3 am
18 ноября 2019 г., 10:10
you got blood on your poor hands.
Три часа ночи, и я вижу тебя впервые. Ты сидишь один за соседним столиком и в какой-то момент просто улыбаешься мне, а я жестом зову тебя, и ты правда приходишь. Твоё имя — Осаму. У тебя скучающий взгляд, почти пустой, и кольца на белых-белых пальцах. Слишком дорогие для твоего возраста, если ты заработал на них сам. Вероятно, у тебя состоятельный отец, но я ставлю на то, что у тебя состоятельный папочка. Одна проблемка. Я не уважаю чужую собственность. Мне поебать, с кем ты спишь, и кто платит за твои шмотки, потому что ты уже здесь, за моим столом, и я мог бы купить тебе побрякушки дороже, но что-то мне подсказывает, что не только в этом дело. Ты ищешь развлечений. Причём самых отборно дрянных. И я способен их дать. Спрашиваю напрямую: — Поедешь потом со мной? Ты сохраняешь лицо. По-прежнему невозмутимо улыбаешься, как будто сейчас откажешь и назовёшь меня больным ублюдком, но затем согласно киваешь. Не так часто попадаются люди, которые продаются с подобным достоинством. Браво. К утру ты и правда едешь со мной, и я трахаю тебя так, что потом ты дрожишь ещё минуты две. И всё повторяется заново. Три часа ночи, и ты собираешь разбросанные по полу шмотки. Грязно материшься, будто всю жизнь проебашивший на заводе мужик, и на ходу куришь мои сигареты. Медленно натягиваешь свои узкие джинсы (а есть такие же, но мужские?), щёлкаешь пряжкой ремня и роняешь на пол пепел. Не замечаешь даже. Тебе более чем похуй. Убираться-то мне. Да и днём ты тут не бываешь. Вернее, как ты наверняка говоришь своим сраным друзьям, ты тут вообще никогда не бываешь. Лучше сдохнешь, чем скажешь, что ебёшься со мной. В принципе, понимаю. Если бы мне было двадцать, то с тридцатилетним мужиком я хотя бы за бабки трахался. А ты вот. За просто так. Не знаю, нахуй оно тебе нужно (а главное — нахуй оно мне нужно), но поиск какого-то глубинного смысла не по моей части. Ты ебешь себе мозг вопросами о вечном. Я же ебу тебя, когда ты нажираешься и соглашаешься сесть в мою тачку. В принципе, нормально. Один-единственный-блядский-раз у меня было по-другому, и это закончилось разводом. С тех пор — только мальчики вроде тебя. Тонкие-звонкие, вот это вот всё. Ты, конечно, ростом гораздо выше, в перспективе следующего десятка лет — крепче, но, блять, сейчас-то видел свои запястья? А плечи? Шею? — Зажигалка? — спрашиваешь, не оборачиваясь, и застёгиваешь рубашку. — Понятия не имею. Возьми мою. Ты же знаешь, мне поебать. — Спасибо. И молчишь. В последний раз оглядываешь комнату, чтобы ничего не забыть, и заказываешь такси. — Проводишь до машины? — стряхиваешь пепел прямо в цветочный горшок. Качаю головой. Если честно, после секса нихуя не охота, кроме как выпить ещё немного и заснуть. Ты ездишь на мне так, будто в твоей жизни это последняя возможность потрахаться. Так что спускайся сам. Да и я не твой сопливый поклонник, который станет встречать-провожать, а потом звонить раз по десять, чтобы узнать, добрался ли ты до дома или по пути нечаянно на чужой хер запрыгнул. Уверен, у тебя такой несчастный есть, и из последнего милосердия к нему ты всё-таки уезжаешь вместо того, чтобы просто отрубиться и проспать здесь до утра. Впрочем, я бы не дал. Во-первых, даже если бы ты действительно заснул, я бы всё равно выпнул тебя из кровати в душ — смывать сперму и приводить себя в порядок. Во-вторых… никаких «даже если». Насрать, куда ты съёбываешься. Честное слово. — Такси сейчас подъедет, — сообщаешь, точно кому-то интересно, и запихиваешь телефон в карман джинсов (снимать такие — ебануться можно). — Удачи. — Тебе тоже. Есть одна занятная вещь: ты ходишь тихо-тихо, но, когда прощаешься, начинаешь ступать громче. Ты в принципе становишься громче. Я слышу тебя так явно. А потом осознаю, что тебя уже минуты две как нет. Три часа ночи, и мы всё ещё не трахаемся. Допиваешь шестой или седьмой коктейль и медленно качаешь ногой, то и дело задевая мою. Представляю, как это