хавай, вот твоё лето, сука

Увидел и подумал — как редко встречаешь своих. Просто на улице, просто за барной стойкой где-то, просто на улице, просто где-то между домами, на остановке, в магазине, у табачки, под чьим-то окном. У Кирилла порез на животе, но этого никто не заметил, об этом никто не знает — ебаный, легкохранимый секрет. Легкомысленно вот так раздевшись, он только сейчас замечает, что свежая рана ещё болит. Никто не трогал, никто не понял. А водка кумарит похлеще ешки, от которой самый зашуганный кайфанет, самый отбитый схватит приход. Приход масштаба глобального потепления, и это самое потепление сейчас так на голову давит. Градус плюс/минус, и можно жить, покамест Волгоград плачет слезами горькими, собирая людей по домам, оставляя бездомных на улице мерзнуть. Кирилл по типу пиздецки стандартный сынок со своим дохуя развитым правым полушарием, и сразу понятно, что другое нихуя не соображает. Типа, то, второе. Типа, мм, как там его. И всю память пропил, и жизнь пропита, и плот не продлится на сотню лет. Ему бы еще немного времени, чтобы помучиться, чтобы отмучиться, чтобы забрать своё. Что-то щелкает где-то под ванной, резко становится темнее, чем было до этого, и приходится зажмуриться, потому как в собственной темноте в лимон раз комфортнее. Кирилл безбожно пьян и не соображает нихуя, вслепую трогает простыни, заваливается на бок и отключается, просто вырубается, прям как этот «щелк». Только «щелк» происходит с нихуя, а вот мозг осознанно засыпает вместе с телом, которое даже не ворочается и не двигается во сне, просто бревном поперек и диагональю. Полины рядом больше нет, а он, сука, даже не заметил. С каждой ночью всё привычнее засыпать в одиночку, хоть и неприятно как-то. Смешно и грустно, тепло и душно, астрономически не хватает звёзд, чисто химически — каких-то изменений. И пока мозг ебёт сознание реалистичными снами, они пугают своей обыденностью и скукотой. Там ничего интересного. На утро все часы по квартире в отключке, на микроволновке — 0:00. Произошедший щелчок ни перчатка бесконечности, это просто электричество отключали. Осень такая печальная. Всё думаешь, что свыкнется и перебесится, но, блять, с каждым днем никак не затихает желание себя прихлопнуть или повесить. Хотя бы немного повисеть над пропастью, раскинув руки в разные стороны. Кирилл чувствует, будто, блять, внутри него прячется какое-то животное. Сначала оно бесстыдно скребётся об стенки: стенки желудка там, печени или сразу в кишки. Затем это нечто пробирается в голову и alles «капут». Водку так больше и не трогал, кстати, хоть она и стоит с уперто закрытой крышкой где-то «под» и «за», словно в каком-то воображаемом тайнике обычного русского человека. Тут недавно чувак один заходил в очередной раз — замечательный, одним словом. А Кирилл так и не понял, было это его выдумкой или просто ебаным сном. Посидели, поболтали, и вот в момент, когда нужно было броситься в стихи или сунуться по постелям, чтобы, заснуть, блять, как два сносных пьяных мужика под синькой, что-то не так пошло. «Вы его, кстати, нигде не видели (?)» — но не спросит, потому что нах и от греха подальше. Кирилл только с виду такой заводной и говорит много, в карман за словом не лезет, всё пытается че-то кому-то доказать, вечно всех без оснований перебивает. На самом деле мозгов нихуя, извилин — как дважды два. Он вспоминает о событиях своих пьянок с восторгом обиженного оленя — «ну нахуя». С щеткой в зубах, с котлетой во рту, шурша обертками, фантиками и чистой рубашкой — нахуя, нахуя, нахуя. Когда в зеркало смотрит, то хочет спросить: «нахуя» — но хмырь напротив ничего не ответит, у него пальцы перекошены и совершенно никаких манер. «А я по делам, мам» в три часа ночи. «Завтра к стоматологу», типа, «не звони, вечером рано ложись, не жди». В общении с матерью из стабильного — только обязанности. От слова «обязанности» только ещё сильнее тошнит. Кирилл с сигаретой в зубах сидит у себя на балконе, жопой подминая какой-то до боли грязный стул, — весь ободранный и надкусанный — на таких обычно