови. — Всего через четыре месяца? — Он спрашивает ее об этом каждый божий день с их первого свидания. Переместившись, Гермиона провела рукой по волосам. — А что Блэр об этом думает? — спросила она. — Она ему отвечает, что может продолжать мечтать дальше, — ответила мама, посмеиваясь. — Знаешь, после того фиаско с Биллом она довольно быстро стала мыслить трезво. Она считает, что брак без ребенка просто бессмысленен. — Блэр хочет ребенка? — спросила Гермиона. — Я так не думаю. Возможно, позже, если их отношения продляться достаточно долго, — пожала плечами мама. — Максим же, со своей стороны, хотел бы завести одного прямо сейчас, а позже еще четверых. — Ты же шутишь, да? — Нисколечко! — Можешь представить себе Блэр с пятью детьми, бегающими вокруг нее? Она рассмеялась, но Гермиона осталась такой же сдержанной. — Ты правда думаешь, что он ее любит? — мягко спросила она. — Я имею ввиду, искренне любит? Что он с ней не только потому, что сейчас его привлекает ее красота, а позже, когда она станет старше и появятся первые морщинки, он бросит ее ради кого-то моложе? Билл ведь так и сделал… Я бы не хотела, чтобы это случилось с ней снова. Карие глаза ее мамы смягчились. — Дорогая, очень мило, что ты переживаешь, но поверь мне, Максим в десять раз больше мужчина, чем Билл хоть когда-то смог бы стать, и он очень заботится о Блэр, — она ​​внимательно посмотрела на нее, прежде чем продолжить. — Послушай, они оба взрослые люди, ищущие чего-то перспективного; а Блэр уже не двадцать пять, ей пора завести семью. Не говорите, что не была бы счастлива иметь маленького «кузена»! Что Гермиона должна была на это сказать? Уголки ее губ приподнялись. — Да… очень счастлива.

***

На следующее утро, после того, как Джин Грейнджер ушла на работу, Гермиона и ее отец ели шоколадные крендельки и играли в «Монополию» в тепле своей гостиной. Они прекрасно проводили время, и Гермиона ненавидела себя за то, что разрушает это, но она знала, что это был ее единственный шанс поговорить о воспоминании, которое уже несколько недель сохранялось в ее голове. — Папа, могу я тебя кое о чем спросить? — сказала она, получив от него сто фальшивых фунтов за проход по ее территории. — Конечно, давай. — Знаешь, в Хогвартсе, — нерешительно начала Гермиона, бросая кости. — У меня была возможность попробовать гипноз. Он запрокинул голову. — О… хорошо, это было частью программы или что-то вроде внеклассных занятий? — Последнее, — ответила она, переместив свою фишку на одно деление вперед и приземлившись на своей собственной Юстон-роуд. — Я решила, что это будет отличный опыт, поэтому я подписался на это и… во время гипноза… я увидел кое-что особенное, и я… я хотела спросить тебя об этом. Потянувшись за еще одним крендельком, ее отец замер на полпути к миске, стоявшей на диване, рядом с его коленом. Он недоуменно посмотрел на нее. — Что ты увидела? Что-то в его выражении лица заставило Гермиону запаниковать. — Миона, что ты увидела? — повторил он. — Я… — в отчаянии начала она, зная, что выхода нет. — Я видела, как мама бросила меня, когда я была маленькой, — наконец сказала она, наблюдая, как меняется выражение его глаз, когда он понял, о чем она говорит. — Я не хотел напрямую спрашивать ее об этом, я имею в виду… очевидно, что это не ее вина, но я не чувствую… — Нам действительно не следует об этом говорить, — тихо сказал он. Но Гермиона не могла остановиться. — Это была послеродовая депрессия, не так ли? Он еще раз удивленно взглянул на нее. — Все в порядке, ты можешь рассказать мне об этом. Отец Гермионы долгое время хранил молчание, прежде чем признаться. — Да, это была послеродовая депрессия. У твоей прабабушки она тоже была, но не такая серьезная, как у мамы — как я узнал позже. Не хочу вдаваться в подробности того, что происходило, но те времена были одними из, если не самыми тяжелыми моментами в моей жизни. Гермиона подтянула колени к подбородку, обхватив их руками. — Я пытался сказать Джин, что ей нужна помощь, но она не слушала; все время говорила, что у нее все под контролем. Однако в тот момент, когда она оставила тебя одну, все изменилось. Она, наконец, осознала, насколько серьезным было ее состояние, и согласилась отправиться в Сент-Мунго в тот же день. — А потом Блэр заботилась обо мне… Кивнув, ее отец потер затылок. — В то время она была интерном и собиралась остаться в Лондоне на пару месяцев, по совпадению как раз тогда, когда она была нам так нужна. Она была великолепна. Его взгляд расфокусировался, глядя вдаль. — Присматривала за тобой все время, пока Джин отсутствовала. Мне нужно было сохранить работу, чтобы платить за ипотеку, поэтому я действительно не мог позволить себе оставаться дома с тобой, — сказал он извиняющимся тоном, и Гермиона кивнула — она ​​никогда бы не смогла винить отца за что-то подобное. — Но она заботилась о тебе так, словно ты была ее собственным ребенком, даже несмотря на то, что она была так молода и в ее жизни многое происходило… Она была рядом с Джин и с нами, когда мы ее просили, несмотря ни на что. И ты действительно к ней привязалась. В какой-то момент ты даже начала называть ее мамой. Я помню, что ты не отходила от нее ни на секунду. Она была такой понимающей, и как только Джин вернулась, она помогла ей пройти через все это. В груди и в животе Гермионы сразу же вспыхнули эмоции. То, как ее отец описывал то, что Блэр для нее сделала, могло заставить ее броситься немедленно упаковывать чемоданы и отправиться с ними в проклятую Америку, чтобы увидеть ее, обнять и сказать ей, как она благодарна. «Соберись, Гермиона! Ты забыла? В этой истории есть нечто гораздо большее». — Итак, как я понимаю, вы с ней поладили, — сказала она. — О да, она была веселой и доброй, и когда я терял надежду, она быстро заставляла меня взять себя в руки и перестать себя жалеть. Он бросил кости, продвинувшись на пять делений вперед по полю. Кивнув, Гермиона продолжила: — А ты когда-нибудь думал о ней, как… — она замерла на середине предложения, слишком поздно осознав, насколько прямолинейным был ее вопрос. — Думал о ней как? — Эээ… Ему потребовалось некоторое время, чтобы понять. — О боже, Гермиона, нет! Она почувствовала, как ее щеки вспыхнули. — Но я видела… Забудь. — Что видела? — спросил ее отец, выглядя сбитым с толку. — Ничего особенного. — Ты хочешь знать, чувствовал ли я когда-нибудь к Блэр что-нибудь, кроме дружбы, я прав? Гермиона посмотрела ему в глаза, ее щеки вспыхнули вдвое сильнее. Он глубоко вздохнул. — Послушай, Миона, я никогда не чувствовал к ней того, что испытываю к твоей маме, — медленно проговорил он, заставляя ее живот сжаться от беспокойства. — Хотя было время, когда я думал, что начинаю смотреть на нее по-другому, я это признаю, но это сразу же прошло… Я был просто сбит с толку сбивающими с толку чувствами. Я, безусловно, очень уважаю Блэр и, определенно, я переломаю этому Максиму кости, если он разобьет ей сердце, но в остальном… — он остановился и на мгновение прикрыл глаза. — Я бы никогда так не поступил с тобой и твоей мамой; я слишком сильно люблю вас обеих, Гермиона. — Значит, между тобой и Блэр ничего не было? — Ничего! Гермионе так хотелось ему верить; она должна была ему верить. Ее взгляд упал на доску Монополии. — Ладно… А теперь плати, ты снова на моей территории! — она протянула ладонь и на ее лице расплылась легкая улыбка.