выглядит со стороны: ты, весь такой красивый, бухаешь как не в себя, и я, при костюме и толстом бумажнике, жду чего-то. Официантки косятся на нас, чувствуя явный проёб в том, что не спросили у тебя документы перед тем, как подать спиртное. Что ж, я бы на их месте тоже задумался. Не злись, но однажды, пока ты после коньяка блевал в ванной, я проверил твои документы. Хуёво, да. Впрочем, было бы хуёвее, если бы ты оказался несовершеннолетним. Разумеется, у тебя очень взрослый взгляд, но это не вопрос возраста. Это вопрос того, что ты скрываешь. Может быть, ты когда-нибудь расскажешь, но я не уверен, что хочу знать. — Осаму, — зову по имени, — нормально? — Нормально, — отвечаешь и тут же опрокидываешь свой бокал, точно пытаясь убедить меня в обратном. Усмехаюсь. Заказываю тебе очередную порцию. Сам уже не пью, потому что в голове шуметь начинает, а мне ещё тебя домой везти и трахать минимум два раза, чтобы в кой-то веки кричал и просил больше. Ты же, сука, молчишь в постели. Не то чтобы мне по самооценке било, но… — Поехали, — говоришь ты и внаглую встаёшь из-за стола, не дождавшись нового бокала. — Надоело. Порой я уверен, что ты специально надираешься до определённых кондиций. У тебя есть лимит, который ты стараешься не превышать, но я не понимаю, для чего он. Какая разница? Я же всё равно довезу тебя куда нужно. Не доверяешь, да? — Счёт, пожалуйста, — бросаю официантке, и через пару минут она спешит к нашему столику. Заказываю такси, не глядя на чек, и вкладываю кругленькую сумму в счёт, потому что лень считать, и встаю. На выходе зачем-то помогаю тебе надеть куртку. Ей-богу, до старого извращенца мне далековато (ещё лет десять), но, опять же, со стороны, наверное, так и выглядит. Молоденькая дурочка и её состоятельный папик. Охуенно. Мы выходим на улицу, и ты глубоко вдыхаешь холодный воздух. Маленькие снежинки падают на твои волосы (свой цвет? такой охуенный?) и остаются в них. Красиво, наверное, но куда больше мне нравятся твои глаза — тёмные и спокойные. Иногда мне кажется, что я вижу в них что-то страшно больное. Хотя это не моё дело, да? — Холодно? — спрашиваю как бы между делом, пока подкуриваю сигарету. — Холодно, — отвечаешь на «отъебись» и вдруг, точно так и надо, своими ледяными пальцами забираешь у меня сигарету. Затягиваешься ей, но всего один раз, и тут же выбрасываешь на тротуар. — Это что было? — кривлюсь. — Я за здоровый образ жизни, — отшучиваешься мрачно (как и всегда). — Такой здоровый, — решаю пустить шпильку в ответ, — что сейчас шатаешься, а потом, как тупая малолетка, режешь руки. Ты не показываешь эмоций. Тебя не задело. Но ты всё равно прячешь руки глубже в карманы. Да ладно. Я их видел. Машина подъезжает, пробуксовывая в снегу, и я открываю перед тобой дверь. Сажаю тебя внутрь, в тепло кожаного салона, и сажусь рядом. По привычке оцениваю стоимость. Твою. И только потом — стоимость машины. Извини. Не моя вина. Просто после стольких лет в сфере продажи начинаешь невольно выдавать чеки. Проблема в том, что на тебя пока чека нет. Я понятия не имею, сколько ты реально стоишь. Вроде бы ты продался по дешёвке, а вроде бы я и не чувствую, что ты — моё приобретение. Называю таксисту адрес. Мы едем в тишине. Ты смотришь в окно, а я — в телефон. Почти четыре часа утра, и мне ещё нужно разгрести десятки сообщений с работы. Возможно, я сделаю это, пока ты будешь отсасывать мне. Будешь же. Уже дома делаешь это как блядина. И я правда залипаю в телефон. Отвлекусь на пару минут — кончу тебе на лицо. И с нормальной жизнью. Три часа ночи, и ты почти плачешь. Прячешь лицо в сгибе локтя, пока я трахаю тебя, и глухо стонешь. Не в курсе, почему так, но не останавливаюсь. В итоге всё равно спускаю на твою отставленную задницу и вытираюсь краем одеяла. Ты тяжело падаешь и ещё долго лежишь без движения. Зачем-то глажу тебя по спутанным волосам и целую в шею, а ты от этого сильнее всхлипываешь, и я не понимаю. Понимаю лишь, что минут через десять безумно захочу тебя снова. Тебе