Индейцы-2

Париж, 1897 год Начался дождь. Ажурный скелет черной башни над серо-сиреневым городом заблестел, словно рыбья чешуя. Да, Ишнала Унпан ещё помнил игру лососей на перекатах горной реки. Помнил всё то, что оставил за Большой Солёной Водой — пусть и прошло уже десять лет. Эта башня была ему по душе. Громадная, она не подавляла. Казалась лёгкой, несмотря на свою мощь. И так просто было бы шагнуть с неё и камнем полететь вниз. Камнем, не птицей. Индеец глубоко вздохнул. Он был одет в тёмные брюки и сюртук из магазина готового платья, но заплетённые в две косы иссиня-чёрные волосы, налобная повязка, расшитая иглами дикобраза, резкие черты смуглого лица выделяли Ишналу Унпана из толпы посетителей, поднимавшихся на башню. Украшенные бахромой кожаную рубашку и леггинсы он надевал только на представлениях цирка Баффало Билла, с труппой которого приехал в Европу десять лет назад. Но хотя бы часть своего истинного облика все же намеренно сохранял, хоть бледнолицые и смотрели на него как на музейный экспонат — пусть. Как на экспонат Всемирной выставки, ради которой была воздвигнута эта башня. Вот и сейчас чей-то настырный взгляд так и сверлил ему спину. Ишнала Унпан наконец обернулся и обнаружил, что этот беззастенчивый взгляд принадлежал молодой девушке, вовсе ему незнакомой. Белой девушке, дорого и изысканно одетой. На вид ей можно было дать лет семнадцать-восемнадцать. Её светлые кудри буйно выбивались из-под небрежно нахлобученной шляпки, ярко-голубые глаза возбуждённо блестели в подступавшем сумраке. Маленькая ножка, обутая в высокий ботинок, нетерпеливо постукивала по настилу. Встретившись с ним глазами, незнакомка лишь сильнее залилась румянцем, но взгляда не отвела. — Почему вы так на меня смотрите? — не выдержал Ишнала Унпан. Он был удивлён и раздосадован. Благовоспитанная знатная барышня тут же исчезла бы, возможно, даже извинившись перед ним за любопытство. Проститутка подошла бы и назвала свою цену. То и другое бывало с ним неоднократно. Но эта девушка вела себя совсем по-другому. Он ещё раз покосился на ее кудряшки, румяные щёки и измызганный подол платья. Казалось, что она только что лазила по деревьям, словно мальчишка-сорванец. — Я уже видела вас раньше, — отозвалась она почти незамедлительно, оглядывая его всё так же пытливо. — Я в этом уверена. Он невозмутимо поднял брови и коротко бросил: — А вот я не уверен. Девушка задумалась, прикусив нижнюю губу. — Может быть, все это мне мерещится. Тогда я была слишком мала. Она заметно погрустнела. — Тогда — это когда? — мягко поинтересовался Ишнала Унпан, чувствуя странное желание утешить её, будто опечаленного ребёнка. — В детстве, когда меня водили на цирковое представление… я помню, что подарила цветок мальчику, скакавшему на коне… и очень похожему на вас. Я помню это так отчётливо потому, что отец высек меня за непослушание — единственный раз в жизни, — она фыркнула, нимало не смутившись. — Бедный папа! Ему хватало со мной хлопот. Теперь Ишнала Унпан сам уставился на неё, на миг потеряв дар речи. — Так это были вы? — медленно произнёс он. — Маленькая девочка, которая выскочила на арену, когда я выступал? Вы? Она зажала себе рот обеими ладонями, словно для того, чтобы не сболтнуть лишнего, и закивала так энергично, что шляпка окончательно свалилась с её головы и повисла на ленточках. Ишнала Унпан невольно рассмеялся — с облегчением и радостью. Он вдруг снова почувствовал себя мальчишкой — индейским мальчишкой, вылетевшим на своём мустанге на середину арены. Ему было тогда всего тринадцать, но он знал, что должен сказать — не бледнолицым-васичу, глазевшим на него, как на дрессированного зверя, и не остальным индейцам, так же завороженно уставившимся на него. Его слова предназначались только Вакан Танке, Великому и Таинственному духу его земли: — О Вакан, я клянусь, что научусь всем премудростям васичу, чтобы передать их нашему народу. Клянусь, что не дам себя сломать ни огненной воде, ни страху перед чудесами васичу, ни их пренебрежению. Клянусь, что вернусь к народу лакота, чтобы стать воином и вождём. Я сказал, хоука хей! — Хоука хей! — восторженно повторил за ним другой детский голос. Он удивлённо опустил взгляд — маленькая девочка со светлыми кудряшками протягивала ему ярко-алый цветок на длинном стебле. Розу. Сейчас эти глаза вновь смотрели на него. — Меня зовут Ишнала Унпан, — вдруг сказал