Черные безделушки

Неутоленное сексуальное влечение — это самое несправедливое, что только может быть на свете. Один человек жестоко страдает по вине другого, не встречая никакого сочувствия ни у объекта своего желания, ни в обществе, которое, казалось бы, считает своим долгом помогать обездоленным. Малоимущие получают поддержку, позволяющую им не умереть с голоду и иметь какую-никакую крышу над головой. Медицина в самых примитивных формах доступна всем. Но сексуальные потребности почему-то не считаются чем-то первостепенно важным. Может быть, оттого, что, не удовлетворив их именно с тем, с кем хочется, человек не умрет. Пусть так, не умрет. Зато он может сойти с ума и натворить больших бед. Сколько преступлений произошло по этой причине и еще произойдет — не счесть! Общество могло бы обезопасить себя и законодательно обязать таких, как Рудольф, время от времени идти навстречу тем, кто очень заинтересован… Сесил нервно хихикнул, представив себе обсуждение соответствующего законопроекта в Парламенте. — Ты чего? — Рудольф, вольготно растянувшийся на ковре возле камина, поднял растрепанную пышноволосую голову от журнальной страницы с гороскопами. — Ничего, милый, — Сесил сделал вид, будто сосредоточенно листает блокнот. — Тебе здесь нравится? — Много книжек, — кивнул танцовщик, бросив взгляд на вытянувшиеся вдоль стен книжные шкафы — Много альбомов с репродукциями. Это я люблю. И гороскопы занятные. Вот, послушай... Сесил сглотнул, глядя, как гость по-кошачьи грациозно перекатывается на спину и поднимает над собой журнал с астрологическими прогнозами: — Рыбы. “На этой неделе вам сопутствует удача в любви, но будьте осторожны с секретами, чтобы вас не вывели на чистую воду”. Что бы это значило? — спросил Рудольф у камина и снова зашуршал страницами. — Так… вот. Весы. “Любовь это прекрасно, но вам понадобится много терпения, чтобы удержать равновесие”. Нихрена непонятно. — Вообще-то я Козерог, — деликатно заметил Сесил — Да при чем тут ты? Я про себя и Эрика читаю. — А, ну конечно, — уныло пробормотал Сесил и вновь погрузился в созерцание. Он пытался сосредоточиться на неприглядных и вульгарных чертах Рудольфа — на его дурных манерах (задирать ноги на стену, обитую шелком, — это как вообще?!) и жутком косноязычии. Ладно, допустим, английский для него не родной, но все равно, он говорит, как персонаж-дикарь из плохого приключенческого фильма, и это смешно… Должно быть смешно, но почему-то на самом деле нет. То, что в устах другого звучало бы вульгарно, у Рудольфа становилось очаровательным и сексуальным. Так же жестко и отрывисто он, наверное, раздает команды любовнику в постели. Это похоже на физическую боль или очень сильный голод. Почему Сесил должен страдать? Ужасная, дикая ситуация. Неужели человек не может получить то, чего хочет так сильно? Нет никакой возможности для этого? Совсем никакой? Ему ведь немного надо, он уже не юн, Рудольфу это совсем-совсем ничего не будет стоить. Что можно предпринять? Чем подкупить это создание? Если бы только можно было предложить ему денег, Сесил расстался бы с любой суммой, опустошил бы банковский счет, заложил все имущество. Но деньги не помогут, у Рудольфа их достаточно. Что еще Сесил может предложить ему? Учить его хорошим манерам и правильному произношению? Рудольф плевать на это все хотел. Давать книги из своей библиотеки? Среди них есть и редкости, но Рудольф и так их возьмет, не спросив разрешения, а Сесил не сможет ему отказать. Сплошные выгоды для мальчика и никаких усилий с его стороны, лишь капелька благосклонности и доверия. Если же Сесил будет протестовать, то лишится и этой малости и не сможет даже просто любоваться Рудольфом, когда тот валяется на его ковре, как уайльдовский Сфинкс, восхитительный и томный. Какая