Черные безделушки

Штутгарт 1962 год Рэй чуть не опоздал на класс, специально так подгадал, чтобы войти в последнюю минуту, чтобы не пришлось общаться. Накануне он даже попытался попросить у Крэнко отпуск, чтобы уехать подальше, в леса, в горы, в пустыню, и избежать этой встречи, но, конечно, перед фестивалем об этом не могло быть и речи. Ладно, сказал себе Рэй, я взрослый человек, мы оба взрослые люди, встретимся, поздороваемся, подумаешь, какая сложность. И все-таки сердце кольнуло, когда он открыл дверь класса, и первым же, на кого упал его взгляд, оказался Эрик. Он стоял у самого дальнего станка с напускной скромностью августейшей особы, которая не хочет привлекать лишнего внимания. Это было так в его духе. Чем знаменитее он становился, тем дальше забивался на классах, желательно, куда-нибудь в задний ряд. И все остальные атрибуты были при нем. Черное трико и водолазка. Белые туфли. Как хорошо Рэй знал эти туфли. Тысячи раз он собственными руками возвращал им первозданную белизну, подкрашивал, растягивал, подклеивал подошву. Как всякий танцовщик, Эрик ненавидел менять туфли, но при этом весьма ценил опрятный вид, и Рэй старался, чтобы даже заношенные туфли выглядели прилично. Интересно, кто заботится о туфлях Эрика теперь, когда он потерял своего личного башмачника? Смотрелись они, во всяком случае, такими же безупречно белыми, как при Рэе. Полотенце висит на палке на расстоянии вытянутой руки, чтобы можно было в любой момент схватить и накрыться им, спрятаться как за стену, как за плащ-невидимку. Однажды, в минуту ностальгической словоохотливости, Эрик рассказал сонно лежащему в его объятиях Рэю, что в детстве страстно мечтал научиться становиться невидимым. Увы, эта мечта не сбылась, напротив — он притягивает все взгляды. Остается прятаться за полотенцем. Похожую привычку Рэй наблюдал у людей с очками. В любой неприятной ситуации они начинают сосредоточенно протирать стекла тряпицей и, кажется, могут делать это часами, сигнализируя: “Не подходи, я занят, я недоступен”. Все это было так привычно, так знакомо, будто они расстались только вчера, и на мгновение все былые чувства, все, что вроде бы отболело и почти забылось, теперь всколыхнулось в груди Рэя, и он с трудом заставил себя коротко кивнуть в ответ на приветливый взгляд и тошнотворно любезную улыбку Эрика и торопливо прошел в другой угол, подальше. Ему казалось, что до него долетает даже горько-пряный запах Knize Ten - любимого парфюма Эрика. Хотя это уже точно фантазия, не через весь же класс! Рэй чувствовал, что краснеет и потеет. Как не краснел со времен их первых дней вместе, когда Эрик, предмет воздыханий всех балерин АБТ, направлял на него все свое сокрушительное обаяние. За каким хреном тебя принесло в Штутгарт, Эрик Брун? У тебя ведь столько приглашений и контрактов, мог бы и отказаться от одного из них. Ты бы ничего не потерял, а Рэй сберег бы себе нервы. Крэнко уже полгода носится с идеей нового балета на сюжет из русской литературы, таскает с собой книжечку в мягкой обложке и зачитывает вслух переводы стихов русского поэта*. Там что-то про это было. Мол, развлекайтесь, милостивый государь, где-нибудь еще, не смущайте покой и тишину моего сердца. Но когда Эрика волновали чувства других? Он пробудет несколько недель, оставит тем для пересудов и слез (для кордебалетных дурочек) на месяцы вперед и уедет обратно к этому… к этому… Нет, ну правда. Рэй уже давно знает, что у Эрика вот уже почти год есть новая большая любовь. Откуда знает? Рассказал кто-то из приятелей. Сперва все звучало как фантастическая байка — про свалившегося буквально с неба советского мальчика из Ленинграда, который якобы очень хорош в танце и прицепился к Эрику как репей. Рэй тогда закатил глаза и мысленно посочувствовал мальчику, выбрашему самую ущербную линию поведения с Эриком. Но откуда юноше знать? Это Рэй понимает Эрика. Может быть — лучше всех, все-таки прожил с ним почти пять лет. И знает, что Эрик мгновенно деревенеет и прячется в свою раковину, стоит