он, хотя никогда раньше не называл своего настоящего имени белым женщинам, с которыми сталкивала его судьба. Ответом ему была сияющая улыбка. — А я — Сандрин Дюбуа! * * * Они сидели в ресторанчике на верхнем ярусе башни, куда поднялись, вдоволь наглядевшись на раскинувшийся внизу Париж. — Так вы сдержали свою тогдашнюю клятву? — негромко, но настойчиво спросила Сандрин. Ишнала Унпан горько усмехнулся и, помедлив, нехотя ответил: — Я был мал и глуп тогда. Да, я узнал всё, что мог, про чудеса вашей земли, но… это оказалось ни к чему. Он даже стал механиком после того, как ушёл из цирка Баффало Билла. После того, как спились или умерли от инфлюенцы те воины-лакота, с которыми он приехал в Европу. И он ничем не смог им помочь. Как и другим своим соплеменникам, когда наконец вернулся в родные края. — Я никому не смог помочь, — произнёс он вслух то, о чём непрестанно думал. — Я стал на своей земле лишним. И я снова вернулся сюда. Десять лет его жизни уместились в этих трёх фразах. Десять тяжёлых и горьких, унизительных лет. — Я старался привыкнуть, — добавил он, пожав плечами с напускным безразличием. Но голос его едва заметно дрогнул. Сандрин по-прежнему смотрела на него широко раскрытыми глазами. Столько боли прозвучало в словах этого сдержанного, спокойного человека, что её сердце сжалось от тревоги и тоски. — Расскажите мне всё, — вымолвила она так же сдержанно и как-то очень по-взрослому. А Ишнала Унпан вдруг понял, что ему действительно хочется рассказать очень многое этой странной белой девушке, почти девочке, в один миг разрушившей стену его одиночества. Но как он мог? У него не поворачивался язык. — Съешьте пирожное, — решительно предложила она, пододвигая к нему свою тарелку — себе он ничего не заказал. — Съешьте, это вкусно. Может быть, тогда и рассказать получится, — прибавила она доверительно и почти по-матерински тепло. — За чаем. На смуглом лице молодого индейца медленно проступила улыбка. — Вы смешная, — выпалил он, повертев в руках ложку и принимаясь за пирожное. — Вы совсем не изменились с тех пор, как подарили мне розу. Вас наказали тогда? Жаль, что я не знал этого и не смог вступиться за вас. — Ой, да полно вам, — Сандрин махнула рукой и заулыбалась — искренне и благодарно. Он хотел её защитить! — Хорошо, что бедный папа не видит меня сейчас… — она важно надула щёки и произнесла, явно кого-то копируя: — Я всегда была образцом непослушания. И очень… самостоятельным образцом к тому же. — Не сомневаюсь, — задумчиво проговорил Ишнала Унпан. — Родись вы в моём племени, вы наверняка стали бы… — Вождём! — выдохнула Сандрин, азартно сверкнув глазами, и тогда он тихо рассмеялся: — Возможно, воином, хотя… — на его лицо вновь набежала тень, и нахлынувшая было мальчишеская беззаботность разом исчезла. — Женщинам, в отличие от воинов, чаше удавалось выжить в той бойне, которую устроили для нас белые. Чувствуя, как отчаянно колотится её сердце, Сандрин осторожно коснулась пальцами его смуглой руки и тут же отняла их. — Расскажите же мне всё. Пожалуйста, — снова попросила она, глядя на него полными слёз глазами. О Вакан, если б только он сам мог плакать! — Все умерли, — просто объяснил он. Вот что он увидел перед собою: трупы людей и трупы бизонов, сваленных беспорядочной грудой среди родной прерии. Люди без одежды, бизоны без шкур… и отвратительное зловоние разлагающейся плоти и пожарищ. Ишнала Унпан хотел узнать всё про чудеса белых, чтобы помочь тем лакота, что остались в живых. Но уже нельзя было назвать жизнью существование в тех гиблых местах, которые американцы-васичу называли индейскими резервациями. Там негде было охотиться, негде ловить рыбу. И там последние из людей лакота умирали от болезней, которых прежде не знали, и от огненной воды, которой так щедро снабжали их торговцы-васичу вместе с прогорклой мукой и стеклянными бусами. А полубезумные старики-шаманы кружились в Пляске Духов, призывая вернуться мёртвых воинов и бизонов. Вот всё, что Ишнала Унпан увидел на родной земле. Спохватившись, он умолк и снова поднял глаза на Сандрин. Всё время, пока длился его рассказ, он не отрывал взгляда от своих скрещённых на клетчатой скатерти рук. Но он всё равно краем глаза видел рядом маленькую изящную руку Сандрин. Эта рука вдруг взметнулась, и тонкие тёплые пальцы стиснули его запястье. «Не надо отчаиваться» «Боже праведный, что я могу сделать