***

Ближе к обеду Гермиона пробормотала, что хочет что-нибудь почитать, и отец ответил, что ей непременно нужно заглянуть на чердак, и что он привез из дома своих родителей много книг, которые, как он подумал, Гермионе захочется прочесть. Невероятно счастливая, она бросилась вверх и взобралась по железной лесенке на чердак, где обнаружила, что книги сложены стопкой рядом с огромными картонными коробками с цифрами от одного до одиннадцати. Заинтересованная тем, что скрывалось внутри, она отряхнула пыль с большого черного сундука, спрятавшегося за коробкой, помеченной как единица, и, сев, осторожно развязала ленту. Ее губы изогнулись в улыбке. Она нашла в основном детскую одежду белого и розового цветов, которая была такой маленькой, что Гермиона не могла поверить, что она могла когда-либо принадлежать ей. Во второй коробке было больше игрушек — сортер в виде домика и пара плюшевых зверей, а также ее первые книжки с картинками! Гермиона перемещалась от коробки к коробке, ухмыляясь своим первым рисункам и раскрасками, но особенно сильные эмоции у нее вызвала именно коробка, в которой хранилось то, что принадлежало ей в шесть лет. Сверху она нашла все обычные вещи — книги, игрушки, — а вот внизу лежал ее самый первый дневник. Гермиона достала его и, бросив сундук, села на грязный пол рядом с коробкой. На самой первой странице значилось: «Дневник Гермионы Джин Грейнджер». Слова были написаны синими чернилами и выглядели довольно аккуратно, учитывая, что их написал шестилетний ребенок. Гермиона перевернула страницу. «Дорогой дневник, это был мой первый день в школе. У меня появился один друг. Ее зовут Мина. Занятия мне очень понравились». Взгляд Гермионы скользнул по строчке ниже. «Дорогой дневник, Мина сказала, что хочет прийти завтра, но сначала она должна спросить у своих родителей». Когда она перевернула следующую страницу, глянцевая бумага выскользнула из ее пальцев, и дневник открылся прямо посередине, где на развороте покоился сохранившийся венок из маргариток. Внизу страницы было написано: «Блэр сделала его для меня». Она копалась в дневнике снова и снова, но не нашла ничего, написанного о Блэре, кроме этого единственного предложения. Сердце Гермионы сжалось, и она изо всех сил старалась не разрыдаться. Она нежно провела пальцами по мертвым цветам, пытаясь вспомнить этот момент, но не смогла. Пару секунд она смотрела на венок, затем поставила коробки на место и, захватив дневник, отправилась в свою комнату. Она села за стол, положила дневник сверху и вытащила из шкафа лист бумаги и шариковую ручку. Ее глаза задержались на пустой странице, прежде чем рука опустилась на бумагу. «Дорогая Блэр, Ненавижу клише, начиная это письмо с того, что скучаю по тебе, но, полагаю, для меня нет никакой надежды на это. Я скучаю по тебе. Я скучаю по тебе больше, чем могу осознать. Ты обещала, что время поможет мне забыть. Прошло сто двадцать семь дней, и не было ни одного, когда бы я не думала о тебе. Если раньше я не была уверена, то теперь точно знаю. Я тебя люблю. Я люблю тебя и до сих пор не знаю, как остановиться. Возможно, это говорит во мне маленькая девочка, которая не может тебя отпустить. Та, которая помнит, как сильно ты ее любила, когда она больше всего нуждалась в любви. Быть рядом с тобой было самым счастливым, что я когда-либо испытывала, даже если я просто заставила тебя смеяться в два часа ночи, когда была пьяна и пыталась съесть кисточки с твоего пиджака, думая, что это спагетти, все время, пока ты везла нас домой. Я помню, как смотрела на тебя и думала, что твоя улыбка — самое волшебное, что мои глаза когда-либо видели. И я бы хотела, господи, как бы я хотел говорить тебе об этом каждый божий день. Я бы хотел, чтобы ты чувствовала, как много во мне любви, и что я хочу принять все это ради тебя. Я знаю, что любила бы тебя так, как никто и никогда прежде. Я знаю, что смогла бы. Все, что мне нужно, это шанс. Но я бы никогда не попросила бы тебя об этом. Потому что, хоть я и жажду твоего присутствия так же сильно, как мои легкие жаждут воздуха, есть одна вещь, которой я хочу больше всего на свете. И это — чтобы ты была счастлива. Я могла бы предложить тебе все, что во мне есть, но я знаю, что для тебя этого никогда не будет достаточно. Для любви нужно двое. А здесь я одна. Ты делишь это особое чувство с кем-то другим. И, хотя это больно, словно смерть, все, что нужно, чтобы облегчить боль — это простая мысль о том, что ты любима и счастлива. Значит, пока это так, у меня нет причин не быть счастливой самой. Я благодарна даже за этот маленький кусочек рая, когда ты мне улыбаешься. За бабочки в животе и покалывания по всему телу. Я буду любить тебя всю жизнь, Блэр. Я…» Едва Гермиона успела закончить букву «Я», как услышала стук и, обернувшись, увидела, как ее мама входит в комнату. — Ты быстро вернулась, — выпалила она, хватая письмо со стола и складывая его пополам. Ручка упала на пол, но она не стала ее поднимать. — Быстро? Я задержалась на два часа! — посмеиваясь, мама медленно двинулась вперед, глядя на письмо в руках Гермионы. — Кому ты пишешь? Драко? — спросила она. — Мы можем выслать ему немного имбирного печенья, которые приготовили вчера, если хочешь. Пойду их упакую. А затем мы можем отправиться в волшебную почтовую службу; я все равно планировала поехать в город. У нас закончилось молоко. — Да, хорошо, но… письмо не для Драко. — О, а для кого тогда? Для бабушки Элеонор? — Вообще-то, — медленно начала Гермиона. — Это письмо самой себе. Сложив бумагу еще в два раза, она сунула его в задний карман джинс. — Мне нужно было разобраться в некоторых вещах, поэтому я попыталась их записать… Губы ее мамы изогнулись в легкой улыбке. — Это помогло? — Ага, — сказала Гермиона, снова садясь и улыбаясь. — Думаю, что да.