ему только заподозрить давление и напор извне. А если это не помогает и поклонник (или поклонница) продолжают осаду, Эрик делается неприятен и жесток. И незадачливого претендента на сердце и тело Эрика ждут резкие отповеди, ядовитые комментарии и небезобидные насмешки и полное отсутствие снисхождения к несчастному влюбленному. Хотя, казалось бы, Эрику давно пора привыкнуть к тому, как он действует на окружающих и проявлять христианское милосердие к жертвам своей хрустальной северной красоты и гениальности на сцене. Про это у русского поэта тоже что-то было. И кончил герой, кажется, плохо. Но так бывает только в литературе с моралью. А в нашей жизни есть прекрасный принц датский, который одним своим присутствием в помещении растревожил все старые обиды и вскрыл зализанные в Штутгарте раны. Злясь на Эрика и на самого себя, Рэй стиснул зубы дал себе зарок не смотреть на него. Даже в зеркале. Может, Эрик поймет намек и не подойдет здороваться после класса. Но не смотреть совсем Рэй не мог. Присутствие Эрика все время ощущалось физически, как острое стеклышко в ботинке, как саднящий язык после того, как съел что-то горячее и обжегся. Рэй против воли ловил его отражение в зеркале и… Может, это была ловушка разума, но то, что он видел, его обеспокоило. Эрик только на первый взгляд был точно таким, как раньше. Выглядел он по-прежнему на миллион долларов - холеный, безупречно подстриженный, элегантный даже в обычной репетиционной одежде, наверняка с маникюром и со всем прочим, что ему было жизненно необходимо, чтобы чувствовать хорошо. А двигался он и вовсе как бог. Но что-то изменилось, что-то ушло - железный стержень, царственность, спокойная уверенность в себе, которая в свое время действовала на Рэя совершенно гипнотически. Эрик казался предельно сосредоточенным на каждом шаге, но сосредоточенным не как профессионал, а как неуверенный в своих силах и панически боящийся ошибиться ученик. Это было странно. Во время одной из общих комбинаций на середине, Рэй оказался ближе к Эрику. Вблизи было заметно, что тот, всегда тонкий и хрупкий, как будто похудел еще сильнее, лицо совсем бескровное, под глазами синяки. Что, если он серьезно болен? Он столько курит, что всякое может быть. Да и пьет изрядно. Рэй так встревожился, что даже перестал злиться. Это не его дело. Если у Эрика проблемы, пусть обратится в больницу. Но… он же такой упрямый и не слышит самого себя. Как бы не оказалось, что, пока Рэй ненавидел его и в пылу желал ему всякого зла, мечтал увидеть его униженным, раздавленным, растоптанным, потерпевшим крах, с ним в самом деле произошло нечто плохое. Рэй никогда не простит себе этого. И, когда класс окончился, он сам решительно пересек зал и подошел к Эрику. Тот, казалось, совершенно не удивился. — Вижу, ты процветаешь у Джона. Удачно я тебя с ним познакомил, да? На мгновение вспомнилось, как перекосило Эрика, когда он услышал, что Крэнко предлагает Рэю контракт. — Ты сам успел заметить, у нас тут очень интересно, жизнь бьет ключом. — Я рад за тебя, - приветливо улыбнулся Эрик. И непринужденно добавил: - И рад, что ты перестал меня ненавидеть. — Я тебе не ненавидел, — машинально соврал Рэй. Но тут же потупился, когда Эрик иронически приподнял бровь. — Согласись, ты тогда повел себя как свинья. — Люблю тебя за честность, — с неопределенным выражением изрек Эрик. И понимай как знаешь. Обиделся? Безразличен к попыткам уколоть? - Но вспомни, Рэй, ведь это ты меня бросил. Ну конечно, Эрик бы не допустил, чтобы инициатива разрыва исходила от него. Это было бы так неблагородно - бросить своего любовника, когда ты красивый, знаменитый, богатый, а он - вовсе нет. Эрик не хотел выглядеть последней сволочью, поэтому устроил так, чтобы Рэй сделал все сам. Но, озвучь Рэй эту мысль, Эрик стал бы все отрицать и выставил бы его параноиком, а у Рэя не было никаких доказательств, чтобы припереть его к стенке. И он просто сказал: — Ладно, не будем об этом. Эрик молча рассматривал что-то в пространстве. Непонятная