Точка отсчета

Медленно. Непростительно медленно… Казалось, что время застыло, и залитое утренним светом море было на поверку лазоревым венецианским стеклом – и весла гребцов вязли в его волнах. И не было конца гнетущему страху и горести, затаенным, царапающимся в груди Эстебана, как перепуганные вороны, запертые на темном чердаке. Юноша не ощущал ласкового рассветного бриза, холодившего его щеки и ворошившего локоны, не чувствовал, что впервые за много дней видит солнечный свет. Его взгляд метался между приближающейся громадой могучего флагмана и бесстрастным лицом Блада, сидевшего рядом с ним на корме тяжело груженой шлюпки. Пират притворялся спокойным с искусством и самообладанием, которых отчаянно не хватало сейчас младшему де Эспиносе, но которые он всеми силами старался вызвать в себе. Собраться с духом, не выдать душераздирающей тревоги – все, что угодно, если это спасет отца… Лишь одна эта мысль держала его, не позволяя знатному дворянину и будущему командиру превратиться в четырнадцатилетнего мальчишку с глазами, полными слез от боли и бессилия. Любовь к отцу – измученному, едва живому в руках этих подлых собак! – вливала в него силы, заставляя мужаться, выпрямиться, прогнать с лица предательскую тень волнения. Единственное послабление, что Эстебан пока что позволял себе, было и единственным утешением: юноша сжимал в ладони нательный крест, висевший у него на груди. Бережно поглаживал подушечками пальцев, ощущая знакомый рельеф распятия и беззвучно повторяя строки молитвы – за дона Диего, за всех них, кому нельзя было допустить новой ошибки. Это был крест отца. Эстебан остро помнил тот момент, когда, очнувшись в трюме в кандалах с мучительной болью в ушибленной голове и с паническим осознанием беды, внезапно оказался главным для четырнадцати точно так же оглушенных и испуганных людей. Дона Диего с ними не было, и больше суток юноша отчаянно гнал от себя мысли о возможной смерти отца от рук неведомых и безжалостных врагов. Успокоил и призвал к порядку гребцов, попытался разведать что-то у стоявшей за дверью стражи – но даже с его несовершенными познаниями в английском было понятно, что ответ большей частью состоял из насмешливой и грязной брани. Эстебан мысленно проговаривал тогда раз за разом: нужно как-то продержаться до возвращения капитана, сохранить хладнокровие, свое и команды. Он вернется. Он жив и обязательно вернется. И на исходе дня дон Диего в самом деле вошел в трюм, бледный от волнения, с болезненными кругами под глазами, не закованный в цепи, но сопровождаемый синеглазым пиратом. Тот не позволил испанцу вывести из заточения хотя бы сына – но разрешил поговорить с пленниками в его присутствии, объяснить им случившееся. Унизительное соглашение, которое дон Диего был вынужден принять, было ценой за их жизни – и за спокойствием и сдержанностью голоса капитана угадывались печаль и стыд. Эстебану было нестерпимо в тот миг видеть отца надломленным, покорившимся под торжествующим взглядом проклятого захватчика – и тот, казалось, видел эту горечь в глазах сына. Порывисто расстегнув воротник, дон Диего снял с себя крест, едва блеснувший красным золотом в полумраке трюма, и быстро подошел к Эстебану, прежде чем надсмотрщик успел бы его остановить. Испанец надел распятие на шею сына, а затем крепко прижал его к себе, будто хотел оградить объятиями от всего этого кошмара, перенести куда-то далеко, в безопасность, отвести любой удар. Прильнув к нему, Эстебан ощутил горячее дыхание возле своего уха и услышал шепот, от которого сердце дрогнуло и учащенно забилось – в нем не было ни следа покорности и слабости, зато звенел бешеный боевой азарт. « - Я вытащу нас отсюда. Что-нибудь придумаю. Прости меня и – держись!» - Да хранит тебя Господь, сын. Всех нас… - произнес тогда капитан вслух, отпуская его и лишь усилием воли отрывая от его лица долгий взгляд, полный потаенной и жгучей тоски. Лишь после его ухода, после скрежета ключа в замке Эстебан позволил себе улыбнуться - впервые с черного часа пленения. Он верил отцу безоглядно и до конца. Тот не сдался и наверняка уже продумывал план избавления – а значит, оставалось крепиться и уповать на Божью помощь. Но Господь закрыл глаза в это горестное утро, не дав «Энкарнасиону» подоспеть им на выручку. И не сберег отважного капитана, чей дух нельзя было сломать, но тело все же оказалось хрупким, смертным… Отец, умоляю, простите… Вы были готовы умереть, чтобы не отдать им «Синко Льягас», но я не могу отдать вас на смерть взамен на корабль! Прокляните меня потом, я стою этого, раз не смог придумать выход, не защитил… но лучше мне принять на себя этот гнев, чем... хоронить тебя. Тихий всхлип застрял в горле юноши, едва не вырвавшись на слух, заглушенный из последних сил. Отец никогда не обрушивал на него чего-то и близко сравнимого с проклятьем и