***

С тех пор дни текли так стремительно, будто кто-то нарочно крутил Землю быстрее. Наступило рождественское утро, и Гермиона проснулась от своей постели, полной подарков. За окном спальни лежал тонкий слой снега. Зевая, она села, убирая спутанные волосы с глаз. Они начинал становиться неудобно длинными. Внимательно разглядывая башню из подарков, она потянулась к ближайшему толстому красному свертку и осторожно развернула подарочную упаковку. Это было очень старое, но очень прекрасно сохранившееся первое издание Оскара Уайльда с новогодней открыткой, торчащей между первыми страницами. Прикоснувшись к ней, Гермиона достала карточку. Неровным почерком было написано: «Счастливого Рождества! От дедушки и бабушки Уотсон». Гермиона прижала карточку к груди, улыбаясь. Ее бабушка и дедушка жили в Северной Англии, поэтому виделись они редко, но Гермионе всегда нравилось проводить с ними время. Им обоим было под семьдесят, и Гермионе очень хотелось бы навестить их, пока она у нее еще есть время. Может, она сможет навестить их во время пасхальных каникул… Машинально она развернула следующий подарок, от Драко. Гермиона удивленно запрокинула голову, глядя на него, приподняв бровь и усмехнувшись. Это была фотография с очень серьезным Драко. Она рассмеялась, перевернув ее и прочитав: «Я не знал, что тебе подарить, поэтому, раз я уже и так лучший подарок миру, понял, что не ошибусь с этим. Шучу (на самом деле нет). Я приготовил тебе еще один подарок — на самом деле даже два. Первый, конечно же, книга. Я знаю, ты и так получишь их в большом количестве, но, надеюсь, что эта поможет тебе разобраться с этой самоубийственной неразберихой, в которую ты втянулась. Знаю, что сказал послать все нахрен, но я думал об этом и я уважаю твое суидициидальное решение. Всмысле, я знаю что ты не передумаешь, так что это лучшее, что я могу для тебя сделать. А насчет второго подарка — вообще-то ведь именно наша семья втянула тебя в эту ситуацию. Я решил немного искупить нашу вину и освободил Эйли. Я дал ей свою рубашку и пару галеонов, чтобы она могла начать новую жизнь, где бы ни решила. Честно говоря, я думал, что она будет чувствовать себя потерянной, если у нее заберут работу, но она казалась по-настоящему счастливой. В отличие от моего отца. Когда он узнал, я решил, что его хватил удар. Теперь ему лучше; сказал, что я под домашним арестом до конца жизни; впрочем, это того стоит из-за всего этого дела с Асторией. В любом случае, с Рождеством, Грейнджер. Драко.» Фотография растворилась в воздухе, и Гермиона, изо всех сил пытаясь остановить угрожающие политься слезы. Внезапно она почувствовала что-то тяжелое на своих коленях. Посмотрев вниз, она увидела книгу «Совершенствуем свои дуэльные навыки. Упражнения, заклинания и советы». Гермиона не могла не усмехнуться и подумала, что Драко Малфой, должно быть, самый внимательный парень из всех, кто когда-либо ходил по этой земле. Этот жест с освобождением Эйли поразил ее. Если бы он был здесь, она, вероятно, поцеловала бы его из чистой благодарности и счастья. Теперь больше, чем когда-либо, она хотела бы полюбить его в ответ… Быстро пролистав книгу, Гермиона увидела, что она действительно будет полезна. Желудок сжался, когда ее осенила мысль о ее жутком будущем. Она изо всех сил старалась это игнорировать; нужно наслаждаться покоем, пока у нее еще есть шанс. Положив книгу на томик Оскара Уайльда, Гермиона начала открывать остальные подарки. В большинстве из них были книги, но еще она обнаружила пару коньков, новые перья, косметику для ухода за волосами и зимнюю одежду. Откинув одеяло, Гермиона услышала, как что-то упало с ее кровати. Она перелезла через упаковки от подарков и, заглянув через край, увидела небольшой изумрудно-зеленый сверток, лежащий у передней ножки кровати. Гермиона подняла его и, взглянув на него, тут же снова упала на кровать. Она знала, что это от Блэр. Она просто знала. И знала, что не может открыть его. Минут пятнадцать она сидела на кровати и сжимала развернутый подарок, а затем наклонилась и открыла тумбочку. Она некоторое время колебалась, но затем положила сверток в самую дальнюю часть ящика и закрыла его. Она встала с кровати и с тяжелым сердцем направилась в ванную. «Конечно, это всего лишь подарок», — думала Гермиона, чистя зубы, но она знала, так же точно, как знала, что и снег весной расстает, что, если она откроет его, по какой-то причине это будет словно шаг назад. Гермиона пообещала себе двигаться дальше, и она это сделает. В течение следующих нескольких месяцев ей нужно будет выбросить Блэр из головы и сосредоточиться на задаче, которую поручил ей Дамблдор. Ей действительно нужно начинать собирать все необходимое. Беллатрикс может связаться с ней в любой момент… После душа Гермиона спустилась на завтрак, узнав от мамы, что отец ушел на работу, но он обещал, что это всего на полчаса. — Я так и знала, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой, — сердито проговорила ее мать, расхаживая по комнате, ставя на стол то одно, то другое. — Тридцать минут, как же! Если он вернется до полудня, я откушу себе палец! Честно говоря, даже любопытно посмотреть, что они будут делать, пока он будет в Америке! — закипела она. — Кстати, об этом! — ее тон немного смягчился. — Я только что говорила с Блэр. Я хотела поздравить ее с Рождеством и сказать, что ты не приедешь с нами. Почему, ну почему ее маме нужно было говорить о Блэр всякий раз, когда они с Гермионой оставались наедине, заставляя шторм подниматься у нее в животе? Как же замечательно, что уже через несколько часов она вернется Хогвартс. Наливая себе чашку зеленого чая, Гермиона подтвердила эту информацию простым кивком. — Она сказала, что полностью все понимает, и что на твоем месте она бы тоже предпочла привлекательного красавчика, а не лучшую подругу своей матери. — О, правда! — возможно, слишком резко ответила Гермиона, но она ничего не могла с собой поделать. Шутка или нет, но это глубоко задело ее. Она никогда никого не предпочла бы Блэр, а она… Черт возьми! Ей нужно перестать думать о ней! Ее мама, казалось, ничего не заметив, продолжила. — Еще она сказала, что мне следует прекратить попытки изменить твое решение, потому что ты знаешь, что делаешь. Так что… я собираюсь остановиться, — добавила она, прежде чем замолчать. Гермиона начала мысленно считать. Раз, два, три… — Я просто хочу спросить тебя в последний раз и все, обещаю! — Мам… — Гермиона покачала головой, улыбнувшись. — Я не передумаю. — Мы почти не проводим времени вместе, — возразила она. — Большую часть времени ты в Хогвартсе! Нет, этот эмоциональный шантаж не сработает! Совсем. — Послушай, вы с папой тоже почти не бываете вместе! — указала Гермиона, взяв ее за руку. — Просто возьмите и проведите хорошо время! Это будет потрясающий отпуск даже без меня, я точно знаю! — И когда ты будешь там, скажи Блэр, что… — сделав паузу, Гермиона глубоко вздохнула, прежде чем продолжить. — Скажи ей, что я скучаю по ней и очень за нее рада. — О, милая, конечно я ей скажу! — ласково ответила мама. — И серьезно, присматривай за этим Максимом! — Ты с отцом два сапога пара! Вчера он сказал мне то же самое. — Ну, — Гермиона покраснела, вспомнив их предыдущий разговор. — Он беспокоиться за нее. — О, я знаю, милая. Сколько себя помню, он всегда был платонически влюблен в нее. Гермиона, видимо, неправильно расслышала. Мама только что сказала, что ее папа… ?! — Он очень заботится о ней, — продолжила она, застигнув Гермиону врасплох. — И в этом нет ничего плохого; это на самом деле очаровательно — эта граница — не совсем любовь, но и не дружба, — она ​​остановилась, помешивая кофе. — Знаешь, любить, не нуждаясь ни в чем взамен. Я даже не уверена, что он сам это полностью осознает… — Мама, не говори так… Я знаю, что папа любит тебя больше всего на свете, — прошептала Гермиона. — Можно любить двух людей одновременно, — проговорила ее мама. — Тем не менее — то, что он чувствует к Блэр, очень невинно. — И… ты не против? — недоверчиво спросила Гермиона. Разве ты не ревнуешь? — Нет. И знаешь, почему? Потому что я ему доверяю.

