Рыбка
8 мая 2021 г., 13:21
Он сидел на разбитом каменном блоке, запрокинув голову, и пытался поймать ртом редкие капли дождя. Лето выдалось на редкость сухим и душным. До сегодняшнего дня небо отказывалось радовать его водой и только насмешливо смотрело голубым прямоугольным глазом. Каждый день во дворе было шумно, радостно; дети с палками носились между кустами, то и дело заскакивая на его убежище — а он прислонялся спиной к тяжёлым каменным плитам и прятал глаза за серыми космами. Дети его словно не замечали. Не задавали вопросов. Не предлагали поиграть.
И воды ему тоже не предлагали.
Сегодня двор был тихим и пустым, а небо — серым, свежим, холодным; он подставил ему лицо, надеясь, что оно, не скупясь, даст ему вдоволь напиться. Небо дразнило его. Он чуял дождь — но дождь не приходил, и он горестно думал о том, что из всеми любимого обитателя двора он давно превратился в побитую собаку, почти что бездомную, а всё потому что никто не хотел предложить ему хоть немного воды.
Как же хочется пить.
***
От дверей её комнаты до тонкой полоски света в коридоре — три широких шага. Широких — это когда ноги разъезжаются так, что чуть не падаешь на пол, а чтобы встать, приходится отталкиваться от паркета рукой. Руки после почему-то оказывались грязными, и мама ругалась, но Маша хотела непременно шагать широко — чтоб не более трёх шагов. Она всегда загадывала, что если она не коснётся рукой пола, то мама обязательно выйдет с ней погулять. Маша ступила за порог и прикрыла дверь. В тёмном коридоре полоска света была бледной, расплывчатой, голубовато-серой. Мама, очевидно, работает за ноутбуком. Маша вздохнула. Когда мама садится за ноутбук, отвлекать её нельзя. Но лето! Воздух! Свежий пасмурный день! Может, хоть сегодня мама сможет отвлечься? Если она сделает три шага и не упадёт, то мама погулять обязательно согласится. Первый шаг — пробный. Не самый длинный, но ноги едут как надо. Один носок ещё касается двери, а второй почти касается тумбочки. Маша опирается о колено, наклоняется вперёд и рывком подтягивает к себе другую ногу. Первый шаг — всегда удачный, Маша на нём не теряла равновесие никогда. Второй — от тумбочки до обоев с оторванным куском. Им год назад соседка оставила на неделю щенка, так тот успел сгрызть все домашние тапки, понадкусывал провода и подрал в коридоре обои. Интернет мама восстановила в первую очередь, тапки новые купила, а обои так и остались напоминать Маше о собаке, которую мама отказалась оставлять. На втором шаге споткнуться было легко, но Маше сегодня везло. Она не зацепила край тумбочки и не уронила ключи (что тоже примета плохая), не коснулась пола рукой, даже не пошатнулась, когда вставала в полный рост. Когда так складывалось, Маша позволяла себе оторвать крошечный кусочек обоев — на удачу. Оторванный кусочек напомнил ей рыбку — два плавника и широкий хвост треугольников. Зажав в руке бумажную рыбку, Маша потянулась ногой к полоске света, которая была теперь так близко, но как всегда казалась недосягаемой. Нога в пушистом тапке двигалась к лучу света медленно и тожественно, как выходящий из грота корабль — Маша видела такую сцену в фильме, который они когда-то смотрели с мамой. Когда Маша носком коснулась краешка светлой полоски, она снова наклонилась вперёд — и быстро подтащила дальнюю ногу к себе. Выпрямилась во весь рост. Смогла! Даже не пошатнулась! Даже кусочек обоев из рук не выпустила! Если она всё сделала правильно, то, может, мама сейчас выйдет с ней погулять? Маша потянула на себя дверь, впуская в коридор больше холодного света. Робко переступила через порог. Мама сидела за столом, ссутулившись, и, внимательно