и неприятная пауза. Темы для разговора исчерпаны? А ведь он так и не спросил, как у Эрика дела. — Если захочешь узнать, где в нашем богоспасаемом городишке приличные бары, обращайся, — предложил Рэй и смутился. Как-то это невежливо и негостеприимно. Будто знак, что отныне они будут встречаться только в барах, как посторонние. - Или, если тебе будет не хватать домашней обстановки, приходи ко мне пообедать. — Готовишь ты все так же ужасно? - уточнил Эрик с улыбкой. Это была аксиома в их паре - Рэй готовит ужасно, поэтому на кухне ему доставалась только самая простая и неквалифицированная работа - нарезать овощи, почистить рыбу, отварить яйца, помыть посуду и плиту. И то, Эрик часто бывал недоволен результатами его усилий, и нарезанные Рэем овощи могли отправиться в мусорное ведро. Это делалось совершенно беззлобно, Эрик при этом посмеивался и шутил, и Рэю в голову не приходило обижаться. Если ему все-таки доводилось готовить самостоятельно (что происходило вовсе не редко, ведь у Эрика вечно не было времени стоять у плиты), Эрик ел его стряпню со страдальческим видом. Собственные вкусовые рецепторы подсказывали Рэю, что приготовленную им еду вполне можно есть, но он объяснял это неразвитостью своего вкуса, особенно по сравнению с изысканным вкусом Эрика. Он сам так утвердился в мысли, будто не умеет готовить, что страшно удивился, когда буквально на днях Эгон, его новый друг, впервые остался на ночь, а наутро попробовал приготовленный Рэем омлет с сыром и овощами и воскликнул: “Ты потрясающе готовишь!” “Да ты шутишь”, - отмахнулся Рэй, вполне готовый к тому, что Эгон отодвинет тарелку и продолжит: “...Но, знаешь, я что-то не голоден”. Однако Эгон принялся с аппетитом наворачивать омлет и даже попросил добавки. — Уж точно не хуже, чем Джон, — невинно пожал плечами Рэй. И Эрик впервые искренне рассмеялся. — Пожалуй, не буду проверять. О стряпне Джона Крэнко, главы Штутгартской труппы, ходили самые страшные легенды. Готовить Джон любил, отдавал этому много сил и придирчиво выбирал продукты. Звонил в Нью-Йорк консультироваться с мистером Би по поводу сложных блюд. Скупал самую современную кухонную технику и книги рецептов. Вот только блюда, выходившие из его рук, оказывались несъедобны и напоминали кулинарные произведения ребенка, оставленного на кухне без присмотра. Но гости, которых Крэнко удавалось зазвать к себе домой на ужин, не смели обижать хозяина. Никто не знал, что хуже — ужинать с Крэнко или выпивать (потому что подшофе он становился очень уж влюбчив). — Ну ладно, - сказал Эрик, отсмеявшись, - я могу приготовить обед. Хоть поешь нормально, пока я тут. Рэй замер от недоумения. Зачем он Эрику? Тот как будто… хочет общаться. На свой лад, конечно, но хочет. И было так мучительно-приятно вспоминать интонации, знать, что верно понял его слова и недосказанности, совсем как раньше. — Я снимаю квартиру тут неподалеку, — осторожно ответил Рэй. — В ней не так роскошно, как в нашей… твоей квартире в Нью-Йорке, так что считай, что я предупредил. Но Эрик даже не стал остроумничать, просто кивнул и спросил клочок бумаги, чтобы записать адрес. — Ты один живешь? - уточнил он. — М-м-м… Да. Пока да, - признался Рэй. — Но у тебя кто-то есть? Неожиданно Рэй разозлился. — Какое тебе дело? Ты с ним не встретишься. Эрик улыбнулся. Злость Рэя его забавляла и раньше, он никогда не воспринимал ее всерьез, разве что раздражался, когда она была совсем не ко времени. — Мне просто было бы приятно знать, что ты в надежных руках. — А ты сам? — грубо огрызнулся Рэй, но покосился по сторонам. К счастью, они уже остались в классе одни. — Доволен этим… своим новым? Я же не спрашиваю, и ты оставь меня в покое. Знает ли Эрик, как долго Рэю пришлось собирать себя по кусочкам после их расставания? В самые первые дни его поддерживал огонь праведного гнева — как смел Эрик изменять ему с примой мистера Би? Как смел лгать? Долой предателя! Тогда Рэй с кастильской гордостью игнорировал телефонные звонки и письма из-за океана. Но