***

С момента этого разговора прошло много дней и много месяцев. Гермиона вернулась в Хогвартс и начала готовиться к задаче, которую Дамблдор возложил на ее плечи. Он поручил профессору Пруэтту, их учителю ЗОТИ и дяде Рональда, давать Гермионе частные уроки защиты от темных искусств, и он согласился, считая, что Гермиона записалась на какую-то программу стажировки (о которой он никогда раньше не слышал, но, по-видимому, Дамблдор все ему объяснил) для будущих авроров в Америке и ей нужно поработать над своей техникой. Гермиона чувствовала себя ужасно из-за того, что ей приходилось лгать профессору Пруэтту, который так хорошо относился к ней все шесть лет обучения, но у нее не было выбора. Вдобавок ко всему, она должна была соблюдать школьное расписание и готовиться к экзамену по Аппарации, который, учитывая ее возраст, она должна была сдать летом, а не в мае, как большинство ее одноклассников. Она пыталась спросить профессора Дамблдора, действительно ли нет никакой возможности сдать экзамен с ними вместе, невзирая на то, что ей еще шестнадцать; учитывая обстоятельства, она предположила, что ей необходимо получить лицензию, но Дамблдор сказал, что было бы намного лучше, если бы у нее ее не было. Странный ответ, но когда дело касалось Дамблдор, она научилась не переспрашивать. Итак, время шло, месяц за месяцем, пока снова не наступило лето. До настоящего момента Гермиона не слышала ни слова от Беллатрикс, и, естественно, у нее не было ни одного сновидения, связанного с corpus deus. Постепенно она начала расслабляться, и ожидание того, что ведьма в любой момент появится у ее двери, больше не выглядело пугающей возможностью, овладевающей ее разумом, но стало тем, что она научилась хладнокровно ждать. Поскольку Дамблдор просил ее не уезжать за границу, Гермионе пришлось отказаться от семейной поездки во Францию ​​и остаться дома одной, занимая себя чтением, прогулками по Лондону и обменом письмами с Драко, который, по его же словам, проводил худшее лето в своей жизни. Он был вынужден пробыть пару недель у Астории, чтобы «познакомиться с ней поближе», так как родители все еще злились на то, что он освободил их домашнего эльфа. Драко сказал, что ни о чем не жалеет, хотя он послал Гермионе поддельные двадцать тысяч галеонов и письмо с просьбой убить его, чтобы ему не пришлось пройти через этот опыт. Гермиона отправила ему ответ, написав, что, к сожалению, она ничего не может для него сделать, так как она еще несовершеннолетняя и ей не разрешено использовать магию за пределами школы, и добавила, что чувствует — к моменту, когда ей исполнится семнадцать, его желание может стать уже не актуальным, но в любом случае она оставит деньги себе. Ответа она не получила. Теперь, без радости от саркастических писем Драко жаркие летние дни стали еще скучнее и утомительнее. Гермионе нечем было заняться, разве что слушать раздражающие звуки лондонского уличного движения, прогуливаться по улицам среди высохших ив или бродить по магазинам, покупая все, что, как ей казалось, могло бы пригодиться в будущем. Монотонность тех дней сводила с ума, и Гермиона была уверена, что совсем лишится рассудка, если ей придется провести еще хоть один день, не делая ничего хоть немного продуктивного. Также, она знала, что только она сама может что-то с этим сделать. Таким образом, Гермиона собрала то немногое, что осталось от ее воодушевления, и подняла свою задницу. Она устроилась на неполный рабочий день в местный книжный магазин и проводила время, исследуя новые материалы для магазина, помогая покупателям выбирать книги и читая во время перерывов. После разговора с родителями она также записалась на уроки вождения, а по вечерам ходила на уроки маггловской самообороны. И, хотя это казалось ей достаточным количеством свежих ощущений в жизни, Гермиона пошла еще немного дальше. Она сменила гардероб на что-то менее чопорное и постриглась; стрижка не было какой-то особенно радикальной, но Гермиона считала это приятным изменением, поскольку ее волосы уже стали доходить до поясницы, и она постепенно стала принимать себя за Хагрида всякий раз, когда проходила мимо зеркала. Теперь длина волос доходила чуть ниже ключиц, и, к тому же, с ними было гораздо легче справляться. Гермиона решила, что общая трансформация образа способствовала повышению ее уверенности в себе, действуя положительно, потому что никогда раньше она не чувствовала себя так удовлетворенно, как сейчас. Кроме того, за две недели восемь молодых людей пригласили ее на свидание. По очевидным причинам, она отвергла их всех — она ​​все еще не знала, как стереть Блэр из своей памяти, каким бы нелепым это ни казалось на данный момент. На самом деле не так давно ее мама снова заговорила о поездке в Грецию, сказав, что у Блэр будет пара выходных, и что это станет прекрасной возможностью для Гермионы наконец познакомиться с Максимом, который, как заключила Гермиона, должно быть, был действительно хорошим парнем, раз он понравился даже ее отцу. " — Честно говоря, он нормальный. Думаю, он тебе действительно понравится.» Но ей пока не хотелось испытывать к нему симпатию или встречаться с ним. Гермиона знала, что не сможет отнестись к нему объективно, и поэтому решила уйти от разговора, сказав, что не может поехать, потому что нужна на работе, к тому же, она не может пропускать уроки вождения. Кроме того, она пообещала Дамблдору, что не будет выезжать за границу, поэтому, даже если бы она захотела, она не могла просто исчезнуть на неделю. Но буквально вчера ее мама подошла к ней с новостью о том, что приедет Блэр, и, конечно же, Гермиона отреагировала «какой великолепный сюрприз», но внутренне запаниковала и по пути на работу остановилась у волшебной почтовой службы, отправить письмо Драко, спрашивая, как ей поступить. Он написал ответной совой, что ей следует приехать к Астории и потусоваться с ними. Как ни странно, судя по всему, эти двое действительно нашли общий язык. Время, проведенное вместе, вполне окупилось, чего совершенно никто не ожидал. Из писем, которые он отправлял Гермионе, она пришла к выводу, что он, возможно, довольно сильно изменил свои взгляды на девушку. Гермиона представила эту идею своей маме, сказав, что она только что получила сову от Астории, которая приглашает ее приехать в Ирландию, но, к сожалению, дни, которые она должна провести там, совпадают с теми, в который Блэр должна была здесь находиться. Разговор не прошел гладко — нет, она действительно не может поехать в другой раз, потому что вскоре после этого Драко должен будет вернуться домой, и действительно, возможно, не будет другой возможности провести какое-то время с ними обоими; нет, конечно, она не злилась на Блэр, как это даже в голову могло прийти? Что, выглядит так, что она ее избегает? Ерунда! Это просто глупое совпадение. Она любит ее, ради всего святого, и в следующий раз, когда наметится подобное мероприятие, Гермиона непременно там будет! Наконец, допрос закончился простым: «Ладно, едь, если это для тебя так важно», и Гермиона бросилась в свою спальню и с бешено колотящимся сердцем рухнула на кровать, разрываясь между ощущением разбитого сердца и облегчением оттого, что она больше не увидится с Блэр.