у него гладкая кожа, даже на подбородке и шее. Как это он всегда так идеально выбрит? При этом одет как чучело, куда смотрит этот датчанин? Датчанин, по всем признакам, занят только самим собой и совсем не ценит доставшееся ему сокровище. Даже сам Рудольф нет-нет да и обмолвится, что Брун плохо с ним обращается. А Сесил умеет быть и терпеливым, и снисходительным к шалостям ветреной юности. Они могли бы быть как мудрый Адриан и прекрасный Антиной. Но это невозможно. Безнадежно. Никогда Сесил не прижмется лицом к этой гладкой горячей коже. Не ощутит звериную силу гибких и в то же время твердых бедер. Не коснется дрожащими пальцами напряженного мужского естества, большого и мощного. О, с какой почтительностью и рвением он бы поклонялся этому божеству! Рот наполнился слюной, в глазах потемнело. Так больше не может продолжаться. Он не спит ночами, только предается эротическим фантазиям, как озабоченный подросток. Он ничего не ест и с трудом может поддержать простой разговор. Даже дорогая старая подруга Марлен, тоже не оставшаяся вполне равнодушной к Руди, ворчит, что Сесил слишком уж впечатлителен. Сесил как во сне отложил в сторону блокнот и, не в силах больше мучиться, тоже уселся на пол и подобрался поближе к Рудольфу. Тот недобро покосился на него. — А знаешь, — нервно улыбнулся Сесил, — сидеть на полу, оказывается, страшно уютно. Я и не подумать не мог. — И он отважился склонить голову на плечо Рудольфа. — Опять началось, — Рудольф неторопливо, с полным спокойствием повел плечом и столкнул голову Сесила, но фривольную позу на полу никак не переменил и не сделал попытки отодвинуться. Он полностью контролировал ситуацию, уверенный, что Сесил ничего ему не сделает, а если и попытается, его можно легко успокоить. — Не будь ты таким недотрогой, тебе не идет, — Сесил старательно имитировал легкомысленный шутливый тон, хотя догадывался, что в действительности звучит просто-напросто жалко и фальшиво. — А тебе пойдет фонарь под глазом, как думаешь? — Фу, как грубо. В мое время мальчики были добрее. — И что, спали со всяким старичьем? — Старичье, — Сесил дипломатично проглотил обиду, — иногда может поделиться солидным опытом... Рудольф даже рассмеялся. — Хочешь сказать, есть что-то такое, чему ты можешь меня научить? Сесил покаянно развел руками, признавая, что, пожалуй, погорячился. — Возможен еще такой мотив, как сострадание к тем, кто тебя так любит, — заметил он, уже начиная ненавидеть себя за эти бесполезные унижения. — Если ты знаешь, что это такое. — Ага, мне кто-то рассказывал про сострадание, — Рудольф сладко потянулся на ковре, вильнул бедрами, запрокинул голову, его спина с силой выгнулась. — Сострадание — это хорошо. Я бы сделал тебе одолжение, но никак не могу себя пересилить, уж прости. Ненавижу женоподобных педиков. Не хочу, чтобы ты меня касался. — А если я не буду касаться? — с надеждой предложил Сесил, смиренно проглотив все хамство. — Если я просто посмотрю? — Ах ты, старый изращенец… Видывал я таких еще в Лениграде. В каждой бане таких — с пучок за пятачок. Хотя… — Рудольф вдруг улыбнулся. Вернее, как ему было свойственно, оскалился. — Тебе повезло: я люблю, когда на меня смотрят. Сесил так и знал. Рудольф мог бы стать святым покровителем эксгибиционистов, это у него прямо на лбу написано. Это, конечно, грустнее, чем лежать в ним в постели. Зато открывает интересные новые горизонты. И, может быть, начав с малого и убедившись в преданности Сесила, Рудольф войдет во вкус и согласится на все остальное... — Значит, — улыбнулся Сесил, — мы все-таки можем доставить друг другу радость. Я буду просто смотреть на тебя, — он показал гостю свои холеные пухлые пальцы, унизанные перстнями, и демонстративно убрал их за спину. — Ужасно страдая, но соблюдая твои