потом самые острые эмоции отступили. И в то же время — иссяк поток писем. Оскорбленная гордость никуда не делась, он не простил предательства Эрика. Но с ужасом осознал, что все закончилось. Что Эрик действительно исчез из его жизни, не вернется, как возвращался после мелких домашних ссор в прошлом, и придется как-то существовать в новых реалиях. Эрик был для него всем - не только в любовном смысле. Он принимал все решения, он всегда все знал, всегда все брал на себя, и Рэй сам не заметил, как утратил всякую самостоятельность. Тогда на него накатила волна страха и безнадежности, он был уверен, что непременно пропадет. Спасала только постоянная тяжелая работа в не до конца сформировавшейся труппе, где всё было собрано на живую нитку, обсуждалось и переделывалось на ходу в горячих спорах, и Рэй уставал так, что, придя домой, падал на диван и засыпал. Иначе бы он непременно бы сиганул с моста в Неккар — ведь из его жизни пропал маяк, объект обожания, заботы, восхищения и сам смысл существования. Эрик был для него тем, кто щедро, возможно сам не осознавая глубины этой щедрости, показал целый огромный мир, далеко выходящий за рамки того, что мог увидеть в жизни бедный кордебалетный танцовщик. В кухне Рэя под потолком плавали облака сигаретного дыма. Эрик решил, что приготовит рыбное рагу по прованскому рецепту. Процесс был довольно сложным - почистить, нарезать, ошпарить кипятком помидоры и снять с них шкурку острым ножом, выдавить лимонный сок. Рэй несколько раз пытался помочь, но Эрик просил его не мешать. — Но мне неловко, что ты пришел в гости и сам готовишь, - сказал Рэй. - Я должен сделать хоть что-нибудь. — Дорогой мой, просто будь тут, хорошо? Этого достаточно. Вечный Эриков ответ. Рэю постоянно было неловко, получалось, что он - полностью бесполезное существо, которое ни денег не приносит, ни по дому толком ничего не делает. “Зачем я тебе нужен, Эрик? - спрашивал он иногда. - Я хочу хоть что-нибудь сделать для тебя”. И слышал в ответ: “Просто будь со мной”. Рэю пришлось как прежде удовлетвориться привычным ответом. Чтобы хоть чем-то занять себя, он снова и снова погружался в созерцание, пытаясь понять, что не так с Эриком. Он несколько раз под разными соусами пытался задать вопрос: “ Как у тебя дела?”, на что Эрик неизменно отвечал: “Прекрасно, просто прекрасно”. Но Рэй видел, что вовсе не прекрасно. Когда он только въехал в эту квартиру, до этого долгое время стоявшую пустой, то заметил между двумя оконными рамами бабочку. Она, должно быть, угодила в эту ловушку и провела в ней несколько месяцев. Когда Рэй открыл окно и вытащил ее из заточения, она оказалась совершенно сухой и рассыпалась в пыль. Но пока она просто сидела за стеклом, уцепившись лапками за раму, то выглядела живой, пестрой бабочкой, готовой вот-вот взлететь. Эрик напоминал эту бабочку - на первый взгляд, совершенно такой же, как прежде, но при детальном рассмотрении - лишь пустая мертвая оболочка. При этом нельзя было сказать, что он какой-то замороженный или заторможенный. Нет, он был оживлен и весьма разговорчив, возможно, благодаря виски, к которому успел основательно приложиться, пока готовил. Бутылка была почти пуста, хотя себе-то Рэй налил на два пальца, только для проформы. Все остальное, стало быть, приходилось на долю Эрика, и останавливаться он явно не собирался. Сначала они просто обсуждали постановки, сплетничали об общих знакомых, Рэй травил байки про Крэнко, Эрик хохотал так показательно-весело, как актер в фильме, что Рэй ни секунды не сомневался: ему это вовсе неинтересно сейчас, его мысль блуждает где-то. Наконец Эрик накрыл свое варево крышкой и оставил доходить на малом огне. Больше ему нечего было делать у плиты, и он вылил в свой стакан остатки виски, и подсел к Рэю, который устроился на угловом диванчике за столом. — Кстати, Рэй, - сказал он, - я все хочу у тебя спросить и надеюсь на абсолютно честный ответ. Рэй весь вечер подспудно ждал чего-то такого — подвоха или неприятного разговора. И чуть ли не