Точка отсчета

Первым чувством было отсутствие всякого чувства – оцепенение, остолбенение, не позволяющее толком осознать смысл прозвучавших слов. Ясный и беспощадный смысл короткого приказа, после которого его грубо рванули вперед, волоча без малейшего шанса на высвобождение. Стиснув зубы, еще не до конца веря в происходящее, Диего попытался сопротивляться, но одноглазый верзила-пират осадил его мощным тычком под дых, заставляя на миг обмякнуть в железной хватке палачей и в тугих путах веревок. Не получалось даже опираться на ноги, туго стянутые у щиколоток – он вновь бы рухнул на дощатую палубу, если бы чужие руки не впивались в него клещами. Боль во всем теле была сейчас приглушенной, смазанной, фоном для лихорадочно мечущихся мыслей. Куда хуже была пронзительная резь и тяжесть в голове, которая вновь оказалась под ударом – когда они с Бладом боролись на квартердеке, и тот сбил его с ног, пытаясь вырваться из удушающего захвата. Силы были равны, но ушиб на затылке испанца все еще не зажил как следует, и новый удар, пришедшийся по больному месту, буквально ослепил и оглушил его взрывом боли. Это дало противнику преимущество – а за последствия приходилось платить собственной жизнью. «Энкарнасион» уже не успеет, не успеет! Его швырнули на колени перед лафетом, еще сильнее заламывая руки за спину. Он не видел ни синевы, ни света сквозь оказавшееся перед ним окошко орудийного порта, не слышал звучавших вокруг отрывистых команд: рассудок не вмещал деталей происходящего. Все его чувства, казалось, сосредоточились в теле, безмолвно воя о тугих кольцах веревки на запястьях и о чудовищном круге, давящем на его спину. Жерло пушки, вжавшееся ему между лопаток, было пастью безжалостного чугунного зверя, готового растерзать его. Невозможно было вдохнуть, легкие будто отказывались шевелиться, затаившись в дюймах от смерти, сердце надсадно билось, оглушая пульсацией в висках. Он рвался из ловушки изо всех оставшихся сил, удесятеренных отчаянием и накатившим ужасом – физическим, прожигающим до малейшей жилки страхом, неведомым ему прежде. Веревки терзали его руки, как изголодавшиеся змеи, по запястьям уже текли горячие тонкие струйки крови, пятная рукава и оставаясь на ребристом узоре витой пеньки – но и эта боль не прорывалась в его сознание. Там царила кошмарная картина, ясная до малейших подробностей – взрыв, вспышка, тяжелое ядро, проламывающее его хребет и дробящее грудную клетку, и затем – растерзанные окровавленные ошметки тела, только что бывшего целым, теплым, пронзительно живым… Нет, нет же, нет, так не может быть! Нет!!! Господи Боже! Мигель, пожалуйста! Мигель! Неистовый крик рвался из глотки испанца, обрушиваясь бранью на казнивших его головорезов, на его главного мучителя и их зачинщика. Он проклинал их, мешая кастильскую ругань с английской, захлебываясь этим яростным рычанием, потому что только ярость и гнев были в силах перекрыть этот безумный ужас. Извернувшись до боли, едва не выламывая себе суставы, Диего впился взглядом в леденяще спокойные синие глаза Блада, словно хоть так мог атаковать, продолжить бой, не дожидаясь залпа. - Варвар! Дикарь! Проклятый еретик! Неужели ты не можешь прикончить меня как-нибудь по-христиански?! Он не расслышал бы ответа, даже если бы пират не продолжал молчать с жестоким выражением безразличия на лице. Не хватало ни дыхания, ни голоса – один лишь хрип, который неизбежно сорвался бы в рыдание – и звук этот Диего буквально забивал себе в глотку, до последнего предпочитая пытку, но не позор. В глазах темнело, поле зрения резко сузилось, сократилось до одного лишь пятна – лица пиратского командира, на котором не двинулся ни один мускул. Неясное движение в дверях и звон кандалов не пробились бы в его внимание, но Блад среагировал лишь на них – обернулся, уже не глядя на бьющегося в путах пленника. - Привели? Отлично. - Отец! Звонкий голос, родной, отчаянный, словно стилетом вонзился в грудь Диего, в последний раз взметнувшегося в тщетной попытке перервать канат. Эстебан! На его глазах… а следующим… ни за что, нет… Эсте… Волна мучительной боли, точно мощный всплеск от врезавшегося в воду ядра, ударилась изнутри в его ребра, прокатившись по содрогнувшемуся и обмякшему телу. Исступленная агония оборвалась так же резко, как и началась – темнотой, тишиной, небытием.