смотря в монитор, что-то говорила одними губами. — Мам… Мама не шелохнулась. Маша знала, что в такие дни весь мамин ум занимают только цифры. — Мам, — повторила Маша чуть громче. — Сейчас почти пять часов. Пойдём гулять? — А? Что? — Ты с самого утра работаешь, мам… Мама наконец отвела взгляд от монитора и посмотрела на Машу. Взгляд её был полуосмысленным, и Маша подумала, что голову она повернула, а мысли в сторону Маши повернуть забыла. И Маша спросила, уже ни на что не надеясь: — Мы же в парк сегодня не пойдём, да? — Котёночек, прости, милый… Мне позвонили, срочно отчёт нужно отправить, ну, понимаешь. Сходи во двор погуляй, ключи на тумбочке возьми. И мама отвернулась, и маму снова поглотил светящийся экран. Маша скомкала рыбку из обоев и кинула на пол. Восьмилетняя Маша не хотела понимать, что существуют какие-то странные «отчёты», которые появляются каждый день всё лето и запрещают им с мамой гулять по парку. Зато Маша очень хотела верить, что однажды она сделает все ритуалы правильно, злые чары разрушатся, и они с мамой сбегут туда, где много зелени и совсем нет светящихся экранов. Она оделась, накинула куртку, взяла ключи и вышла из квартиры. Понуро спускаясь по лестнице, Маша думала, что в чудеса и приметы верят только дураки.***
За пределы двора выходить не разрешалось. Вот странности: с мамой гулять не получается, а самой — нельзя. Маша качалась на качелях и смотрела на зелёный, родной, любимый, но совершенно опостылевший двор. Ещё и пустой сегодня. Подул прохладный ветер, Маша поёжилась и поняла, почему сегодня даже поиграть не с кем. Никто не готов веселиться в пасмурные дни. А она — готова. Да не с кем. У фонтана кто-то пошевелился. Маша вскинула глаза — непонятный человек в серой куртке словно отлепился от стены фонтана и сел на каменный бортик чаши. Ссутулился похуже мамы, поставил локти на колени, а голову устроил на подпорке из ладоней. «Если рот откроет, то сам будет как грустный фонтан», — подумала Маша и хихикнула. С незнакомцами ей говорить запрещалось, но Маша непонятного дядьку видела во дворе почти каждый пасмурный день. Когда она попыталась рассказать об этом маме, та отмахнулась, но взяла покрепче за руку и повела к парадной в обход. «Бездомный какой», — сказала сквозь зубы, но в сторону дядьки даже не посмотрела. Маше подумалось, что дядьке наверняка обидно, что он всё лето живёт во дворе, а никто с ним не разговаривает. Маша оглянулась — во дворе кроме них не было никого. Мама говорит, что с незнакомыми разговаривать нельзя, но именно сегодня хотелось сделать что-то маме назло.***
Он потёр ноющую руку. Серая куртка давно поизносилась, нашивки стёрлись, а один рукав протёрся почти до дыр. Голова грязная, ладони в пыли. Вот что творится с теми, до кого никому дела нет. Было время, когда он весело перекликался с братьями и сестрами, живущими в соседних домах. Их вместе было четверо — задорных и звонких. Они распевали песни всё лето и иногда, в тихие вечера, слышали ответные песни старых своих друзей: в парке жил степенный старик, певший только гимны и военные песни, а у библиотеки вечно молодые ребята пели песни исключительно студенческие. Старик давно затих, а молодых за шумом проспекта почти было не слышно. Иногда он шептал что-то, передавая ветру, и спустя мгновения ветер доносил ему ответ. Его сестра, седая старушка, давно отказалась от воды. Теперь она сидела подтянутая, спортивная — старалась соответствовать жителям дома, которые каждый день выходили к ярким зеленым тренажерам. Морщины никуда не ушли, но она отчаянно молодилась. А ещё она давно отказалась от воды — и потому больше его не понимала. Он вообще давно не встречал никого, с кем можно было бы поговорить.***