правила… — А я что в это время буду делать? Просто стоять перед тобой голым и дрочить? Неинтересно. — Тебе нужен ассистент? — Сесил отважился под шумок завладеть его рукой. — Я могу это устроить. Рудольф поморщился. — Это будет не самое увлекательное представление, поверь мне. Все очень быстро и совсем-совсем неинтересно. Ты и глазом моргнуть не успеешь, как все закончится. Вот если бы ты видел нас с Эриком… — Не сомневаюсь, что за такое зрелище умереть не жалко, — кисло сказал Сесил, безуспешно пытаясь скрыть свирепую зависть. — Но у меня есть определенные сомнения, что Эрик Брун согласится участвовать в подобном спектакле. Рудольф даже глазами захлопал, потрясенный такой дикой мыслью. — Конечно, не согласится. Лучше даже не спрашивать. — Тогда нам остается только найти платного одноразового ассистента, и пусть это будет, как ты говоришь, быстро и не особенно увлекательно... Рудольф снисходительно фыркнул и покосился на Сесила из-под невероятно длинных и густых ресниц. — Мы можем ничего не говорить Эрику. Настал черед Сесила недоуменно и недоверчиво заморгать. — Но… как? — Да очень просто. Я спрячу тебя в нашей спальне, и ты посмотришь. Сесил поднялся на ноги и чопорно выпрямился. — Мой дорогой, это неудачная и очень жестокая шутка. — Я не шучу. — Но ведь не можешь же ты предлагать такое всерьез? — Почему не могу? Сесил беспомощно развел руками. — Ну… например, потому, что это не слишком порядочно по отношению к Эрику. — Он ведь ни о чем не узнает. Ему-то что? Сесил помолчал, переваривая услышанное, и наконец вымолвил печально: — Ты его, говоришь, очень сильно любишь?.. — Тебе какое дело? — хмыкнул Рудольф. — Так ты согласен или нет? Учти, уговаривать не буду. И он снова закинул ноги на стену и углубился в гороскопы. Некоторое время спустя Сесил осторожно ерзал в темных недрах стенного шкафа — одного из парных шкафов, составлявших вместе с большой кроватью обстановку спальни Рудольфа и Эрика. Пытаясь найти более-менее удобное положение в тесноте, он спрашивал себя, как так получилось, каким образом он настолько одурел, что действительно позволил втянуть себя в это, — и не находил ответа. Сексуальное помешательство — вот что это было. Он просто пошел за Рудольфом как за болотным огоньком и оказался в опасной ситуации, грозившей ему крупными неприятностями. Даже подумать страшно о том, что эта грязная и нелепая история может получить огласку. Его больше никогда не позовут делать снимки королевской фамилии, если все узнают о том, что он практикует вуайеризм, да еще подсматривая за двумя мужчинами. Да что там королевская фамилия, с ним просто будет покончено. Как будто этого было мало, Рудольф без обиняков предупредил его, прежде чем закрыть дверцу шкафа: — Имей в виду: если ты спалишься, я сделаю вид, что знать не знаю, как ты тут оказался. И если Эрик вызовет полицию, я им то же самое скажу. — Ты само благородство, — беспомощно пробормотал Сесил. — Сам напросился, — резюмировал Рудольф, прикрыв дверь шкафа так, чтобы зрителю оставалась только маленькая щелочка. Сесил остался один в темноте и духоте, покрываясь потом, но не смея даже пошевелиться, чтобы вытереть лоб. Он пытался утешать себя тем, что полицию Эрик уж точно не вызовет — то, чем они с Рудольфом занимаются, на территории Соединенного Королевства вообще-то противозаконно, так что огласка не нужна никому из них троих. Да и вообще, есть шанс, что Эрик его действительно не заметит, если он будет сидеть очень-очень тихо. Сесил ведь сидел в шкафу Рудольфа, зачем Эрику сюда лазить? Проще всего, конечно, было покончить с этим, вылезти из укрытия и уйти, но Сесил этого не мог, потому что Эрик Брун уже вернулся домой. Руди тут же побежал к нему. До Сесила доносились обрывки разговора в прихожей, шаги, какое-то движение, и