с облегчением выдохнул, когда Эрик наконец перешел к тому, о чем ему явно хотелось поговорить. Пусть лучше рубит с плеча, чем вот так тянет из Рэя жилы. — Конечно… — промямлил он, схватил свой стакан и сделал глоток для храбрости. Эрик легкомысленно, почти шаловливо улыбался, но взгляд его был напряженным и внимательно следил за реакциями Рэя. — Как я в постели, хорош или нет? Рэй поперхнулся. — К чему ты это сейчас?.. — Мне просто интересно. Можешь считать это социологическим исследованием. Ответь, пожалуйста, как можно объективнее и детальнее. Я не обижусь и не рассержусь. — Эрик, — Рэй чувствовал, что заливается краской, как школьница-заучка, которую на вечеринке одноклассников попросили рассказать неприличный анекдот, — ты надо мной издеваешься, да? — Клянусь тебе, - Эрик торжественно воздел правую руку. - Мне правда до смерти надо знать. — Зачем? — Дет… Рэй. Как ты догадываешься, на свете не так уж много людей, кому я могу задать этот вопрос. Их в принципе не то чтобы толпы, и с большинством я потерял связь, или они ненавидят меня и даже о погоде не станут со мной разговаривать. Ты единственный, кого я могу спросить с надеждой, что получу откровенный и полный ответ. — Позвони Соне. Ты же любишь ей звонить по любому поводу, - посоветовал Рэй, от души ненавидя себя за то, что втянулся в этот разговор. Снова пляшет под дудку Эрика, стоило им встретиться. — С Соней было слишком давно, - лирически вздохнул Эрик. - Не считается. Так что отвечай и не кивай на девочек. — Но я не могу вот так. Это… личное. — Но личное, касающееся меня, — Эрик не давал сбить себя с толку. — Не ломайся. — Все было хорошо, - буркнул Рэй, глядя в сторону. - Ты и сам мог бы заметить. — Насколько хорошо? Я не вижу себя со стороны. — Иди, пожалуйста, на хрен. Может, там увидишь. Эрик сполз с дивана и опустился на колени. Рэй едва не застонал. — Рэй, это очень важно. Мне клещами из тебя слова тянуть? — Но что ты хочешь от меня услышать?! - закатил глаза Рэй. - Развернутую характеристику? Извини, я не порнограф. Эрик с разочарованным видом остался сидеть на полу, привалившись спиной к дивану. — Скажи хотя бы, насколько ты меня оценил бы по десятибалльной шкале? — Десять баллов. — Отличная попытка от меня отделаться. — Хорошо, девять с половиной. — Почему именно так? — с дотошностью инквизитора вцепился Эрик. — Что было плохо? Рэй невольно расхохотался. — Тебе все надо делать на одиннадцать баллов из десяти, да, Мистер Совершенство? Даже трахаться? — Нет, ты все-таки скажи, - не отставал Эрик, прикуривая одну сигарету от другой, - за что снял с меня полбалла. — Да не знаю я! Это как бы средний балл. У нас ведь было столько всякого, какие-то разы хуже, какие-то лучше. Это нормально! Иногда мы, допустим, слишком спешили или были слишком усталые… ну, как это всегда бывает с живыми людьми. — Спешили. Или усталые, — задумчиво повторил Эрик. Рэй, нагнувшись с дивана, заглянул ему в лицо. И с изумлением понял, что тот всерьез обдумывает эта случайно вырвавшуюся характеристику. — Ты хочешь сказать, я был небрежен? Не отдавался этому делу целиком? — Возможно, ты оставлял что-то для себя, — осторожно заметил Рэй, уже потихоньку смиряясь с тем, что в покое его не оставят. — В тебе всегда было что-то, запертое на семь замков. — В смысле, был слишком холоден? — Нет! Не слишком, в самый раз. Мне все очень нравилось. Эрик как будто услышал хорошую новость и с довольным видом вскинул голову. Но тут же снова помрачнел. — Я вдруг подумал, - сказал он, - что тебе особенно не с кем было меня сравнивать. — Но сейчас-то мне есть, с кем тебя сравнить, - огрызнулся Рэй, раздосадованный напоминанием о своей неопытности. Почему-то теперь это воспринималось чуть ли не как унижение, хотя глупо обижаться и унижаться, ведь правда же, Эрик был у него первым. И, наверное, хорошо, что это был именно он - и умелый, и терпеливый, и достаточно решительный, чтобы справиться со страхами Рэя. Эрик только снисходительно хмыкнул, и Рэй невольно вспомнил его