Маша подошла к фонтану и села на каменный бортик, свесив ноги в чашу. Чаша была неглубокой, но ноги до дна не доставали. Маша посмотрела на дядьку. Он не выглядел совсем старым, как дедушка из соседней квартиры, но лицо и руки казались серыми, а глаза грустными-грустными, и Маше подумалось, что дядька, наверное, старше всех дедушек на свете вместе взятых. — На холодном сидеть нельзя, — раздался сиплый голос. Дядька поднял на Машу взгляд и строго сказал: — Слезай. Отморозишь всё. Маша послушно соскочила в чашу, а потом ответила: — Но Вы же сидите. — Я взрослый. Мне можно. — Тогда мне тоже можно, — с вызовом сказала Маша и плюхнулась на бортик. Теперь они сидели друг напротив друга. Дядька сверлил её взглядом. — Тебя не учили, что с незнакомцами нельзя разговаривать? — Ты не незнакомец. Я тебя здесь часто вижу. Из окна, — Маша махнула рукой в сторону дома. — Там, где синие занавесочки. Они на тебя похожи. — И чем же? — Они иногда висят так… совсем как грустные! А когда солнышко выходит, то и ничего, веселеют… А тебя при солнышке я ни разу не видела. Что ты делаешь, когда солнышко? — Гулять ухожу. Или спать. Маша позавидовала. Она бы тоже ушла гулять. — Как тебя зовут? — спросил дяденька. — Не скажу! — Маша вздёрнула нос. — Нельзя говорить с незнакомыми. Дядька усмехнулся и лицо его подобрело: — И то верно. Хорошо, тогда я буду называть тебя просто «девочка». Маша кивнула. Оглядела дядьку с головы до ног. Весь такой серый, а куртка смешная — вся в нашивках. Красивые… Маша разглядела черепашку, морскую звезду, маленького осьминога с длинными щупальцами… Одна нашивка понравилась ей больше всех. — А ты тогда будешь дядей Рыбкой. Дяденька посмотрел на нашивку на правом рукаве. Она была полустертой и почти сорванной, но очертания рыбки вполне различались. Странно. Он и сам успел позабыть, что такая рыбка у него была. Дядька потянулся к рукаву, сорвал нашивку и протянул её Маше: — Хочешь, поменяемся? Я тебе рыбку… А ты принеси мне воды попить, хорошо?***
Начались пасмурные дни. Маша бегала к фонтану всякий день, когда небо затягивали серые облака. Мама не отрывалась от телефона и ноутбука, но дядя Рыбка неизменно ждал её на разбитом каменном бортике. Он стянул волосы в хвост, открыв усталое лицо с мелкими морщинами. Дядька почти не улыбался, но Маша знала, что он рад её видеть, потому что всякий раз при их встречах дядька начинал вполголоса напевать. Она бегала вокруг фонтана по самому краю разбитого бортика, ловко перепрыгивая через трещины. Дядя Рыбка за это её не ругал, как и за испачканные руки. Теперь Маша садилась рядом, теребила в руках подаренную рыбку, а дядька рассказывал всякие истории про детей и взрослых, которых он встречал во дворе. — Была тут одна. Круги вокруг меня накручивала, совсем как ты. Или устраивалась с книжкой на турнике — и читает. Свешивается — и читает вниз головой. Или по камню прыгает. По камню, впрочем, раньше все прыгали, но она как-то прыгала чаще, веселее, злее. А иногда подойдёт ко мне, смотрит внимательно… Ловкая была, давно её не видел. А я тогда пел хорошо. Она всегда слушала. — А сейчас почему не поёшь? — спросила Маша, постукивая пятками о каменный бортик. Дядька пожал плечами: — Горло быстро сохнет. Воды б побольше — тогда запою. Маша открыла тяжёлый рюкзак и достала большую бутылку, до самого края наполненную водой. Она приносила ему воду всякий раз, когда выходила к фонтану, а сегодня решила принести воды впрок — прогноз погоды обещал, что следующая неделя будет невыносимо солнечной. Дядька посмотрел на бутылку, взял в руки, задумчиво покачал. Потом