Поедая себя

      Питеру дико хочется содрать повязки и зубами перегрызть каждый из швов, что так старательно наложила Хелен. Он хочет вгрызаться в свою плоть зубами и откусывая кусок за куском, подбираться до костей и ощущать, как горячая кровь текёт по его горлу, как он весь пачкается в ней и она вся покрывает его лицо и руки, как скрипит на зубах кожа, как во рту отдаёт сладковатый вкус человеческой плоти. Его плоти. Она немного пахнет кабинетом в отделении радиологии, где он когда-то делал флюорографию, скорее всего это из-за радиации — побочного эффекта его сверхспособностей. Но сейчас этот маленький акт пиршества лишь в мечтах, так как Питера не оставляют одного. В его спальне всегда кто-то есть, плюс камеры, так что Питер не может сделать что-то, что подарит ему хоть небольшое облегчение. Он лишь больно впивается ногтями в кожу на бёдрах, но это помогает совсем не много, ведь всё это время его организм привык к другому уровню боли, и это совсем ничего не меняет.       Он перестал есть ровно в тот день, когда впервые попробовал свою плоть, а это чуть больше недели назад. Он пил только воду и то в очень небольших количествах. Его организм стал ненормально реагировать на всё, и каждый акт приёма себя заканчивался испражнением желудка, а после того, как Ванда всё же уговорила его съесть сэндвич с лососем, три дня назад, Питер запихал себе в рот два пальца и надавил ими на корень языка, предварительно склонившись над унитазом. Его мучал вопрос. Через сколько они сможет забыть вкус еды?       — Питер, прими лекарство, — более менее спокойно просит Старк, заходя в спальню подростка на следующий день после визита доктора. Он смог убедить Магуайра в том, что тут Паркеру будет лучше.       — Я не хочу, — было очевидно. Старк был готов к этому.       — Я не хочу причинять тебе боль, шкет, но если ты не выпьешь таблетки мне придётся разжать твои челюсти бронированной перчаткой, — сообщает Тони, — и я не хочу этого делать, правда, — он всё так же протягивает своему подопечному стаканчик с тремя таблетками.       — Просто оставьте меня в покое, — шепчет мальчик, скрипя зубами, — я не буду пить эти чёртовы таблетки.       — Питер, не вынуждай меня, — просит Старк, но перчатка уже наготове, что ничуть не пугает мальчика.       — Мне плевать, мистер Старк, — ему так плохо, что он готов на всё, чтобы от него просто отстали. Он не хочет таблеток, разговоров или чего-то ещё, он хочет сожрать тебя, уничтожить, испепелить, сделать так, чтобы от Питера Паркера ничего не осталось.       — Питер, прости меня, но это ради твоего же блага, — спорить с Тони бесполезно, металлическая перчатка больно давит на скулы, и не смотря на все попытки вырваться, Паркеру приходиться открыть рот, куда мгновенно опрокидывается содержимое стаканчика, и Старк силой зажимает его рот, чтобы не дать Питеру никаких вариантов, кроме как проглотить.       Питер рыдает, он сворачивается в клубок, и теребит бинты зубами. Ему плохо, ведь самовнушение — опаснейшая в мире вещь. Он сам заставил себя поверить в то, что его пичкают ядом или чем-то плохим. Ему кажется, что это убивает его, делает слабым и уязвимым. От этого желание делать самому себе больно возрастало по экспоненте.       — Всё будет хорошо, карапуз, — Тони лишь укрывает его пледом, стараясь не смотреть на многочисленные укусы, порезы и прочие нанесённые самому себе увечья. Ему больно видеть их, ведь каждый из них — напоминание о Германии, пароме, забранном костюме, разбитом самолёте и едва не погибшем ребёнке. Это его ребёнок. И Тони должен помочь ему до того, как обо всём смогла узнать его тётя.       — Оставьте меня, — сквозь рыдания просит Питер.       — Ты же знаешь, что тебе нельзя оставаться одному, — бормочет Тони, приглушая свет и опускаясь в кресло.