вдруг Эрик собственной персоной вошел в спальню. Сесила заколотила дрожь. Что, если Рудольф задумал гнусное предательство? Ну конечно, он и не собирался радовать Сесила никакими зрелищами, только идиот мог поверить, что он действительно способен так поступить со своим возлюбленным, и все это с самого начала было изощренным издевательством. Вот сейчас Эрик распахнет дверцу шкафа, и раздастся сатанинский хохот Рудольфа. Однако Эрик с умиротворенным вздохом сбросил на стул пиджак, уселся на край кровати и медленными рассеянными движениями усталого человека расстегивал рубашку. В сторону шкафа он даже не смотрел. Сесил в шкафу изнывал от напряжения. У него вдруг нестерпимо зачесался кончик носа, потом ухо, потом показалось, что подтяжка левого носка слишком сильно впивается в икру, но он не решался пошевелиться. Он даже дышать едва смел. В шкафу было пыльно. Господи, только бы не чихнуть сейчас. — Рудик! Где мой свитер? — позвал Эрик, скинув рубашку и нервно обхватывая себя за голые плечи. Сесил вспомнил рассказы Фредди Аштона о том, что мистер Брун до смешного стыдлив как какой-нибудь викторианский аристократ и ненавидит ходить полураздетым даже в частной жизни. Даже наедине с самим собой, как видно. Сесилу из укрытия открывался ничем не омрачаемый вид на обнаженную спину Эрика (и то ли смачный засос, то ли укус на его шее сзади), но не сказать, чтобы это зрелище было особенно занимательным. Эрик был, конечно, сложен как божество и обладал безупречными пропорциями, но на вкус Сесила был слишком хрупким и малокровным. Его поза была очень пластичной и живописной даже сейчас, когда он не знал, что у него есть зритель. Руки чрезвычайно бережно обнимали плечи, будто Эрик самого себя считал сокровищем, которое необходимо прятать. Это было очень интересно. Сесил с удовольствием сделал бы несколько его портретов в этой позе, подчеркнув нервность, уязвимость и это тщетное стремление закрыться от мира. Но эротических чувств Эрик в нем вызывал не больше, чем новенькая морозильная камера по последнему слову техники или изящное серебряное ведерко со льдом для шампанского. Не то что Рудольф с его великолепным телом и четко обозначенными мышцами, мягко перекатывающимися под чуть оливковой кожей. О, как мечтал Сесил угодить в лапы такого хищника! На зов Эрика Руди прибежал, как самая послушная жена, неся ему свитер. — Вот. Ты оставил его в гостиной на диване. А теперь давай, расскажи мне, что от меня один беспорядок, и что там еще ты вечно говоришь. — Детка, ну могу же и я разок облажаться, — оправдывался Эрик, торопливо влезая в свитер. — А начало было какое! “Где мой свитер”? — Рудольф передразнил строгий тон Эрика. — Целую речь заготовил, да? Эрик занес было длань — не иначе как для того, чтобы шлепнуть его по заднице, туго обтянутой кожаными штанами, — но он утек, показал язык и сбежал из спальни. — Эй! — окликнул его Эрик. — Ты куда? — По радио хороший концерт передают. Хочу послушать. Эрик хмыкнул и еще немного посидел на кровати, но, так ничего и не дождавшись, встал и сам пошел следом. Сесил был этому рад. Наконец-то можно было пусть предельно осторожно, но все же почесать зверски зудевший кончик носа. Пусть эти двое вообще уйдут, например, пообедать в городе, почему бы и нет? Тогда он сможет сбежать. Ему уже не нужны были никакие любовные сцены между ними, он просто хотел оказаться в безопасности и забыть все это как страшный сон. Но Рудольф и Эрик остались дома, просто в соседней комнате. Что происходило между ними, было не очень понятно. До Сесила смутно долетала какая-то симфоническая музыка, жизнерадостный смех Рудольф, Эрик иногда вставлял пару слов своим красивым звучным голосом. Потом голоса смолкли, зато раздался такой звук, будто на пол упала книга или другой