для вас?» Она так и не смогла произнести это вслух и потому просто накрыла его руку другой ладонью. — Это… так несправедливо, — нужные слова наконец нашлись. Слезы, жгучие и горячие, покатились по её побледневшим щекам, когда она хрипло вымолвила. — Я бы… Я… Она бы задушила всех, кто причинял ему боль, своими собственными руками! Сандрин даже не сразу осознала, что произнесла это вслух. Его взгляд был удивлённым, печальным… благодарным. — Ваши руки слишком маленькие, мадмуазель Сандрин, — проговорил он, пытаясь перевести её пылкие слова в шутку. — И потом, вам бы пришлось очень сильно постараться. Потому что… Он запнулся. «Потому что боли было слишком много». «Потому что болит уже слишком давно». «Потому что никто не сможет мне помочь». Она услышала эти не произнесённые им слова так отчётливо, словно они действительно прозвучали. Но не в её правилах было сидеть и зряшно лить слёзы. — Послушайте, — страстно произнесла Сандрин, вцепившись в его руку изо всех сил и даже тряхнув её. — Вы возвращались на свою родину и опять уехали оттуда, потому что обнаружили, что ничем и никому не можете там помочь? — Да, — кивнул Ишнала Унпан. — И это разрывает вам сердце, — её потемневшие глаза прямо-таки пылали. — Да, — нехотя подтвердил он и сжал губы. Не стоило заводить этот разговор. Она догадалась о многом. Но ей совершенно ни к чему было знать, о чём он думал, поднимаясь на смотровую площадку башни — о том, что камнем кинуться вниз стало бы для него наилучшим решением. Он уже боялся, что она, с её чуткостью, прочтёт эти намерения по его лицу. Впервые в жизни он не мог скрыть своих мыслей от другого человека! — Давайте вернёмся туда, на вашу родину, вместе, — проговорила она как само собой разумеющееся. — И вместе попробуем сделать то, что не удалось вам одному. Нет, послушайте! — воскликнула она, заметив, что он открыл рот — явно для возражений. — Послушайте меня! Может быть, мои руки и малы, как вы сказали, но они на многое способны. Например, я окончила курсы сестёр милосердия. Отец оставил мне в наследство капитал — у меня достаточно большой доход. Я богата, чёрт возьми! — она понизила голос и снова тряхнула его руку. — Не смейте отказываться, слышите?! — Иначе что? — он чуть улыбнулся, поражённый, смущённый, невольно любуясь ею, её вспыхнувшим от смятения решительным и гневным лицом. — Вы и меня задушите? «Я бы задушила тебя в объятиях» «Я мечтала о нашей встрече десять лет!» «Мечтала о тебе» — Да, — выдохнула Сандрин. — То есть нет. Я же не предлагаю вам на мне жениться! Она прикусила язык и залилась краской пуще прежнего. Ишнала Унпан уставился на неё, в очередной раз лишившись дара речи. — Мы поедем туда просто как друзья, — убеждённо продолжала Сандрин, отбрасывая со лба кудряшки. — Я умею правильно обходиться с разными тупыми чиновниками. Когда папа заболел, я вела его дела. Меня будут считать эксцентричной богатой дурочкой — пускай! Меня это не волнует. Послушайте, если вы мне откажете, я просто поеду туда одна, клянусь! Ишнала Унпан со стоном и смехом возвёл глаза к потолку ресторана. — А ваша репутация вас тоже не волнует? — поинтересовался он. Эта странная девушка подарила ему то, о чём он уже и думать не смел, — надежду. Надежду на возвращение домой. На то, что он сможет стать там нужным. Сандрин только отмахнулась: — Репутация?! Кому она нужна, кроме старых мегер на благотворительных балах, не смешите! Нам надо разработать план, — горячо продолжала она, упершись локтями в столешницу. — С чего начать, к кому обратиться, что подготовить. Лекарства, продукты, книги. Чиновники не хотели слушать вас, потому что вы индеец. Меня они послушают! В чём, в чём, а в этом Ишнала Унпан не сомневался. — Я буду звать вас Молния, — вдруг выпалил он. — Вакхаска. Сандрин замерла, и на её живом лице вспыхнуло сперва удивление, а потом неистовый восторг. — Молния? Вы дали мне индейское имя?! Это значит, что вы согласны? — Имя лакота, — степенно поправил он. — Да, я согласен. У меня тоже есть сбережения, которые я заработал здесь, и если мы… Закончить фразу он не смог. Сандрин, не обращая ни малейшего внимания на ошарашенные взгляды посетителей ресторана и официантов, кинулась к нему на шею, со звоном уронив со стола чашку и блюдце. * * * Ишнала Унпан стал в резервации лакота учителем, а его жена Сандрин — врачом. И школа, и больница, построенные ими, носят имя Вакхаска.