***

- Ты должен ясно представить себе одно. На первый же выстрел с «Энкарнасиона» ответит вот эта пушка. Надеюсь, ты понял меня? Жесткие, стальные интонации в голосе Блада давили и угрожали куда сильнее любой гневной громогласной речи. Слишком многое сейчас зависело от того, сломается ли испанский мальчишка под этим нажимом, подчинится ли его воле. Не было времени оглядываться на собственные сомнения или закрадывающуюся в сердце тень сострадания. На карту поставлена жизнь доверившихся ему людей, его собственная жизнь и свобода – и этого достаточно, чтобы пойти на самые крайние меры. Ирландец надеялся, что именно это читается сейчас в его взгляде, в каждой черте лица – и отражается страхом и растерянностью в расширенных от потрясения темных глазах пленного юноши. Дон Эстебан был мертвенно бледен, перестав наконец-то вырываться из рук беглых каторжников, замерший, словно застигнутый кошмаром наяву. Оцепенение его слетело, лишь когда Блад весомо положил руку на лафет пушки, а державший зажженный фитиль канонир сделал шаг вперед, откликаясь на этот жест. - Нет, не нужно! – подросток рванулся вперед с криком, вновь отброшенный загрубевшими руками пиратов. – Что я должен понять? Если есть возможность избежать боя, скажите об этом! Должен быть способ… отец, умоляю, хоть одно слово! - Твоему отцу лучше бы тщательно взвесить это самое слово, - Блад нахмурился, настороженный этим обращением к дону Диего. Гордость кастильского капитана сейчас могла осложнить все – но по крайней мере, тот перестал сыпать оскорблениями и угрозами. Присмиревший испанец мог и подтолкнуть сына к подчинению, и Блад не замедлил приложить к этому руку. Связанный пленник молчал, склонив голову на грудь, будто бы сломленный поражением – и выждав несколько секунд упрямой тишины, ирландец резко взял его за подбородок, заставляя поднять лицо, завешенное длинными волнистыми прядями. - Будьте мужчиной и взгляните на меня, черт возьми! Резкий окрик едва успел сорваться с его губ, когда налетело осознание – дикое, леденящее, подобное первому громовому раскату в грозу. С его лица еще не исчезла маска командира, но руки его уже были руками врача – пальцы скользнули вниз, вжались в горячую шею чуть пониже челюсти, нащупывая бьющуюся артерию и дрожь живого дыхания. Пульса не было. - Проклятье… Отвязать! – в повисшем безмолвии приказ Блада прозвучал оглушительным выстрелом. Что-то в его голосе заставляло мороз продрать по коже, более пугающее, чем все прежние распоряжения и угрозы. Кто-то из толпившихся вокруг англичан сорвался с места – ирландец не оглянулся на своих помощников, отточенными и быстрыми движениями срывая петли морских узлов с израненной руки испанца. В считаные мгновения тот был освобожден и уложен на палубу – недвижный, бездыханный, с посеревшим лицом и алеющими каплями крови на изорванных губах. - Что вы с ним сделали?! Ради Пресвятой Девы, пустите меня! Отец! – возглас Эстебана был надорванным, хриплым, точно подросток почти лишился голоса от обрушившегося на него удара. Схватившие его, казалось, тоже не знали, что им делать: руки их уже не так твердо сдавливали плечи и запястья мальчишки, который не столько сопротивлялся им, сколько содрогался от едва сдерживаемой боли. - Тихо! Только хуже сделаешь! – рявкнул Блад, не оборачиваясь, опустившись на колени возле безжизненного тела дона Диего. Уже – безжизненного… когда же он замолчал, когда повис на веревках? Сколько прошло драгоценных минут? Мысли эти пролетали в его сознании со скоростью пуль, никак не влияя на четкие уверенные действия: распахнуть ворот рубашки, запрокинуть назад голову пострадавшего, закрыть ладонью его нос. Ирландец крепко прижался губами к губам испанца, вдыхая спасительный кислород в его легкие – раз, другой, а затем скрестил ладони на середине его грудной клетки и резко надавил. Быстрый ритм толчков заставлял его руки напрягаться до боли, дыхание становилось сдавленным и тяжелым – но к дону Диего оно и вовсе не возвращалось. Тридцать толчков. Два вдоха. На губах горчило привкусом металла, отчетливо знакомым вкусом крови. Только бы просто от укусов, только бы не внутреннее кровотечение. Если разрыв сердца – не спасет уже ничто. Семнадцать, восемнадцать, девятнадцать, двадцать… Если просто остановилось от шока – то у него не больше пяти минут. И часть из них уже сгорела впустую. Двадцать девять, тридцать, два вдоха. Гробовая тишина – только хрипло дышат вокруг, кто-то шепчет молитву – не разобрать, на каком языке. Помолиться успеется потом – уже не так важно, за что именно. Господи, так же не должно было случиться! Нет же, нет! Уже не имели значения саднящие следы чужих пальцев на горле, злость недавней драки и даже надвигающийся на них «Энкарнасион». Вожак беглых каторжников отступил в тень, на его месте был врач, невольно оказавшийся палачом – и бьющийся вместо сердца казненного, точно так же упорно и яростно. Тридцать толчков. Два вдоха. - Питер, бесполезно уже… - пробормотал Огл, растерянно опустивший тлеющий фитиль. Блад не ответил ему и не видел, как