Почему ты не сказал раньше!?

***

      — Юра, ты… Юра — ты, единственное, что мешает мне жить…       Музыченко закашлялся, лишь на секунду отпуская руку Павла. Секунды хватило, чтобы тот начал отключаться.

— Ну вот. Сейчас я точно умер. Тут теперь так тихо, так спокойно… Паша как будто снова оказался в детстве. Там, в детстве, он ещё любил цветы. Был невинен и робок… Сейчас таким и остался. Но он уже не так чист, как в детстве. Там было красиво, а сейчас? Сейчас он потерял все. Тишина вокруг успокаивала, прохладный ветерок подул ему в лицо. Что-то влажное коснулось его щек и губ. И ещё раз. И ещё… –Я люблю тебя, Паша. Люблю, слышишь? — парень слышал эти слова как в тумане. Густом, липком тумане. Ему вдруг стало сложнее дышать.

      Он очнулся все там же — у себя в спальне. Рядом сидел Юра, истерично рыдая и сжимая руку Паши. Неподалеку кот, с удивлением оценивающий происходящее. Кругом цветы и кровь. Паша ещё не слышал звуков, перед его взором предстала лишь картинка. Но он отчётливо видел, как Музыченко клянётся в любви. Что это? Сон? Паша снова провалился в небытие.

***

      Юра уже вторые сутки сидел рядом с кроватью Личадеева. Парень то приходил в себя, то снова отключался. Все это время Музыченко не отходил от кровати друга. Да что уж там. Любимого. Юра бесконечно много рыдал, не ел, не спал. Все держал руку Паши, рыдал, и иногда кашлял. Его телефон разрывался от звонков. Первое время мужчина пытался добиться хоть какой-то реакции от скорой помощи, но сдался. Это бесполезно — говорили они.

***

      Паша снова пришел в себя. Юра цеплялся за каждый момент, и шептал: «Я люблю тебя…» На этот раз, Паша только слышал. Перед глазами были лишь темные силуэты. Кашель пронзил его тело, но никаких цветов, никакой крови… Его зрение возвращалось. Так медленно, будто поддразнивая. Все тот же Музыченко. Его опухшее лицо заставляло сердце сжиматься. Впервые за долгое время, Паша почувствовал, как внутри него шевелится что-то кроме цветов. А ведь он раньше так любил цветы…        — Юра, что ты себя мучаешь? — с трудом все-таки протянул Личадеев. — Паша? Ты… Ты… Я люблю тебя, Паша! — Я понимаю, Юр, но не стоит себя так изводить. Видишь, я уже почти не кашляю! — парень попытался улыбнуться, но у него плохо получалось. От этого зрелища по лицу Музыченко только сильнее покатились слёзы. — Живучая ты сволочь! — Юру переполняли эмоции. Он знал, Паша не обидится на столь глупое обзывательство, но на всякий случай извинился. — Прости. Если что, я пошутил. — Да знаю я, Юр. Знаешь, ты — единственное, что заставляет меня жить…