открыл, запрокинул голову и принялся жадно глотать воду. Бутылка опустела в несколько секунд. Он отставил её, пустую, в сторону, тяжело выдохнул и произнёс: — А теперь — слушай. И запел. Голос у него был хриплый, дребезжащий, похожий на стук капель по металлическому карнизу, но всё же песня звучала удивительно мелодично. Маша не понимала слов и не знала, на каком языке он поёт, но догадывалась, что это его родной язык. И вполголоса начала подпевать. Звону капель вторило журчание молодого звонкого ручья. Дядя Рыбка покосился на неё удивлённо, но песню прерывать не стал. Они тихо пели под серым небом среди безлюдного двора, в котором никто не мог услышать их голосов. Песня закончилась, и без неё у Маши в груди стало пусто. — Я б хотела быть как ты, дядя Рыбка… Сидеть тут, петь… Я бы громко пела, чтобы все меня услышали. Если бы меня все слушали, то и мама бы, может, тоже начала… Дядька молчал. Хмуро сдвинул брови. Спросил: — Рыбку не потеряла? Девочка помотала головой и показала нашивку. Дядька кивнул и сказал: — Примета есть такая… — Я не верю в приметы, — перебила его Маша. — И в ритуалы не верю. Они не работают. — А эта — работает. Не хочешь — не верь. Надо ванну набрать и рыбку эту поплавать запустить. А потом загадать желание и воду из ванны выпустить. Рыбка уплывёт, заберёт с собой желание, и оно обязательно исполнится. Маша повертела в руках рыбку. — Точно исполнится? — Точно. Ей только вода нужна.***
Когда Маша вернулась домой, в тёмном коридоре всё так же виднелась полоска света — на этот раз жёлтая. Маша заглянула в комнату и увидела, как мама ходит туда-сюда, ожесточённо с кем-то споря по телефону. — Я пришла, — вполголоса сказала Маша. Мама рассеянно кивнула и отмахнулась — не мешай, мол. Маша и не мешала. Она пошла в ванную и открыла кран. Шумно потекла вода; зазвенели капли, отлетая от чугунных стенок. Маше этот звон напомнил голос дяди Рыбки, когда он ворчал. По воде шла рябь. За наполненную впустую ванну мама ругалась. Но если речь идёт о желаниях, то это же не впустую, верно? Маша достала из кармана рыбку. Торчали серые нитки из потрёпанного края, по вышивке было не понять, где глаз, где чешуя. Маша прижала рыбку к груди. Всем сердцем хотелось одного: чтобы мама наконец её заметила. Маша взяла рыбку за хвост и положила в ванну. Рыбка закачалась на поверхности, не желая ни плыть, ни тонуть. Ничего не происходило. А чего она ждала? Не работают приметы. Маша засунула руку в воду, намочив рукав, схватилась за цепочку и выдернула пробку. Вода чавкнула, сбегая в слив, а Машу словно схватили за руку и потянули в стремительно пустеющую ванну. Воздух вышибло из груди; Маша открыла рот, силясь закричать, но вода хлынула в рот, в уши, залила глаза. Маша зажмурилась, забилась, пытаясь всплыть, но её кружил поток и утягивал за собой. Когда Маша открыла глаза, она поняла, что у неё больше нет ни рук, ни ног, ни глаз. Маша стала водой. Она мчалась с потоком по трубам, капала звонкими каплями из крана, блестела, выливаясь из бутылок в стаканы, и снова возвращалась в трубы. Она пронеслась по всем квартирам, и в каждой кипела своя жизнь, но никто Машин голос всё равно не слышал — его заглушал шум потока. А потом голос услышала она. Кто-то пел тихо и печально, и слов было совсем не разобрать, но Маша поняла, что поёт дядя Рыбка — никто так больше не умел. Он словно пел где-то вдали, за глухой стенкой, а Маша слышала его голос и никак не могла к нему прорваться. Во всех квартирах в этом большом доме столько людей — а ждал её он один. Маша изо всех сил пожелала увидеть его ещё раз — и всем сердцем устремилась к нему.***