***

— Мама, папа! Я это сделала! Сдала экзамен по вождению! — воскликнула Гермиона, запрыгивая одним июльским днем в гостиную и практически набросилась на родителей, которые сидели и смотрели новости по телевизору. Смеясь, они сжали ее в сокрушительных объятиях. — Поздравляю, милая! Гермиона отстранилась и села рядом с мамой, улыбаясь так широко, что щеки болели. — Спасибо! Не могу поверить! Я думала, что сделала по крайней мере пять ошибок, но мистер Харрингтон сказал, что это не так! — Я знал, что у тебя все получится! — гордо сказал отец. — Спасибо, — Гермиона радостно вскинула плечи и, вскочив на ноги, добавила: — Ладно, лучше пойду собирать вещи, не хочу ничего забыть завтра! — Ты едешь всего на недели! — прокричала мама ей вслед, но Гермиона не стала слушать и бросилась в свою комнату. Завтра она уедет в Ирландию, и ей действительно нужно было ничего не забыть — книги, свитера, футболки с длинными рукавами, джинсы, шерстяные носки, резиновые сапоги и толстую куртку — Астория посоветовала ей взять с собой что-нибудь теплое. Потому что там, в Карлингфорде, становилось ветрено. Перебрав сумку и обнаружив, что она действительно ничего не забыла упаковать, Гермиона закрыла замок и осталась сидеть на полу, улыбаясь. Было бы здорово снова оказаться с Драко и Асторией и посмотреть, во что превратилась их дружба. На самом деле с бала прошел год. Ухмыляясь, Гермиона вспомнила лицо Драко, когда ему пришлось танцевать вальс с Асторией около четырех минут — она ​​держала пари, что теперь он не стал бы так сильно протестовать. Ее взгляд наткнулся на будильник на тумбочке. Была уже половина пятого, через час у нее начинались занятия по самообороне. Встав, Гермиона едва успела сделать несколько шагов в ванную, как услышала мягкий стук в окно. Обернувшись, она увидела очковую сову с черными и белыми перьями, ожидающую за стеклом с маленьким свитком пергамента, прикрепленным к ее ноге. Гермиона вскинула голову. Неделю назад она получила такую ​​же сову от Астории. Что она забыла ей сказать? Боже, Гермиона надеялась, что она ничего не отменяет — тогда ей придется остаться здесь и встретиться с Блэр, а она не сможет этого сделать; она просто не может. Уже обдумывая худший вариант развития событий, Гермиона кинулась к окну и открыла его, пропустив сову внутрь, но та осталась на подоконнике, лишь приподняв правую ногу. Гермиона быстро отвязала свиток, и сова тут же взлетела. — Эй! Ты мне можешь понадобиться! — крикнула Гермиону вслед птице, но безрезультатно. Нахмурившись, она открыла окно, приветствуя мягкий вечерний ветерок, и, прислонившись к столу, развернула пергамент, на котором была всего одна строчка, нацарапанная наклонным почерком. «Давно не виделись, грязнокровка; завтра, в 22:00, Ноктюрн-аллея.» Желудок Гермионы перевернулся, а ее сердце, казалось, испытало сердечный приступ, поскольку оно перестало биться на пару мгновений, прежде чем вернуться на правильный путь и забиться в три раза быстрее, словно пытаясь наверстать упущенное. Оцепенев, она продолжала смотреть на маленький кусочек пергамента, читая его снова и снова. Потом она опустилась на колени и, открыв ящик, достала кусок пергамента и, не теряя времени на перо и чернила, схватила одноразовую шариковую ручку; зажав колпачок в зубах, она написала короткую записку профессору Дамблдору, спрашивая его, что делать. Она схватила сумочку с мягкого кресла в углу и практически выскочила из своей комнаты и из дома, не обращая внимания на то, что родители зовут ее. Она бросилась к ближайшей автобусной остановке и обнаружила, что опоздала на автобус на две минуты и что еще один будет только минут через пятнадцать. Разочарованная, она действительно хотела пнуть доску объявлений с хлипкими плакатами позади нее, но передумала и плюхнулась на скамейку, прижавшись спиной к грязному стеклу автобусной остановки. Тяжело дыша, Гермиона скрестила руки, впиваясь ногтями в локоть. Ей ничего не оставалось, как ждать. До центра было около тридцати минут на автобусе, а до Волшебного почтового отделения — еще около десяти, так что у нее не было бы шанса оказаться там раньше, даже если бы она отправилась пешком прямо сейчас. Гермионе действительно нужно было завести сову. «Ну почему из всех дней Беллатрикс должна была выбрать завтрашний», — в отчаянии подумала она. Почему? Теперь Гермионе придется пропустить все уроки самообороны, и она может забыть о встрече с Драко и Асторией; а что насчет ее экзамена по Аппарации? И ее Дня Рождения? У нее возникло сильное предчувствие, что этот не будет для нее самым счастливым. Если бы только у нее был выбор… Взгляд Гермионы расфокусировался. Она вернулась на семь месяцев назад в круглый кабинет, где все и началось: » — Почему Вы так думаете, сэр? Беллатрикс не интересует моя семья, — спросила Гермиона. — Ее интересует месть, — осторожно объяснил Дамблдор. — После того, как ваша дружба с молодым Драко стала обнародавана, ты не можешь даже представить, через что пришлось пройти семье Малфоев. — Публичное унижение такого рода — одна из тех вещей, которые Беллатрикс не забудет и не простит, — помедлив, Дамблдор бросил на нее долгий, горящий взгляд. — Я не хочу никоим образом пугать тебя, Гермиона, но я должен говорить правду такой, какой она является. Простой и ужасной. Если Беллатрикс выполнит свою задачу, ее не остановить, и она отомстит. Так случилось, что она считает, что ты разрушила ее семью и… — …и она намеревается сделать то же самое с моей, — прошептала Гермиона. — Это должно было случиться, — виновато сказал Дамблдор. — Даже без моих усилий превратить тебя в venor floccus… Теперь у нас есть хотя бы небольшое преимущество. — Какое преимущество? — спросила Гермиона. — Простите, сэр, но я его не вижу. Беллатрикс ищет corpus deus, чтобы привести темного волшебника в наш мир. Позволяя мне видеть эти объекты во сне и, следовательно, зная, где их искать, и передавая эту информацию Беллатрикс — разве Вы не поможете Беллатрикс достичь ее цели? Дамблдор позволил легкой улыбке проявиться на его лице, прежде чем