cry alone

      в далёком-далёком королевстве, что простиралось среди богатых и плодородных земель, жил король. у короля был только один сын, поэтому с самого детства принца готовили к тому, что в прекрасном и безоблачном будущем он сядет на трон. однажды король заболел чем-то, против чего местные лекари были бессильны, и вскоре умер.       но принц вдруг сказал:       — я не тот, кто вам нужен, и править не стану.       принц бросил королевство и ушёл так далеко, что его не смогли разыскать. у него был свой недуг. этим недугом была меланхолия, о которой в том королевстве тоже никто не знал.       Так я вижу твоё прошлое.       Забавно, но в этот раз я просчитался. Ты не содержанка. И даже не рядовая проститутка ценником повыше.       Твой отец умер всего пару месяцев назад. И он оставил тебе неплохое наследство. Но что ты сделал?       Конечно, всё проебал.       Отписал какому-то фонду недвижимость (возможно, не умел читать все бумажки правильно, но я не верю) и отказался от своей доли акций. Всё, что ты себе оставил, — два долбаных спорткара. И те продал, надеясь, что этих денег хватит на всю оставшуюся жизнь. Ты ведь не рассчитывал жить долго, правда?       Но привычка — дело большое. Поэтому от продажи у тебя осталось всего-то нихуя.       Ты привык одеваться дорого. Привык жить с размахом. Тратить деньги на обыкновенное ничего. Лишь бы коробка была большая и красивая.       Забавно, но я начинаю думать, что утренние часы — какое-то особенное, сакральное время.       Пограничное.       Ведь именно в них я узнаю тебя всё лучше и лучше.       Ты бы не рассказал, если бы на улице не поднимался туман.       О, эта милая сентиментальность.       Ты не       жилец       делец. Ты — чёртов мистик. Кто ж ещё верит в карму, искупление и магическое значение чистосердечного признания?       Ты говоришь:       — На самом деле, это я виноват.       Ты закуриваешь и говоришь:       — Отец хотел провести оставшееся время со мной. У нас была сиделка, но она приходила только для уколов и прочего дерьма.       Ты выдыхаешь дым и говоришь:       — Не то чтобы болезнь была правда неизвестной. Это был рак. И, знаешь, хоспис — самое дерьмовое место для смерти.       Я не перебиваю.       Нет, мне действительно интересно.       — Он выписался из хосписа. Знаешь, как это странно? Выписаться из хосписа. Ты подумай только!       Я не думаю.       Если бы мне осталось всего несколько недель — я бы тоже захотел провести их дома.       Возможно, это не так очевидно, когда тебе двадцать с небольшим.       — И я должен был следить за ним, — ты разворачиваешься на меня со своими огромными глазами-омутами. — И угадай, кого не оказалось рядом, когда нужно было вызвать скорую?       — И чем бы она помогла? — после секса мне так лень что-то объяснять, но я стараюсь. — Дала бы протянуть ещё пару дней?       — Да хоть так, — огрызаешься. — Но мне не пришлось бы находить его в постели. Мёртвым. Ты представляешь, как это — найти своего отца мёртвым?       Понятия не имею. У меня никогда не было отца.       Нет, разумеется, он был. Моя мать — не дева Мария. И со всеми вытекающими — я не Иисус. Исцелять не умею. Изгонять бесов — тоже.       а тебе понадобился бы экзорцист, если на секунду предположить, что всё твоё несчастье — простая одержимость некой сущностью. было бы так хорошо свалить свои грехи на демонов. ты не виновен. никто не виновен. конец.       К чему это я?       Ах, да, я не знаю своего отца.       Но делаю вид, что понимаю. Что всё понимаю. Вообще всё.       Странное дело выходит. Ты хочешь быть центром внимания. Но это не о тебе. Это обо мне. О том, как я демонстрирую сострадание. Как становлюсь проповедником самопрощения.       Все трагедии — не о других людях. Они о тех, кто смотрит на трагедии.       Покажи сочувствие.       Покажи любовь.       Гордись собой.       Отличная игра.       Это — самое странное свидание в моей жизни.       Дело не в том, что оно с тобой. Дело в том, что оно — в колумбарии.       Мы стоим перед рядом урн. На стенах — искусственные цветы. Корзины с пластиковыми гвоздиками. Пучки незабудок в тесном кольце проволоки.       — Это мой папа, — говоришь ты, указывая на одну из урн, и мы подходим ближе.       — Ну, то есть то, что от него осталось, — добавляешь ты, как будто я не понял.       Надо отдать тебе должное. Урна — самая обыкновенная, как у всех, без лютого дизайнерского изъеба. Очень часто богатые люди не умеют умирать со вкусом. В завещании они просят памятники. Просят огороженную лужайку. Свежие цветы каждый день.       И, блять, мы живём на крошечном островке земли в океане.       Так что своё место на кладбище — настоящий моветон.       — Рад познакомиться, — невпопад говорю я, и мне нужно реальное усилие над собой, чтобы не издать нервный смешок.       Ты игнорируешь.       Всё, что ты хочешь, — минутку покоя.       О, в этом месте люди знают всё о покое.       На часах — двенадцать дня.       Может, поэтому ты больше ничего не рассказываешь. Никаких магических чисел. Всё такое.       Наверное, я та ещё скотина, но ты и меня заставил ждать грёбаного утра.       Не знаю, выдержу ли я с тобой так долго.       Время ползёт к четырём.       Ты становишься всё более открытым.       Из тебя лезет правда.       Она дерёт твоё горло так, что ты не можешь молчать.       Ты говоришь:       — Так вышло.       Я говорю:       — Так вышло.       Ты говоришь:       — Но я вовсе этого не хотел.       Я говорю:       — Да, ты этого не хотел.       Чтобы ты рассказывал, с тобой нужно соглашаться. При любых других обстоятельствах — ты та ещё заноза в заднице. Мерзкий характер. Просто отвратительный.       Я не специалист по воспитанию. Возможно, по всей Японии у меня найдётся пара-тройка детей. Но... ты видишь, где я?       — Когда он умирал, — ты буквально давишь из себя по одному слову, — я порой хотел, чтобы это уже побыстрее закончилось. И тут же стыдился себя.       — Это нормально.       Я — крошечная точка в пространстве. Я — понимание и всепрощение. Я — импульс, который идёт прямо тебе в мозг. В твой больной и виноватый мозг.       — Ты ничего не знаешь. Я не хотел наследства. Я хотел, чтобы мой отец оставался рядом. Но он так себя вёл... иногда он говорил, что это я убил маму.       Блять, да я ведь ничего не знаю о твоей маме.       Возможно, лишь то, что она была настоящей красоткой. Потому что твой отец на маленькой фотографии в колумбарии — какое-то недоразумение. Вряд ли именно его гены могли сделать тебя таким.       Таким экзотичным. С этими огромными тёмными глазами. С этой мягкой кожей.       Одно достижение в жизни старика — он трахал правильную женщину.       Тоже большая редкость для богачей.       В их предпочтения входит всё, что максимально далеко от натурального.       Крокодил, ставший человеком после пластического хирурга, — вот это средний портрет.       Мне нечего сказать.       Ты смотришь на меня так, словно в этот момент ненавидишь.       Но я знаю, что у нас впереди долгая история. Я ввязался в какое-то дерьмо. И мне не понравится ни один из возможных исходов.       Я просто не могу уйти.