— Да я посуду мыла, а потом вода из крана ка-ак хлынет! Весь фартук мне залила — и всё, в кранах пусто. — Тут что-то хлопнуло за окном, ну я и выглянул: трубу прорвало, да кто ж знал! — Ребёнок-то чей? В скорую есть телефон позвонить? Люди беспокойно толпились вокруг фонтана. Высыпали на улицу в тапочках, в домашних халатах и стояли посреди залитого водой двора. В чаше фонтана ничком лежала девочка в насквозь мокрой одежде. Кто-то поднял её на руки и понёс к скамейке. — Вот это двор залило! — Фонтан прорвало. А мы думали, там коммуникаций уже никаких. — Так чей ребёнок, чей? Одна бабушка, ковылявшая из магазина, ответила: — Леночкина это девочка, я сейчас ей наберу, соседка моя… А, вон, глядите, бежит. Машина мама бежала с телефоном в руке, подлетела к скамейке и стала хватать Машу за руки, за лицо, причитая: — Да как так случилось, ты же дома была, никуда не выходила! Беспокойная толпа окружила их, переговариваясь. Кто-то нёс аптечку из машины, кто-то предлагал вызвать скорую. Все разом выдохнули, когда девочка открыла глаза. Она села и долго-долго кашляла, как будто всё её нутро не могло избавиться от воды. Мама сжала Машу в объятиях, стала укачивать, что-то лихорадочно бормоча. Он стоял, прислонившись к фонтану, и никто не обращал на него внимания.***
Мама увезла Машу за город до конца лета. Они поселились на даче у старых друзей. Интернет у них был, поэтому по утрам мама работала, но каждый вечер они с Машей обязательно ходили гулять. Когда они вернулись в город, Маша первым делом ускользнула из дома. Фонтан был весь перетянут красно-белой лентой. Дядьки нигде не было видно. Маша подошла поближе, обошла чашу, посмотрела со всех сторон. Две стенки фонтана были гладкими, заштукатуренными, от них давно отвалились плиты с фигурами, которые дядя называл странным словом «барельеф». На остальных четырех плитах красовались черепаха, осьминог, морской конёк и две большие рыбы, плывущие по кругу. Маша соскочила в чашу фонтана, подошла к плитам и погладила рыбку по полустёртой чешуе. За спиной кто-то кашлянул. Маша обернулась. Дядя Рыбка стоял, грустно улыбаясь. — Не хотел я, чтоб получилось так… С тобой всё хорошо? Маша помотала головой. Потом кивнула, потом помотала снова, не зная, какие подобрать слова. — Почему огородили фонтан? Ты куда-то уходишь? Дядька покачал головой: — Нет, я остаюсь. Меня… как бы это сказать?.. реставрируют. — Что делают? — Чинят. Лечат. Восстанавливают. Маша посмотрела вокруг. К фонтану вела дорожка вскопанной земли, заботливо огороженная временным заборам. Рядом лежали какие-то трубы, а в углу двора она заметила большую машину с ковшом. — Тебе дадут воды? Чтобы ты снова мог петь? Дядя Рыбка кивнул и пошёл вокруг фонтана. Маша пошла за ним внутри чаши. Они шли молча, и дядька уходил от неё, а она всё никак не могла его нагнать. Она смотрела на его спину со множеством полуистёртых нашивок и ей вдруг показалось, что таким она его больше никогда не увидит: — Эй! Дядя Рыбка! Мы увидимся ещё? Увидимся же? Он не обернулся и пожал плечами, не сбавляя шага. — Приходи, когда я запою. — А если я не услышу? — в отчаянии спросила Маша. — Услышишь. Я буду очень громко петь. Через год приходи. — Через год? — Через год. Маша остановилась и серьёзно кивнула. Подошла к бортику и увидела протянутую ей руку. Маша взялась за неё, и дядя Рыбка легко вытащил её из чаши фонтана. Руки у дяди Рыбки были холодные, жёсткие, почти как каменные, но Маша подумала, что никогда не встречала рук добрее. Он смотрел на неё и думал, что в следующем году, когда его подлатают и наконец дадут вдоволь напиться, он обязательно споёт для неё свою самую звонкую, самую лучшую песню.