ответить: — Ты еще не понимаешь, Гермиона… но поймешь. Со временем. — А если я не пойму? — в отчаянии выпалила она. Она чувствовала, что директор чрезмерно безразлично относится ко всей ситуации, учитывая, насколько она серьезна. — Что я буду делать после того, как она получит все corpus deus? — Пусть это тебя не беспокоит. К тому времени, когда она придет за последним, ты уже во всем разберешься. » Подъехал автобус, возвращая Гермиону в реальность. Она быстро вошла и села сзади, упершись коленями в сиденье перед собой. Она провела весь путь, перебирая в уме все, что Дамблдор сказал ей в тот день, опасаясь, что его план основан исключительно на надежде на то, что, помогая Беллатрикс, Гермиона каким-то образом сможет подружиться с ней и что ведьма чудесным образом перестанет чувствовать желание помогать Волан-де-Морту. Как только автобус остановился, Гермиона вышла и помчалась к почтовой службе. Быстро написав для Драко еще одну записку, объясняя, что она не сможет завтра приехать, она отправила обе записки. С острой болью в ребрах она ринулась к автобусной остановке и поймала обратный автобус в последний момент. Она не ожидала ответа от профессора в тот же день, поэтому, когда величественная сова из Хогвартса постучалась в ее стекло в одиннадцать часов вечера, она чуть не выронила на пол чашку с дымящимся ромашковым чаем, которую сжимала в руках. Она тут же впустила птицу и отвязала клочок пергамента от ее ноги. Сова, как и сова Беллатрикс, не стала дожидаться ответа и улетела в ночь. Закрыв окно, Гермиона рухнула на стул и прочитала: «Гермиона, Надеюсь, у тебя все готово, как я и просил. Если нет, приведи все в порядок к моменту встречи и будь там! Это то, чего мы ждали! С этого момента ты не можешь покинуть Беллатрикс. Скажи ей то, что я сказал тебе, и ни в коем случае не позволяй ей торговаться! Тебе не нужно сообщать мне ни о чем, что будет происходить с этого момента. Просто будь внимательны и, самое главное, чрезвычайно осторожна. P.S. Второе письмо, прилагаемое к этому, адресовано твоим родителям. В нем говориться о зачислении по программе обмена в один из небольших университетов Ирландии, которое мы обсуждали весной и о котором, я полагаю, ты им уже рассказала. P.S. Удачи, Гермиона, я на тебя рассчитываю! С уважением, Альбус Дамблдор.» Гермиона развернула второй пергамент. Весной они с Дамблдором еще раз обсудили то, что произойдет, если Беллатриса свяжется с ней в оставшееся школьное время. Дамблдор сказал ей, что в этом случае она должна покинуть Хогвартс и притвориться, что присоединяется к программе обмена в небольшом, но престижном университете в Ирландии. Дамблдор сказал, что он уже обо всем договорился с их директором, и все, что Гермионе нужно было сделать, это сказать об этом своим родителям — что университет думает об открытии класса, специализирующегося на магической политике, и что, если будет достаточно абитуриентов, они включат в свою программу обучения полноценный курс. Гермиона не могла поверить, что Дамблдор просил ее солгать, но также понимала, что она не может сказать родителям правду. Когда она пришла к ним с новостями, они действительно выглядели скептично настроенными, сказав, что не имели ни малейшего представления о том, что Гермиона так увлечена политикой, но если она так серьезно к этому относится, ей определенно следует подать заявление. Оторвав взгляд от письма о зачислении, Гермиона положила его на стол. Она была слишком взволнована, чтобы разбираться с этим сейчас. Она поговорит с завтра родителями. С зашкаливающим в крови адреналином, она подошла к шкафу и выудила пурпурную расшитую бисером сумочку, на который она наложила заклятие Невидимого расширение еще когда училась в Хогвартсе. Она пыталась вспомнить обо всех вещах, которые уже были внутри, и о том, что еще она могла бы добавить, но не придумала ничего, что можно было бы найти поздно ночью. На самом деле ей ничего не оставалось, кроме как ждать. И поэтому она ждала, в ужасе и тревоге, свернувшись под одеялом до самого рассвета, плача в промежутках, думая о том, что отныне ничего не будет по-прежнему. И это было несправедливо! Все было не так, ее жизнь не должна была быть такой… Около семи утра Гермиона медленно встала и спустилась на кухню, показав письмо своей маме, которую она нашла стоящей перед плитой и поджаривающей яичницу. — Гермиона, милая, это же великолепно! Поздравляю! Когда тебе нужно записаться? — спросила она, уронив лопатку и крепко обнимая ее. Гермиона обняла ее в ответ. Крепко и отчаянно, зная, что в ближайшее время она больше не получит этих объятий. — Ну… сегодня, — медленно сказала она. Мама нахмурилась, удивленно откинув голову назад. — Сегодня? Они отправили тебе письмо в тот же день, когда ты должна поступать, без предварительного уведомления? Что это за школа такая? Кроме того, сейчас летние каникулы — поставь на стол, дорогая, — протянула она Гермионе полную тарелку тостов. — А как же Астория… О, дорогая, не плачь! — Я просто немного ошеломлена, вот и все, — Гермиона поставила тарелку на стол и вытерла слезы. — Я знаю, что сейчас еще летние каникулы, но на самом деле это и правда хорошо: у меня будет целый месяц, чтобы адаптироваться. В любом случае, они не следуют общепринятым правилам школьной системы… Я уже рассказал тебе все о них весной. Ты, конечно же, помнишь! Мама виновато пожала плечами. — Что касается Астории, я уже послала ей сову. — Ладно… так значит сегодня… — пробормотала мама, прежде чем снова повернуться к Гермионе. — Как именно ты собираешься туда добраться? Поездом? Мы можем высадить тебя по дороге в аэропорт. Дерьмо! Гермиона почти забыла, что сегодня приезжает Блэр! Она не может ее увидеть! У нее не может оставаться ни единого воспоминания о ней! Если Беллатрикс узнает, что она значит для Гермионы, в конце концов она станет первой, за кем придет Беллатрикс! — Через сеть дымоходов, — быстро ответила Гермиона. — Я должна добраться до Косого переулка и встретиться с профессором Дамблдором. Я путешествую с ним, — солгала она, делая вид, что