предмет. И вдруг они появились на пороге спальни. Обзор из шкафа был ограниченным, да вдобавок в комнате было темно, так что Сесил видел лишь очень смутно два силуэта, но можно было рассмотреть, что Эрик снова потерял где-то свой свитер, а рубашка на Рудольфе была расстегнута. Эрик всем телом прижимал Рудольфа к дверному косяку и… ну да, они целовались. Сесил осмелился чуть подвинуться и припал к щели, под неудобным углом пытаясь что-то разглядеть. Рудольф целовал Эрика с полным исступлением, как в последний раз в жизни. Торопливо, настойчиво, жадно. Эрик был сдержаннее даже в таком деле, зато целеустремленнее. Кожаные штаны Рудольфа были расстегнуты, судя по тому, что один конец пояса болтался где-то возле бедра, и одна рука Эрика медленно пролезла туда, в расстегнутую ширинку. — Блядь! — вскричал Рудольф и принялся вырываться. — У тебя руки ледяные! Эрик его не отпустил и ответил что-то едва слышное. Сесил разобрал лишь: “Если ты хорошо попросишь…” — О! — обрадовался Рудольф. — Да, да! Прошу тебя. Сесил даже не успел задаться вопросом, что они там обсуждают, как прямо на его глазах Эрик Брун элегантно, будто на сцене перед полным залом, опустился на колени, и наклонился к расстегнутой ширинке Рудольфа. Это было так неожиданно, так не походило на всем привычные холодные и надменные манеры Эрика. Можно было подумать, что он и в постели строгий и правильный, а он, глядите-ка, с выдумкой. Одна рука по-прежнему в штанах у Рудольфа, вторая гладит его торс под расстегнутой рубашкой, а может, не просто гладит, может, царапает ногтями или щиплет за сосок, потому что Рудольф время от времени жалобно вскрикивает... Проклятье, почему так темно? Ничего же толком не видно! Рудольф, как и следовало ожидать, откликался очень страстно — извивался как сумасшедший, елозил спиной по стене. Голова была откинута, жилистая шея напряглась, руки судорожно хватались за стену (Рудольф поначалу вцепился было в более подходящий объект, а именно, в волосы Эрика, но тот сбросил его руки)... и вдруг правая будто бы нечаянно ударила по выключателю. Все было проделано совершенно естественно, но Сесил не сомневался — и был признателен, — что Рудольф даже в такой бурный момент помнил о зрителе. Вот это профессионализм, вот это сценическое чутье. — Рудик!.. — возмутился Эрик, когда спальню залил яркий электрический свет. — Я хочу видеть все, что ты делаешь со мной! — экстатически воскликнул Рудольф, обхватил голову Эрика обеими руками и снова притянул к себе, не давая продолжать спор. Но он, конечно же, не на того напал. — Выключи гребаный свет! — Нет! — Детка, я могу зажечь свечи… Так будет гораздо лучше. — Никаких свечей, я должен видеть все, каждую секунду. — Так не пойдет. — Ах, не пойдет?! Тогда вообще ничего не будет! — Рудольф вдруг вывернулся из рук Эрика, как будто в самом деле вдруг потерял интерес к происходящему. Эрик, все еще стоявший на коленях, поймал его за щиколотку. Рудольф протестующе вскрикнул и повалился на пол. Разумеется, на ковер и так, чтобы не слишком ушибиться. — Ты мне кое-что задолжал, — усмехнулся Эрик, навалившись на него. Про свет, который продолжал гореть у них над головами, он больше не вспоминал. — Или, думаешь, я тут старался для тебя из природного альтруизма? — Я всегда знал, что ты злой и ужасный человек! — вздохнул Рудольф, барахтаясь на ковре. — Ужасно корыстный и ненасытный. Рубашка Рудольфа, скатанная в ком, улетела в угол, а Эрик сказал: — Ты, кажется, пытаешься говорить мне гадости? Рудольф ничего не ответил. Последовало какое-то неуловимое движение, и Эрик охнул: — Ах, ты кусаться!.. Звуки борьбы, тяжелое дыхание, приглушенные ругательства, шорох ткани. Но эти двое расположились на полу! Вот если бы они были на кровати, все было бы видно как на ладони, а