вешаются некрасивым сервелатом где-то на помойках. А «парлик» заходит на ура. А «парлик» ему достался от Полины. Он ей, значит, сердце, а она ему — пачку сигарет. Bam! Зачем-то так радикально. Вообще, он поэт и так видит эту ситуацию со своей перспективы. Поэт без стихов. Без поклонников. Без романтики и серенад. Каждая строчка в голове уже с неделю висит тяжким грузом. Кирилл нихуя не делает, но и не бросается к своему рабочему станку, чтобы продолжить/начать, наконец-то, творить. Очко поджимается при виде белого листа, и этому синдрому даже придумали целое название, целую статью в википедии или на каком-то дряном сайте, где достоверного ноль и правды мало. Шапка дурацкая на завязочках греет уши, но едва ли прячет их от холода: мочки краснеют, становятся до неприятного колючими. Поздняя осень — она такая. Ебаные мысли трахают мозги. А Кирилл не плачет уже год, уже год как пашет на автономном уровне, при авиарежиме. Пока трахал девчонку, ничего не мог опрятного написать, будто не муза вовсе была, будто ей не было места в его жизни совсем. Пока расслабляется в настоящее время с кем-то другим, то о Полине не думает и вообще ни о ком не думает, и писать не садится, хоть писанина эта и правда где-то глубоко в голове застревает. Проза, поэзия, большая и неуклюжая поэзия. На заднем ряду в кинотеатре одиноко Кирилл собирает себя по частям. И после кино во дворе треклятом не видит никого.

***

Края не видно, ведь полотно столь бесконечно, бесконечно так, что космос, вероятно, если и существует, то только у Андрея в голове, пока он тянет очередную пьяную подружку за запястье через лестничную клетку, выбегает, весь такой идеалист и романтик, неуверенно тыкает пальчиком в небо. Он весь трясётся от холода и хочет сунуть эти самые пальцы в огонь, лишь бы жгло не морозом. На небе звёзд нет, в голове аннигиляция, на лице подружки застывает вопрос. А Андрей подрагивающими губами произнесёт пьяно и очень сбито, что-то вроде: «там где-то спит моя Кассандра. Я, наверное, проклят». Улыбка кривая, десна болят, никто не понимает. Не поймёт. Разве что цепляет бесконечно ту девчонку с рыжим шёлком волос из воображения, мечтает и уверен в своём идеале. Она также ждёт романтики и в глазах сладкая бездна. Андрюша ждёт и любит лишь самых пустых, чтобы зрачки расширены, а в голове точно такие же планеты. Нереально. Студент нерадивый. Добраться до дома томным призраком — ситуация обыденная. Пропущенными висят десяток звонков от матери, пара от отца, несколько сообщений от той же встревоженной родительницы и ещё что-то, что-то, что-то. Андрею досада щекочет горло, и он надеется, что родители спят уже. Надеется, потому что на глаза таким обожженным попадаться не хочет. Завтра путь в вуз в тесной маршрутке, Андрея тормозит в голове водка, а на едва освещенным домах проскакивают тени. Вообще не страшно, вообще-то горько. И так тянет к теплу, как мотыль льнёт к свету, ладони из жарких карманов доставать никакого желания и Андрей курит наудачу, зажимая сигарету зубами. Хочется плюнуть, хочется сбить малиновый вкус чьих-то губ, хочется убрать их отпечаток на своих собственных. Андрея едва ноги держат, голова кружится, и всё совсем не в порядке, но никотин несколько отрезвляет. Позади остаётся клуб с местными жительницами. Дома загораются неоновыми огнями. Наутро проснуться у ванны, облокотившись на бортик, а волосы все ещё влажные и по полу местами вода. И просыпаешься будто в другом городе, при других условиях, в атмосфере снега за окном, который пытается соорудить подобие белых ночей в Волгограде. В социальных сетях сейчас посты «привет, декабрь, удиви меня». «Привет, МашаКатяСашаДима, нет, пошли вы нахуй». — с любовью, декабрь. Голова подаёт сигналы в висках, во рту бесконечно сухо, тело затекло от странной позиции, и, хоть убей, Андрей не помнит, как заснул. Едва успевать на свою маршрутку, по пути учить лекции — нормально и времени вспоминать что-то ночное нет, времени зажигаться тоже. Только потом, когда вечером в комнате душно, он от недосыпов и нервов ловит наваждения и