вытирает несуществующее пятно на рубашке, которую не снимала еще со вчерашнего дня. — Так ты уже поговорила с Дамблдором? — Ну, — она ​​тянула время, еще сильнее вытирая пятно. — Он узнал об этом раньше меня. Должно быть, они прислали ему копию. Поэтому сразу после этого письма я получила от него еще одно, в котором он поздравлял меня и объяснял, что делать дальше. Кивнув, ее мама снова развернулась к яичнице, которая, казалось, уже была наполовину готова. — Я так рада за тебя, — сказала она, улыбаясь. — Но мне, также, и очень грустно, что мы не можем провести больше времени вместе. — Мне тоже, мама, — ответила Гермиона, глядя на ее спину, печаль в груди была невыносимой. — Мне тоже. Выпив стакан апельсинового сока, на котором настояла мама, поскольку Гермиона не могла уйти, не съев что-нибудь первым делом с утра, Гермиона сразу же отправилась на работу, объявив своему боссу, что она вынуждена немежденно уволиться. Ей пришлось выслушать неприятные упреки, но Гермиона не могла ничего сказать, чтобы должным образом объяснить свои причины, и поэтому ее босс просто отпустил ее с холодным: «Вы получите свою зарплату в конце месяца» и еще более фальшивым «Хорошего дня!» Гермиона вернулась домой около полудня. Зная, что Блэр должна приехать примерно через два часа, она собрала свою расшитую бисером сумочку и решила, что лучше всего попрощаться прямо сейчас. Она пыталась сдержать слезы, но они вырвались наружу, как только родители заключили ее в свои объятия. Она обнимала их добрых две минуты, и они смеялись с любовью в голосе, потому что она все еще их не выпускала. Наконец, она отстранилась и, схватив пригоршню летучего пороха, вошла в пустой камин. Бросив последний взгляд на своих родителей — на улыбающиеся лица мамы и папы, на гордость в их глазах. Она делала это ради них. Когда она озвучила пункт назначения и выпустила пригоршню пороха, они исчезли, и Гермиона поняла, что отныне она сама по себе. Она приземлилась в одном из многочисленных каминов Косого переулка, который был заполнен в основном волшебниками старшего возраста, занимающимися своими повседневными делами. Глаза Гермионы пробежались по ним. Поскольку ей пришлось провести всю ночь без сна, у нее было достаточно времени, чтобы понять, что делать. Она сняла небольшую комнатку в «Дырявом Котле», что стоило ей двенадцати галеонов и девяноста пяти серпов; и хотя она не хотела безрассудно тратить свои деньги, ей нужно было безопасное место, чтобы остаться там до момента встречи. В тишине обшарпанной спальни Гермиона убивала время, расхаживая взад и вперед, разговаривая сама с собой и репетируя, как она может отреагировать на разные повороты разговора, но это длилось недолго, и она обнаружила, что сидит на кровати, обнимая себя и дергая коленом. Ей хотелось взорваться от всей нарастающей внутри нее тревоги. Делать было нечего. В шестнадцать лет она даже не могла использовать ни одно из чар и заклинаний, которым ее научил профессор Пруитт; а чтение сейчас было слишком спокойным занятием. Она пожалела, что не втиснула боксерскую грушу в свою маленькую сумочку: по крайней мере, она смогла бы избавиться от тревоги, выбив из нее дух — инструктор на занятиях самообороны сказал что, несмотря на то, что она была всего лишь новичкой, у нее был к этому настоящий талант. Наконец, небо за ее окном стало коралловым, затем темно-фиолетовым, пока не стало темно-черным. К этому моменту Гермиона обкусала все губы до крови и пометила руки маленькими полумесяцами, впиваясь ногтями в кожу каждую вторую секунду. Встреча с кем-то настолько зловещим, планирующим совершить столько зла… казалась сейчас чем-то невообразимым — Гермионе следовало бы сбежать и переехать со своей семьей куда-нибудь в Африку и жить там среди масаев в красивой маленькой деревушке и больше никогда не возвращаться. Но затем ее мысли вернулись к Блэр. К Блэр и всем невинным людам, которых был у нее шанс спасти, по крайней мере, Дамблдор считал так, если она «пожертвует собой» ради общего блага. Ей нужно было попробовать, как бы сильно это ни пугало ее и как бы она ни думала, что у нее нет шансов на успех. Было без десяти десять, когда Гермиона с ватными ногами вернула ключ от своей спальни на стойку регистрации и медленно двинулась из гостиницы в Косой переулок и на Ноктюрн-аллею, место, которое было чертовски опасным даже при дневном свете, если ты оказался там один. Медленными, неторопливыми шагами она двинулась дальше в темноту переулка, поворачиваясь во все стороны и убирая волосы с глаз, чтобы не пропустить ни одного движения. Она пыталась игнорировать все странные звуки и шумы, говоря себе, что ей не о чем беспокоиться, потому что она способна защитить себя в случае необходимости даже без магии. Холодный ветер развевал ее волосы. Гермиона остановилась, глядя то влево, то вправо. Беллатрикс не сказала, где именно она хочет с ней встретиться, поэтому Гермионе не оставалось другого выбора, кроме как продолжать бродить взад и вперед, пока ведьма не решит появиться. Обхватив себя руками, она осторожно шагнула вперед. Она услышала шорох одежды, судя по всему, доносившийся между двумя магазинами перед ней, но, прислушавшись более внимательно, пришла к выводу, что, должно быть, ее разум ее подвел. Гермиона оглянулась, но тут же запрокинула голову. Она увидела идущий к ней силуэт и не сомневалась, что это именно тот, кого она ждала. Стремясь казаться смелее, чем было на самом деле, Гермиона сама двинулась вперед и остановилась только тогда, когда оказалась лицом к лицу с темной ведьмой. Беллатрикс, похоже, не изменилась. Она выглядела так же нездорово, как ее и помнила Гермиона; с темными кругами под глазами и впалыми скулами она казалась почти смертоносной в отбрасываемых фонарем тенях, что только добавляло больше фактурности ее пугающей ауре. — Я знала, что ты придешь, — сказала она насмешливым тоном и, ухмыляясь, остановилась перед Гермионой. Быстро моргнув, Гермиона откашлялась. — Вы хотели меня видеть, мадам Лестрейндж? Беллатрикс надулась, ее темные глаза озорно