Незваный гость

      Тихо поскрипывал в комнате пол под креслом-качалкой. Туда-сюда, туда-сюда. В кресле сидел тяжелый, грузный человек. Его ноги были накрыты клетчатым одеялом, край которого волочился по полу вслед за креслом. Туда-сюда, туда-сюда. На одеяле безвольно покоились сложенные руки, над ними виднелись согбенные плечи и опущенная голова с жидкими серыми волосами. Кресло качалось. Словно почуяв чьё-то присутствие, человек остановил кресло, поднял голову. Волосы стекали по его старому коричневому лицу, которое было похоже на кожаный мяч, старый, потертый и сдувшийся. В серо-коричневых складках – застарелая горечь. Старик открыл глаза – уже нельзя было понять, каков был прежде цвет ныне мутных заплывших глаз – и заговорил.       Вошедший замер и приготовился его слушать.       – Когда-то, у самых изначальных времён, мы ещё могли с тобой решить это дело полюбовно. Но сейчас так всё измельчало…. Как видишь, я уже далеко не тот, что был раньше. Что со мной сделало время…. И люди. Ничто так не пьёт силы, как принятие чужих грехов. Не стой в дверях. Подойди, родной, присядь.       Старик кивнул в сторону кресла напротив. Заскрипел пол, качнулось кресло. Вошедший оказался красивым мужчиной в строгом чёрном костюме. Он был худ, но крепок, а кожа его в неверном свете почти угасшего камина казалась то мертвенно-бледной, то вульгарно загорелой.       Старик посмотрел на него пристально и дёрнул рукой, пытаясь махнуть в сторону окна.       – Забирай. У меня нет наследника. Скоро придут многие, желая получить всё это, а ты ничем не хуже прочих.       Мужчина посмотрел на него, и в глубокой черноте его глаз не отразилось чувства. Потом покачал головой. Потом, решив, что этого недостаточно, проговорил:       – Подачки твои….       – Это не подачки, – сухо ответил старик. – Это справедливый выбор. Я не успел ничего решить и не выбрал никого, а ты пришёл первым. Значит, так и должно быть.       Мужчина снова покачал головой. Окинул комнату взглядом. Темнота в глубине могла бы скрыть её убожество, но камин время от времени вспыхивал, предательски подсвечивая пыль на полках и столе, разбитый горшок в углу, рассыпанную по полу землю. Все книги были свалены в одну истрёпанную кучу, а рядом темнела бутылка и поблёскивала на полу тёмно-рубиновая лужа. Свет камина обманывал взгляд.       Только одна вещь казалась новой. Единственное в комнате окно было скрыто за тяжёлыми плотными занавесями, которые не пропускали ни свет, ни звук. Иногда по занавеси проходила мелкая рябь, и только так можно было понять, что за пределами комнаты существует что-то ещё.       Старик проследил за его взглядом.       – Не хочу видеть, что там. Я не справился… И уже не исправлю. Пускай пока так. Захочешь – снимешь.       Мужчина посмотрел на него и сощурился. Встал и проговорил ожесточённо:       – Ты на меня это не повесишь.       И направился к двери.       – Ты сюда вошёл… – прохрипел старик. – Теперь это всё твоё, ты никуда не спрячешься. Неси эту ношу, как я её нёс.       Мужчина развернулся. В его тёмных глазах мелькнула ярость.       Старик поглядел на него и ответил на невысказанный вопрос:       – Таковы условия. Всё получает тот, кто приходит первым. Не бойся…. Ты понимаешь людей. Уверен, у тебя получится гораздо лучше.       И замолчал. Голова вновь упала на грудь, руки всё так же безвольно покоились на клетчатом одеяле. Камин затрещал в последний раз – и погас. Жизнь в комнате замерла.       Мужчина сорвал тяжёлую занавесь, та рухнула на пол и осела в облаке пыли. Комната наполнилась светом, и в ней, пустой, белой, чистой, одиноко мужчина стоял перед большим окном в белой раме. За окном в агонии корчился мир.