так в поле зрения Сесила оказывались лишь их ноги. Пусть и живописно переплетенные в борьбе, пусть кожаные штаны Рудольфа были спущены до колен, но этих пикантных деталей было недостаточно, если принять во внимание все страдания Сесила. Не ради этого он соглашался на такую безумную авантюру! Рудольфу следовало учитывать интересы зрителя. Сесил совершенно забылся и беспокойно переступил с ноги на ногу. Ему требовалось как можно лучше запечатлеть в памяти все происходящее, все детали, все блики на влажной от пота коже, все издаваемые парой звуки… Чтобы дома, лежа в собственной постели, много раз возвращаться к этим чувственным образам. — Эрик, — жалобно сказал Рудольф, — я хочу на кровать… Ну Эрик!.. “Да-да-да!” — подумал Сесил, но Эрик лишь отозвался глумливо: — Ну надо же, каким ты нежным стал. — Я не хочу так… — Заткнись. Кажется, с бедняжкой Рудольфом в домашней жизни обращаются не лучшим образом. Как нежен и внимателен был бы Сесил, окажись он на месте этой ледышки! Похоже, Эрик совершенно не любит Рудольфа, а только пользуется его привязанностью. И все-таки было в этой ситуации нечто щекочущее нервы. Пусть не сам Сесил, но кто-то другой полностью владел Рудольфом, и на это стоило посмотреть. А парочка так занята друг другом, что едва ли станет прислушиваться к звукам из платяного шкафа. В надежде улучшить обзор, Сесил на пол пальца приоткрыл дверцу шкафа. Риск — благородное дело. Какое зрелище он мог бы иначе пропустить! Рудольф, уже полностью обнаженный, живописно лежал на боку, закинув ногу на бедро к прижавшемуся к его спине Эрику. Одной рукой Эрик крепко удерживал его за шею, вторая была где-то между их телами, У бедного Сесила резко пересохло во рту, и кровь застучала в ушах. Инстинктивно он подался вперед, желая увидеть больше… И дверцы шкафа распахнулись под тяжестью его тела. Но этого было мало. Он потерял равновесие, вывалился из шкафа, но рухнул, к счастью, не на пол, а на кровать. Хотя почему “к счастью”? Так вышло еще глупее — он лежал ничком, свесившись с кровати, и смотрел на них. А они — на него. Рудольф, как и предупредил, даже не попытался прийти на помощь к Сесилу и завопил как резаный, будто действительно перепугался. — Эрик! Эрик! Какой-то извращенец в нашей квартире! Эрик отреагировал спокойнее, хотя уж для него-то случившееся точно было полной неожиданностью. В первую секунду он довольно резво откатился от Рудольфа, пробормотал какое-то длинное датское слово или фразу и торопливо поддернул брюки и застегнул ширинку — вот и вся его реакция. Сам Рудольф не делал попыток прикрыть наготу, только возбужденно орал про развратников, загнивающий Запад и прочую околесицу. И, убедившись что Эрик не видит его лица, скорчил злобную гримасу окаменевшему от ужаса и стыда Сесилу. Сесил, впрочем, не обращал на него внимания. Решения своей судьбы он ждал от Эрика. А Эрик все молчал. — Я… я все объясню, — заговорил наконец Сесил, не думая, что несет. — Хотя что тут можно объяснить? Мне нет оправданий. Все так же молча Эрик поднялся с пола и обошел кровать. Сесил сжался в комок, решив, что ему сейчас врежут. Едва ли мистер Брун сильный боец, но Сесилу хватит и оплеухи. Он заслужил любое унижение и наказание. О чем он только думал, соглашаясь… Ну, то есть, известно, о чем. Хотел Рудольфа… Но оказалось, что у Эрика была совсем другая цель — лежавшая на прикроватной тумбочке открытая пачка “Данхилла”. Он вытащил сигарету и щелкнул зажигалкой. Сесил загипнотизированно следил за угрожающе алеющим кончиком сигареты. — Мистер Битон, вы не ушиблись? — вдруг заговорил Эрик между двумя нервными жадными затяжками. — Нет, все в порядке… Благодарю вас, — противным и жалким чужим голосом пискнул Сесил. Эрик же садист. Он только что видел это. Сейчас подробно расспросит, а