недоразумения перед глазами, давится воздухом, хлопает ладонями по щекам, глаза уводит в потолок. Дико. Вот только все равно не высыпается, зарывается в книгах, отправляет в мусорную корзину своих бумажных фениксов, игрушки глупые клацает и думает над курсовой, думает над работой, думает о Кирилле. Думает, потому что ни номера, ни страницы в каком-нибудь ВКонтакте не знает, только дом. И все произошедшее за последний месяц кажется неплохой такой галлюцинацией. Андрей всего-то трип словил, не больше, но волосы перед глазами, за глазами чужой жар и запах, смесь сигарет, терпкого алкоголя, какого-то слабого парфюма и чего-то ещё. Так безумно тяжко, безумно тоскливо. Вроде и зол, а вроде так мнимо очарован и хочешь убедиться точно, что все не трип. А он когда кому-то руки в трусы пытался запихать, думал про Кирилла. Взгляни на свои пальцы, Андрей. Они все в копоти. Стоило ли тебе приходить? Он хочет кимоно или розовый махровый халат, пока на картоне рисует цветы сакуры и выводит кривые иероглифы. Он хочет рассказать кому-нибудь о книгах, о поясе Койпера, но ему в ответ скептицизм в глазах и очевидный вопрос на лице. Ты слишком тараторишь, Андрюш, помедленнее, нихуя непонятно. А как помедленнее и не тараторить, когда язык заплетается, а ты так возбуждён, что из глаз сыпятся искры? И стараешься дикцию выровнять, но спотыкаешься на шипящих. Глупые буквы, так? Какая к черту поэзия, когда ты собственные стихи с трудом вслух читаешь? А затем небрежно выплёвываешь эти строки и пытаешься снова. И Андрей не вздрагивает даже, когда где-то поодаль о стенки мусорки шумно что-то бьется, лишь усиленно в грудь вбирает холодного воздуха, отвлекается от телефона, чей свет сквозь пелену до обладателя доходит, сквозь карусель перед глазами, ведь вино так горько кончилось, оставив на корне языка неприятную сладость и скорое опьянение. Андрей улыбается, когда видит Кирилла где-то у стены, ведь он так смешно в свою куртку кутается. Ведь так смешно напускает на себя вид, что не он это вовсе. А Андрюша-то все равно узнает, загорается, шмыгает носом и по пьяни никакой обиды. Андрей со скамейки слетает одним движением и до совершенно-мастерски-маскирующегося-Кирилла спешит, не спотыкается даже о бордюр. И никакие знания о теории струн или той же сингулярности не помогут в тот момент не упасть если не на асфальт лицом, то гордостью на самое дно точно. Он догоняет и на чужую шею, подобно мёртвому грузу, вешается, останавливает. Из глаз всю прежнюю растерянность и неуверенность вытеснило холодное вино, сейчас они горят огнём и блестят широкими зрачками, губы он усиленно поджимает, а мозг способен на всё, что угодно. — Ты меня что, не заметил? — Молвит, а сам всё сильнее и сильнее льнет, голова кружится и в ней точно меняются полюса. Льнет не потому, что так горячо соскучился, а потому, что замёрз и хочет получить по лицу. — Или я тебе противен? Разве не хочешь трахнуть меня ещё? — Голос дёргается, Андрей дёргается сам, но за чужие плечи продолжает судорожно и упрямо держаться. — Весело было, да? И игра такая хорошая вышла, не ебаные шарады, — шепчет слишком сбивчиво и лихорадочно куда-то на ухо, пока шумно не всхлипнет в очередной раз. — Блять, — Андрей боится, но и хочет того, чтобы его грубо оттолкнули от себя, в стену вмазали, покрутили у виска и спешно ретировались. — Не уходи сейчас, — противоречит. — Я что угодно сделаю, но поговори со мной, — опять, — на колени встану, хочешь? Королева драмы. Перфоманс удался. Только пора поклониться, снять шляпу и занавес закрыть. Не играет в Андрее хитрость никакая, опьянение и совершенно тупая отчаянность только если. Не привязан он ни капли, не кашляет кровью в ванной и не пишет поэмы о любви, лишь разлагается, будучи живым. Разлагается, а поэтому сейчас в этом дворе, поэтому дрожит, поэтому прижимается к Кириллу и вздыхает на ухо глупые слова. Больше внимания. — Я думал, тебя сбила тачка или типа того, — Кирилл нелепо стаскивает с себя капюшон и тупо пялит куда-то под окна. — Мы знакомы? Одна просьба только: больше сюда не приходи.