блеснули. — Как формально, Мадди, да что с тобой? Похоже, твоя любовь ко мне остыла! Не теряя времени, Гермиона решила контратаковать. — Вы хотели вернуть мне мой дневник? — она заметила, что теперь была выше Беллатрикс. У нее появилось ложное чувство уверенности, когда она продолжила: — Или у вас заканчиваются идеи, где мог бы быть следующий корпус deus? Лицо Беллатрисы дрогнуло. — Откуда ты о них узнала? — медленно спросила она после минуты молчания. — Я не дура, — ответила Гермиона, обрадовавшись, что ее голос не дрожит. — Да, если думаешь, что я поверю в это! — рявкнула Беллатриса, подходя ближе. Сердце Гермионы пропустило удар. — Скажи мне сейчас же, грязнокровка! Откуда ты о них знаешь? — Я уже… — Не лги мне! Я здесь не для того, чтобы играть в игры! — палочка Беллатрикс внезапно указала ей на грудь. — От Venor floccus, — быстро сказала Гермиона, глядя на кончик палочки. — Сразу после того сеанса. Он рассказал мне все, и я… я хочу помочь Вам. Беллатрикс удивленно откинула голову. — Я знаю, что вы связались со мной, потому что вам нужна моя помощь, — быстро продолжила Гермиона. — Я понятия не имею, зачем вы их ищете, — солгала она. — Но, честно говоря, мне все равно; я готова сотрудничать независимо от обстоятельств. Гермиона не могла поверить в то, что она это сказала. — Но только… только если вы позволите мне искать их вместе с вами. Рука Беллатрисы уперлась в бок. — Ты сдурела? Зачем тебе это? — спросила она, наклонив голову. — Ты хочешь отправиться со мной в романтическую охоту за сокровищами, надеясь, что мы подружимся? О… Она приподняла брови. — Я почти забыла, с кем говорю — надеешься, что мы станем больше, чем друзьями? — фыркнув, она покачала головой. — Обратись за помощью, грязнокровка! — Я здесь не по этой причине, — холодно ответила Гермиона, чувствуя, что краснеет. — И для протокола, мне не нравится весь этот измученный вид, — выдала она в ответ, ее глаза с отвращением пробежались вверх и вниз по телу Беллатрикс. Ее сердце бешено застучало, особенно после того, как выражение лица Беллатрикс стало жестким. Гермиона знала, что роет себе могилу, но она должна была продолжать. — Во всяком случае, дело не в этом… Поскольку мы не заключили сделку, удачи в поисках еще одного venor floccus, который Вам поможет. Гермиона развернулась к Беллатрикс спиной и пошла прочь, но едва успела сделать пару шагов, как ее толкнули в стену. Лицо Беллатрикс было в нескольких дюймах от ее. — Ты не можешь просто так уйти от меня, наглое маленькое отродье! — прошипела она. — Уже это сделала, — храбро сказала Гермиона, несмотря на захлестнувшее чувство унижения. Она сама двинулась вперед, к бледному лицу Беллатрикс. — Я Вам нужна! — Пошла ты, грязнокровка! — закричала Беллатрикс, отнатывая от нее. — Мне не нужна… — Нужна, и Вы это знаете! Вот почему Вы здесь — вот почему Вы всегда приходите ко мне! — страстно выдохнула Гермиона. Лицо Беллатрикс сморщилось от отвращения, прежде чем она закричала. — Закрой свой рот, грязнокровка, закрой свой рот! Но Гермиона только повысила голос в ответ. — Я хочу пойти с Вами, потому что хочу учиться! Я подаю заявку на программу стажировки через год, и мне нужно набраться опыта. Вы… вы были лучшим учителем, который у меня когда-либо был. Я думала, что мы могли бы помочь друг другу. Теперь от Вас зависит — или я пойду с Вами, или Вы можете забыть о моих снах. Челюсть Беллатрисы сжалась, и Гермиона практически могла видеть, как ее мозг работает, анализирует и приходит к выводу, что у нее нет другого выбора, кроме как похитить ее и насильно заставить говорить, но она надеялась, что Беллатрикс не дошла еще до этой стадии безумия. — Хорошо, будь по-твоему, — наконец сквозь зубы прохрипела темная ведьма. — Но предупреждаю тебя, грязнокровка! Скажи хоть слово об этом, кому угодно, и я запытаю тебя Круцио до помешательства! Сглотнув, Гермиона кивнула, заметив, как подрагивают мышцы на челюсти Беллактикс. — Ладно, — в конце концов ответила она. — Я пришлю письмо в следующий раз, когда… — Нет, нет! Думаю, я недостаточно ясно выразилась, — оборвала ее Гермиона, качая головой. — Я пойду с Вами сейчас. Я буду рядом на каждом этапе поисков. — Это абсурд! — вспыхнула Беллатрикс. — Нет! Я хочу узнать как можно больше! Беллатрикс провела руками по растрепанным прядям волос. — Итак, мы договорились или нет? — добавила Гермиона, приподняв подбородок, невероятно впечатленная собой. Обычно она была той, кто находится в затруднительном положении. Беллатрикс схватила ее за рубашку на груди и потянула вперед. Желудок Гермионы перевернулся, когда ее взгляд упал на сухие пухлые губы. — Ты понятия не имеешь, во что ввязалась, — прошептала она и, прежде чем Гермиона смогла что-то сказать или сделать, она повернулась, выбивая дыхание из легких Гермионы, аппарируя их Мерлин знает куда. Через долю секунды они снова остановились, но затем Беллатрикс оттолкнула ее от себя, заставив сильно удариться о гравийную дорожку под их ногами. Шипя, Гермиона старалась не обращать внимания на свои поцарапанные руки и чувства и быстро встала. Она огляделась и увидела огромное поместье, которое она не могла рассмотреть должным образом из-за темноты. — А теперь вот, где ты будешь спать, — ласково сказала Беллатриса, кивнув на то место, куда упала Гермиона. — Но… — Тс-тс! Это была твоя разумная идея быть со мной рядом, не так ли? Ну, привыкай! Потому что это самое близкое, насколько ты можешь подойти, — добавила она, прежде чем беззвучно исчезнуть в недрах дома. Ошарашенная, Гермиона не знала, шутка это или нет, но, прождав около пятнадцати минут, поняла, что за ней никто не придет. Она села на лужайку, уже мокрую от капель вечерней росы, и прислонилась к внешней стене особняка. Она заснула со слезами на глазах, сжимая одеяло, которое она упаковала несколько месяцев назад и которое все еще пахло ее домом, запахом лаванды. Ее мысли обратились к Блэр и ее родителям, представляя, как они смеются в комфорте своего сада и не желая ничего другого, кроме как иметь возможность уйти и посмеяться вместе с ними.