потом… — Эрик, ты чего? — возмутился Рудольф, тоже озадаченный дружелюбием и светскостью любовника. — Этот грязный старикашка… — Рудик, оденься, пожалуйста. И выйди вон. С тобой я потом… — Я вызову полицию. — Ах, просто замолчи и уйди с глаз моих. Рудик видимо, умел различать интонации возлюбленного и почему-то без дальнейших возражений поднялся с пола и нехотя вышел из комнаты, напоследок одарив оставшихся обжигающим взглядом. Лишь когда тот ушел, Эрик устало уселся на край кровати. Сесил дернулся как от удара, но не осмелился отодвинуться в ожидании решения своей участи. — Вызвать вам такси? Или вы на машине? — все тем же любезным, можно сказать, мягким тоном спросил Эрик. — Н-не стоит беспокойства, — пролепетал Сесил. — Я доберусь самостоятельно. Эрик с искренним беспокойством пригляделся к нему. — Мне кажется, вы неважно выглядите. У вас нет… усиленного сердцебиения или чего-то такого? Как ни был Сесил угнетен и испуган, а все же почувствовал легкую обиду, поняв, что Эрик в самом деле держит его за немощного дрожащего старикашку, готового вот-вот свалиться с ударом. Какого черта? Ему еще нет и шестидесяти! — Я понимаю, что кажусь вам, молодой человек, древним ископаемым, — ответил он с достоинством, — но поверьте, я на самом деле крепче, чем выгляжу со стороны. — И все-таки позвольте, я хотя бы посажу вас в такси, — настаивал Эрик. — Мне так будет спокойнее. Сесилу поколебался и согласился. Ужасно хотелось прекратить эту сцену и поскорее убраться подальше от опасно спокойного и вежливого Бруна и затаившегося где-то в квартире рассерженного Рудольфа. После ухода Сесила этих двоих явно ждет долгий разговор, и Рудольф навсегда запомнит, из-за кого это случилось. Пожалуй, в ближайшие дни лучше не показываться в Ковент Гарден, и вообще, уместно будет на недельку уехать погостить к друзьям за город. — Рудик! — крикнул Эрик в сторону двери, не дав Сесилу опомниться. Рудольф появился мгновенно — наверняка подслушивал под дверью. На нем был банный халат — единственная уступка приличиям, на которую он сподобился. — Вызови такси, — распорядился Эрик, когда Рудольф вопросительно поглядел на него исподлобья. — Чего?! — возмутился тот. — Пусть сам! — Еще одно твое слово… — начал Эрик очень тихо и невыразительно, и Рудольф исчез, бурча себе под нос русские ругательства. Скоро в спальне стало слышно, как зажужжал телефонный диск. Повисло неловкое молчание. Эрик сосредоточенно прикурил новую сигарету, и отрешенно уставился в темное окно, как будто проблема мистера Битона уже была решена и более не стояла на повестке дня. Его молчание действовало Сесилу на нервы сильнее, чем любой громогласный скандал. К тому же, он не понимал реакции Эрика. Тот явно страшно злился на Рудольфа, но на Сесила почему-то совсем нет. Или это была только видимость? — Послушайте, мистер Брун,.. — Сесил набрался смелости и заговорил, облизывая и кусая губы. — Я, кажется… м-м-м… еще не имел случая сказать, как сильно я сожалею… Нет, не так. Как сильно я удручен своим собственным поступком… Нет, все не то. Вот видите, я сам не нахожу слов от стыда. Не знаю, что на меня нашло. Это дико, это непристойно, это нелепо… Я никогда в жизни не делал таких вещей. — Перестаньте, — Эрик принялся внимательно разглядывать мятую пачку сигарет, будто это ценнейший средневековый манускрипт. — Вы тут ни при чем. — Но я позволил себе… — Вы ничего себе не позволили. Это все он. Я с ним живу. По-вашему, я не знаю, чего от него можно ждать? — И все-таки, это не снимает с меня ответственности, — настаивал Сесил в порыве уничижения. — Я должен принести вам глубочайшие извинения. — Ваше такси приехало, — сообщил Эрик, когда за окном вспыхнули фары. — Позвольте, я провожу вас. Мне нужно убедиться, что с вами все в порядке.