стоит уйти. Правда. — Эй, — зову тихо, — тебя отвезти? Я сегодня трезвый, так что могу себе позволить. Я вообще много что могу себе позволить. Кроме, пожалуй, нормального рабочего графика и любви к кому-то вроде тебя (хотя, пожалуй, только кого-то вроде тебя и сумел бы полюбить). Не то чтобы боюсь. Просто ничего полезного не выйдет, а взрослая жизнь, к которой ты отношения не имеешь, измеряется именно пользой от того или иного поступка. Какая польза в том, чтобы подпустить ближе восхитительную молодую блядь? — Эй. Ты не отвечаешь. — Осаму, — говорю уже строже. Молчишь. — Осаму! Ты вздрагиваешь и наконец-то поворачиваешься. Поворачиваешься, как ни в чём не бывало, и смотришь на меня. У тебя глаза пустые. Ты знаешь? — Чего? — садишься и тянешься к прикроватной тумбочке, чтобы взять сигарету. Пачка-то пустая. И ты, встряхнув её, поджимаешь губы. Свои блядские губы, искусанные и мокрые. — Что с тобой? — не хочу лезть, но я ненавижу слёзы. — Нормально всё, — мелко дрожащей рукой заправляешь за ухо прядь. — Но можно… можно сегодня останусь? Три часа ночи, и я еду к тебе. Ты впервые позвонил сам и сказал, что тебе хуёво. Сказал, что не хочешь пить больше. Сказал, что хочешь умереть. Если честно, я не думаю, что ты серьёзно. В твоём возрасте я тоже хотел сдохнуть. Как видишь, не сдох. А теперь вот — стою в темноте твоей прихожей, снимая куртку, а ты забираешь её у меня и аккуратно вешаешь, прямо как покорная жёнушка. У меня такой никогда не было. Была стерва рыжая. Я хотел стабильности, а она хотела денег. Тебе же деньги не нужны. Конечно, я вожу тебя в ебануто дорогие рестораны на ебануто дорогой тачке, но, когда мы встретились, ты понятия не имел, что так можно. Что ж, плюс тебе в карму. — Пиздострадаешь? — не очень-то вежливо интересуюсь, проходя в небольшую гостиную, а потом оборачиваюсь и наконец-то вижу твои руки. На них — промокшие бинты. И вообще. Теперь я понимаю, чем от тебя пахнет. От тебя пахнет кровью. Не только сейчас, но и в принципе. Ты ранен глубоко внутри. — Не смотри, — произносишь твёрдо и тянешься к выключателю, но не успеваешь щёлкнуть. На белом пластике остаётся пятно от едва-едва завершённого касания, а я уже хватаю тебя в охапку, как маленького ребёнка, и тащу в ванную. Мне, на секундочку, нет никакого дела, но не так выглядит ванная двадцатилетней развесёлой бляди. На стеклянной полке среди шампуней — банки и блистерные упаковки с таблетками. Какие-то успокоительные. Какие-то антидепрессанты. Помню эти названия, потому что сам когда-то жрал волшебные пилюли горстями. А ты бы сейчас и в горсть сгрести не смог бы их. У тебя руки все изрезаны. Ладонь не сожмётся в кулак. Зато у меня сжимаются, когда я снимаю старые бинты. Разжимаю с трудом и лью перекись прямо на уродливые порезы. Ты стискиваешь зубы, шипишь, как кошка, и чуть ли не сходишь с ума от боли. Ну, конечно. Я держу тебя, чтобы не дёргался, и методично продолжаю. — Терпи, — приказываю. — Сам виноват. Ты качаешь головой, а потом роняешь её на моё плечо. Роняешь как-то доверчиво, как будто смирившись с этим диким жжением. Но где у тебя жжёт сильнее? На руках или в груди? — Хватит, — просишь, но просишь не так жалко, как все, кого я знал. Просишь твёрдо, точно ещё в состоянии и вправе. Если что, с этого момента у тебя нет прав. Ты мне доверился, и, выходит, я в какой-то степени за тебя ответственен. Не как любимый человек. Вовсе нет. Скорее, просто как человек, которого выдернули из постели в три часа ночи, и который будет отнюдь не в восторге, если это случится опять. — Терпи, — повторяю. Перевязываю твои руки заново. Почему-то хочу тебе врезать. Причём с размаху так, чтобы уж точно не пожалеть, а о чём? — не ясно. — Терпи, — говорю в третий раз, но уже себе. Три часа ночи, и я впервые вижу тебя. Ты сидишь на краю моей постели и куришь уже третью сигарету подряд. Я вообще-то обычно сам в квартире не курю, другим тоже не позволяю, но тебе можно чуть больше, чем остальным. Только «чуть». Слышишь?