прощальные слова: “Я был лучшим, что с тобой случилось в жизни”. — А почему ты вдруг стал задаваться такими вопросами? - осторожно спросил он после паузы. Если у Эрика действительно нелады со здоровьем, сейчас он может признаться или хоть проговориться. Или это кризис среднего возраста? Вполне вероятно, ведь Эрик сейчас на пике своих возможностей и славы. Рэй попытался вообразить себя на его месте. Вот он — великолепный Эрик, признанный лучший танцовщик нашего поколения. Но еще несколько лет, и придется, как и всем, потесниться. А Эрик никогда не выносил даже намека на свое несовершенство. Эрик прикуривал очередную сигарету и казался с головой ушедшим в это занятие. — Даже не знаю, - сказал он наконец и коротко рассмеялся, делая вид, будто сам воспринимает свою минутную слабость совершенно несерьезно. - Просто, когда живешь с кем-то, кто значительно моложе тебя, надо все время быть на высоте. — Уж конечно, ты на высоте всегда, - заверил его Рэй. - Или... твой друг тебе что-то сказал по этому поводу? Нынешняя молодежь может быть бестактна, но не со зла. — Нет, что ты, его послушать, так он от меня без ума. — Не сомневаюсь в этом, - Рэй решился потрепать Эрика по плечу. — Но ему все время чего-то не хватает. Я… — Эрик тяжело вздохнул и аккуратно вытянул ноги на ковре. — Я просто изнемогаю. — Что ты имеешь в виду? — Ему нужно очень много секса, — просто сказал Эрик. Рэй недоверчиво пожал плечами: тоже мне, беда какая, молодой любовник пылает страстью. Но Эрик настаивал: — Я должен удовлетворять его потребности утром, едва проснувшись, после завтрака, днем в гримерке, вечером в антракте, а потом ночью у нас дома. Теперь ты понимаешь, почему я… слегка беспокоюсь? Мне иногда кажется, что со мной что-то не так, если я не хочу так часто. — Ты не должен хотеть часто, - попытался успокоить его Рэй. - У каждого свой аппетит. — Вот тебе, - требовательно осведомился Эрик, - сколько раз нужно? Только честно. — Не знаю… я… — Ну вот, опять ты начал мямлить. Наверное, я и тебя не удовлетворял, так? Просто ты, в отличие от Рудика, слишком милый, чтобы требовать, и страдал молча. — Ты несешь чушь. — Это правда очень важно для меня, — Эрик повернулся, чтобы оказаться лицом к лицу с Рэем. — Тебе всего хватало со мной? — Мне что, на крови поклясться? - устало спросил Рэй. — Иногда у нас целыми днями ничего не было... Или даже неделями, когда ты готовился к важным премьерам, уточнил про себя Рэй. Поглощенный работой Эрик и разговаривать-то не хотел, не то что трахаться. Но Рэй не обижался на недостаток внимания. Он жил с гением, и за это надо было платить. Вслух же он напомнил: — Мы с тобой всегда наверстывали. — Но это разве нормально, когда приходится наверстывать? Я имею в виду… как-то неправильно заставлять другого ждать, когда ты будешь готов. Рэй даже удивился. У него было много претензий к Эрику, но эта - нет. Это, по его мнению, была вообще не проблема. — Эрик, - сказал он, - о чем ты? Ты вовсе не обязан заниматься сексом, если тебе не хочется. — Извини, но я именно что обязан, - горячо возразил Эрик. - Любой обязан, если он живет в паре, удовлетворять в постели своего партнера. Супружеский долг и все такое. — “Супружеский долг” - это звучит ужасно безрадостно. Я бы не хотел, чтобы со мной ты отбывал повинность. Думаю, твой друг этого тоже не хочет. — Черт его знает, что он хочет. Иногда он готов к компромиссам. Мы с ним в последнее время договорились, что это будет происходить только ночью, ну в постели, а в другое время чтобы он ко мне не лез. Это - тот минимум, который я ему должен. Иначе какой вообще смысл быть парой, если не заниматься сексом? Проблема в том, что для меня и это - слишком часто, я... Мне кажется, мы не очень совпадаем в наших желаниях. Он говорит, что предпочитает быть снизу. Но на деле снизу почти всегда я. Это не устраивает никого из нас, это бред, но это так. Рэй невольно улыбнулся. Эта тема - кто сверху, кто снизу - была полна глубочайшего смысла для Эрика. Для него это был вопрос власти