отпущенный своими стражниками Эстебан зажал себе рот ладонью, впиваясь зубами в собственное тело, лишь бы не закричать. Ирландец все с той же силой давил на укрытую белой рубашкой грудь испанского гранда, слыша тихое потрескивание костей и рискуя сломать ему ребра, но неуклонно держа ритм и скорость толчков. Пять, шесть, семь, восемь, давай же, давай, ты же не можешь просто так взять и отдать Богу душу, оставив мне этот корабль! Ты же добился своего, притащил меня к Эспаньоле, молодец, чтоб тебя черти драли, но только не сегодня, слышишь! Твой сын здесь, и клянусь, он готов с тобой местами поменяться, только бы ты жил! Не смей его бросать! - Не смей… - беззвучно выдохнул Блад, вновь приникая к чужим губам, еще недавно согретым лукавой улыбкой, и вдыхая в них жестоко вырванную жизнь. И лишь мигом позже осознал, уловил едва заметное вздрагивание в ответ – слабое, как дрожь на воде от упавшего в нее пера. Доктор замер, не дыша, не шевелясь, держа ладонь на измученной груди испанца: ошибки не было. Обессиленный стук сердца и невесомое трепещущее дыхание – он явственно ощущал и то, и другое. - Жив, - хрипло произнес Блад, выпрямляясь и вытирая губы тыльной стороной ладони, смазывая подсыхающие подтеки крови. Облегчение было почти телесно ощутимым – не только в блестящих непролитыми слезами глазах Эстебана и в пробежавшем среди испанских пленников шепоте, но и в глубине его рассудка, в душе, на миг ужаснувшейся собственному поступку. Сейчас, когда вкус чужой крови еще не смылся с его уст, было отчаянно трудно помнить, что он был вынужден пойти на это беспощадное представление ради спасения доверившихся ему людей. Что опасность до сих пор не миновала – и требовала немедленных мер, а время снова утекало сквозь пальцы. - Всем оставаться здесь до моего приказа. Хагторп, поможешь мне. Дон Эстебан, следуйте за нами и без глупостей. Жизнь вашего отца висит на волоске, - ирландец с осторожностью, хоть и с видимым усилием поднял недвижного дона Диего на руки, так что голова испанца оказалась склоненной ему на плечо, защищенной от встряски или случайных ударов. Отчего-то его передергивало от мысли передать раненого гранда в руки других носильщиков – и однозначно не было времени размышлять и разбираться в причинах. Хагторп и Эстебан безмолвными тенями устремились вслед за ним на палубу, где с ними едва не столкнулся возвращающийся Дайк – раскрасневшийся от бега, передавший своевременный приказ поднять испанский флаг. - Вы что это с ним… - бывший офицер осекся, увидев угрожающую вспышку в глазах своего капитана. Словесное предупреждение было излишним. – Я… какие будут распоряжения, капитан? - Спускайся к остальным и жди. Хотя нет, не так. Возьми несколько человек в помощь, и поднимите на палубу один из сундуков с деньгами из трюма. Не мешкайте, - не давая дальнейших пояснений, Блад направился в сторону каюты, смежной с капитанской. Эта каюта и была отведена дону Диего как временному штурману, и сейчас Хагторп предусмотрительно обогнал капитана, открывая дверь и помогая уложить испанца на койку. Тот все еще не пришел в себя, дыхание его оставалось рваным и неглубоким, кровоточащее запястье отзывалось неровным пульсом. При нормальных обстоятельствах ирландский врач не покинул бы изголовье больного, находящегося в таком состоянии – но выбирать не приходилось. - Сеньор, ради всего святого… он будет жить? – тихо, словно боясь потревожить отца малейшим колебанием воздуха, спросил замерший на пороге Эстебан. Страдание в глазах юноши было красноречивее слез или кровавых следов укуса на его руке, когда он смотрел на лицо дона Диего, чья живая красота и горделивость разом поблекли, черты будто бы истончились. Блад поднял на юношу взгляд, лишенный теперь всякой жестокости, сквозящий пониманием, и все же тяжелый, омраченный. - Я сделаю для этого все возможное. Но только если мне предоставят этот шанс. А сейчас на нас надвигается ваш дядя, и мы не в состоянии принять бой с ним. Вы понимаете, что мы не станем покорно сдаваться. И вы, надеюсь, осознаете, как губительно будет это сражение для вашего отца, которому сейчас что угодно может проложить дорогу в могилу. Даже если его не добьет кто-то из моих людей, он может не пережить канонаду. И если вы хотите, чтобы он уцелел – помогите мне и заставьте остальных ваших матросов содействовать нам. - Я согласен на все! – с жаром откликнулся Эстебан, вцепившись пальцами в ворот своего камзола, словно готовый поклясться на кресте. Сыновняя почтительность, абстракция, на которой решил сыграть ирландец, теперь была перед ним во плоти и крови, и называлась чем угодно, только не этими сухими высокопарными словами. Вернее всего было сказать – любовь, пронзительная до боли, и, вероятно, заслуженная до последней капли… Блад вздохнул, опираясь плечом на переборку и отгоняя приступ душевного и физического усталого оцепенения. Борьба за спасение все еще была в самом разгаре. - Значит, вы сейчас внимательно меня выслушаете. И тогда дон Диего, как и все мы, получит свой шанс остаться в живых.