хавай, вот твоё лето, сука

На скамейке рядом «Монастырская трапеза» в тетрапаке выглядит, как пакет какого-то отстойного сока, а Андрей сейчас один на детской площадке. Глаза — лисьи, но совершенно не хитрые, растерянные и грустные, под светом бледного фонаря взгляд совсем мутнеет. Вино мягкое и так приятно жжёт горло, а Андрей спустя, наверное, неделю (?) в тот самый двор нечаянно забрёл, когда немного потеплело, и ветра мерзкого нет, алкоголь прогревает изнутри, но не спасает от холода, кусающего за щеки. И не спасает от чего-то, кусающего за душу. Странно, но на этой площадке совсем нет детей, а двор выглядит так, словно прошлась здесь недавно смертельная эпидемия. Андрей последний выживший. Или не выживший, всего-то мнимый дух, готовый затирать прямо сейчас за эстетику и космос. Отчаянно-нечаянно чего-то ждёт. Был бы номер — тяжело бы подышал в трубку и глухо позвал на улицу. А зачем? Зачем — не знает, но в шаге от того, чтобы заскочить за кем-нибудь в тот самый подъезд. В подъезд, чтобы вдохнуть сырой запах, а затем чужие сигареты.

***

И не подумать ничего плохого — отнюдь. Просто Андрея таранит похлеще наркодорожки, и каждое прикосновение такое жадное, такое бессмысленное, вот ладонь в чужой руке — «на, сука, держи». Крепко, чтобы никто никуда не свалился, пока каждый толчок обоймой по спине, и под кожей электроток скользит невидимою змейкой. В темноте и наощупь, бесстыдно, слаженно и крипово. До боли знакомый всхлип, стон, как будто это не просто во второй раз. Кирилл стонет громко, когда коленками в постель вжимается, когда хватка нихуя не ослабевает, когда всё заканчивается, так и не начавшись. Им, таким пьяным, больным и помешанным хватает совсем немного времени пополам. Андрея ведет слажено. Андрей затыкает себе рот рукой и наволочкой. Андрею плохо и Андрею хорошо, Кирилл думает о том, как бы не свалиться с дивана. Впопыхах они приземлились очень неудобно, почти на самом краю. Приходится рывком сдвинуть чужое дрожащее тело в сторону, резко сменив угол проникновения. И это как ебучие американские горки, только вот темп хочется держать быстрее. Типа, на Север, только по спидам и под шум в голове. Кирилл чувствует, что он совсем близко. Чувствует, что вот-вот и спустит прямо внутрь без резинки, — чхал он на это упитым в дрова — задохнется, достанет до дна, высосет из себя всё без остатка. Боже, ну как же прекрасно! И страшно, и жутко, и превосходно одновременно. Всего слишком много, но всего слишком мало. До того мало, что приходится прижиматься ногами к чужим ягодицам. И тишина доставляет. И то, что чувак не горланит какую-то хуету, тоже доставляет. Кирилл кончает первым, успев вытащить, но немного попадает внутрь, остальное остается белыми полосами на чужой заднице поверх следов от шлепков. Слюни в горле комом, кашей, слюни на языке, и там всё пересохло от того, что рот почти всё время был нараспашку. Грязный, поганый рот, который лучше бы вымыть с мылом, чтобы без всякой пошлости. Кирилл ладонями вжимается, пальцами впивается в кожу, забывает о том, что Андрею тоже, вообще-то нужно кайфануть. И так обиженно вздыхает, раздвигает чужие ягодицы, но не надеется в темноте увидеть, как сперма тянется изнутри. На пьяную на всё поебать, и мозг в отключке. Almost dead. Его тело в секунде от того, чтобы себя по-новой возненавидеть. Грубый конец приближается неизбежно. Андрей хочет скорее удовлетворить свою прихоть в пальцы, нежно, но совершенно порочно. Порок — нестрашно. Страшно оставаться под крестом и парировать тирады о сладком инцесте с непорочным сыном. Принять можно, понять — увольте. Андрей невнятно лепечет себе под нос что-то сбитое и не имеющее смысла, подрагивает, рукой под подушку лезет и цепляет конец матраса, пока второй хочет довести себя уже до истомы и забыть, забыть, забыть... — Блять, — Андрей невнятно и тихо шипит себе под нос, шикает, а от стыда не знает, куда бы себя деть, когда натягивает на бедра джинсы, найденные брошенными где-то впопыхах. И забил на то, что смазал весь результат чужого удовольствия где-то у себя под бельём, забил на то, что на ладони остатки собственного. Не застегивает ширинку, старается подняться, однако выходит, как и ожидаемо, с трудом, жалобно ноет поясница и отдаётся острой болью несколько ниже. Андрюшу немного подкашивает ещё и от алкоголя, что смешался с кровью, но переносит опьянение он всегда достаточно здраво и хочет весь мир на уши поставить, рассказать о том, как остаётся вечно непонятым. Темно. Он едва находит футболку и хочет скорее нацепить ещё и кофту, оставленную где-то в тесной кухне. Во второй, мать его, раз! С момента, как меж пальцев стало склизко от собственной спермы минут пять прошло, Андрюша успел отойти от чувства нежной эйфории и от дрожи ресниц, проникнуться терпким ощущением унижения, застрявшим посреди горла. А вроде и не случилось серьёзного ничего, всё произошло так, как надо, оба снова получили удовольствие, но тревога заседает комом в груди. Спать хочется, но курить желание больше. А на улицу надо, однако совсем не тянет туда. Холодно, мерзко, поздно, темно. Совсем как в тот раз, но молния в одно место не целится дважды. Андрей не говорит Кириллу ни слова и сбегает в ванную, стараясь грубо наплевать на боль и выровнять походку подстреленной лани.