и контроля, который он ни за что не мог передать кому-то другому. Они с Рэем стали меняться только под конец их отношений. Рэй много думал о причинах такого подарка и только потом понял, что Эрик к тому времени просто был безразличен ко всему, что происходило между ними, и не видел никакого интереса в том, чтобы отстаивать главенство в их паре. Но для большинства людей, не столь замороченных, как Эрик, это был просто-напросто вопрос личных предпочтений, зачастую - сиюминутных. — Наверное, ему просто нравится и так, и эдак, - заметил Рэй. — В таком случае, он должен быть не против, чтобы я командовал парадом. — А он против? — Не то чтобы… Но его как будто не удовлетворяет то, что могу предложить ему я. Он некоторое время будет лежать на кровати, совершенно бесстыдно демонстрируя себя, давая мне шанс. Но очень скоро потеряет терпение, начнёт раздавать указания… Вообрази себе этот момент. Это еще больше сбивает меня с настроения, и он тоже это видит. Все заканчивается как обычно — я оказываюсь лежащим лицом в подушку, а Ру… он сверху. Он всегда очень страстен. И изобретателен. Откуда в нем столько энергии?.. Я буду неправ, если пожалуюсь, что мне это совсем не доставляет никакого удовольствия. Иногда бывает действительно неплохо. Но… я все чаще ощущаю себя какой-то гребаной одалиской или любимой женой султана. Ну, ты понимаешь, каждый вечер перед сном в душе готовиться к этому… Потому что точно знаешь по опыту, что эти приготовления вряд ли окажутся напрасны. Это неприятно, более того, что страшно унизительно. Но вот он приходит домой, улыбается, радуется при виде меня… Я не сомневаюсь в искренности этих восторгов и привязанности. И я не хочу его разочаровывать — меня никто еще не любил такой странной любовью. А главное, - Эрик вдруг с ненавистью воткнул окурок в переполненную пепельницу, - если это буду не я, то, значит, кто-то другой. Только и всего. Ты представляешь, столько людей по нему сохнут и совершенно не скрывают этого от меня? Я читаю это в их глазах: “Когда ты уже свалишь и уступишь место мне?” — Но ты же говоришь, что он от тебя без ума? Думаешь, он отвечает на заигрывания? — О, еще как. Мальчик обожает поклонение. Обожает, когда за ним бегают как собачонки. И чем влиятельнее или знатнее эта одуревшая и потерявшая всякое самоуважение особа, тем больше радуется Рудик. И я страшусь того дня, когда отчаюсь настолько, что что-то попрошу у него — верности, внимания. Если скажу, что жду его в постели. Если я потеряю в его глазах хоть каплю достоинства и неуступчивости — это будет началом моего конца. — Может, не велика будет потеря? - не удержался Рэй, хотя и знал, что подобных советов лучше не давать, пусть сами разбираются. - Я имею в виду, что если он не понимает твоих потребностей и принуждает тебя к чему-то, чего ты не хочешь, то это определенно не лучшие отношения в твоей жизни. — Но это же Рудик! — Эрик произнес это с такой горячностью, будто само имя все объясняло. — Он такой странный, такой непохожий… Я не говорю сейчас о его поразительных талантах на сцене, хотя тут есть и моя заслуга как педагога. В нем столько энергии, любознательности и жизненной силы, что это как ураган, который встряхнет и заставит двигаться, меняться, испытывать массу эмоций, совершать безумства не по годам кого угодно, даже мертвеца. Не говоря о том, что он такой красивый мальчик и его желают заполучить в койку сотни людей, даже не перемолвишихся с ним ни словом. Если бы не он, я бы сейчас спокойно преподавал в Копенгагене. Ну, может, чтобы не покрываться мхом, согласился бы на парочку ангажементов вроде этого приглашения от Крэнко. Вместо этого я мотаюсь с ним по Европе и Америке, танцую едва ли не больше, чем пять лет назад, потерял сон и покой. А придя домой, первым делом проверяю почтовый ящик и бросаюсь к автоответчику — нет ли новостей от Рудика?.. И на что все это похоже, скажи мне? “На болезнь, - подумал Рэй. Что ж, он выяснил, чем болен Эрик. Как и хотел. - На болезнь, которая загонит тебя в гроб”.