гневом. Вспыльчивый и суровый, если дело касалось его гордости и вражды, дон Диего при этом всегда оставался терпеливым и любящим для своего сына. Находил внимание и понимание для любого разговора, внушал и сохранял уважение, не теряя тепла. И останавливал себя раньше, чем мог бы сорвать ярость на провинившемся мальчике – будто само это злое чувство бередило у него боль каких-то неведомых старых ран, и Эстебан в такие моменты был готов под землю провалиться. Самым худшим наказанием было расстроить своего отца, учителя и… непочтительно-дерзкое слово «друг» просилось на язык, но его младший де Эспиноса не позволял себе даже в мыслях. Слова не было, а чувство – было… Я подвел вас, отец. Я сделаю все, чтобы не ошибиться снова… - Но что, если вы сами выдадите себя? – выпалил он в ответ на пристальный взгляд Блада, который сосредоточенно давал ему последние наставления перед прибытием на «Энкарнасион». Пират смотрел на него испытующе, будто пытаясь взвесить лежащие у него на сердце гири – добавить ли еще тяжести, или наоборот, во благо своей цели лучше бы не пережать, не передавить. - Тогда все закончится крайне печально для… всех, - ответил он, наконец. – Не забывайте, что, помимо всего прочего, я единственный врач на борту. В интересах вашего отца – мое скорейшее возвращение в целости и сохранности. Только это сможет защитить его от последствий удара и от гнева команды. Вы меня понимаете? - Да. Я сделаю все, что смогу. Клянусь богом, я сделаю все! – Эстебан отрывисто кивнул, пытаясь утихомирить рваный вздох и окончательно взять себя в руки. Маска расслабленного спокойствия его трещала по швам – и все же укрыла его бледнеющее от волнения лицо к тому моменту, когда их лодка, покачиваясь на волнах, мягко коснулась бортом обшивки «Энкарнасиона». Так близко – и в то же время так далеко. Крепкие и теплые объятия дона Мигеля, сердечно встретившего племянника и не обратившего внимания на его беспокойную бледность, на несколько секунд заставили эмоции юноши возобладать над разумом. Позволили провалиться в слепую детскую веру: все хорошо, ничего этого не случилось, просто приснился дурной сон, и отец, конечно же, не при смерти, и дядя здесь – мудрый, опытный, едва ли не всесильный… Иллюзия эта потребовала жестокой платы за миг забвения. Кошмар происходил наяву, и в паре шагов от них стоял хладнокровный пират, незримо державший руку на пульсе дона Диего, готовый сдавить и угасить едва теплившуюся в нем жизнь. И как бы сильно ни хотелось закричать о помощи, обезоружить этого страшного человека и понадеяться затем на милость небес и на решительные действия адмирала, Эстебан не мог рисковать. Не имел ни права, ни душевных сил - после того, что видел сегодня в кормовой каюте «Синко Льягас». Рассказ Блада был настолько убедителен, насколько вообще могла быть правдоподобна сочиненная в краткий срок ложь. Младший де Эспиноса старался не задерживать взгляд слишком долго ни на самозванце, ни на доне Мигеле, учтиво и внимательно выслушивавшем историю «дона Педро Сангре», спасенного из плена на Барбадосе. В лице адмирала не читалось недоверия – да и откуда ему было взяться, если повесть о злодеяниях англичан звучала на безукоризненной кастильской речи, вдобавок к тому и спокойным недрогнувшим голосом… И я здесь, промелькнула у юноши мысль, от которой горечь защипала в горле. Я – живое подтверждение, раз стою рядом и не противоречу… - А где же мой брат? Почему он не прибыл на корабль, чтобы лично приветствовать меня? – прервал его мысль дон Мигель, переводя взгляд с замолчавшего Блада на Эстебана. Легкая тень беспокойства в темных глазах флотоводца отразилась теперь и в его тоне: только отсутствие прозвучавших с первого мгновения недобрых вестей не позволяло ей перерасти в откровенную тревогу. И он, и Эстебан знали, что дон Диего был бы здесь, если не случилось катастрофы, если мир не сошел с ума, и что-то еще можно знать о нем наверняка. Отсутствие объяснений с самого начала только усугубляло это неспокойное осознание. - Мой отец с огорчением вынужден был лишить себя этой чести и удовольствия. К сожалению, дорогой дядя, он немного нездоров, и это заставляет его не покидать своей каюты... – Эстебан сглотнул, заставляя себя слегка улыбнуться и довершить заранее оговоренную выдумку, видя вспыхнувшую обеспокоенность в суровых чертах дона Мигеля. - О нет, нет, ничего серьезного! У него легкая лихорадка от небольшой раны, полученной им во время недавнего нападения на остров Барбадос, когда, к счастью, был освобожден из неволи и этот кабальеро. - Позволь, племянник, позволь! – остановил его адмирал, за притворной строгостью которого явственно читалось облегчение. Легкое недомогание от раны было куда лучше неизвестности, и весть эта успокаивала – если не задуматься о том, что такая мелочь не остановила бы дона Диего от визита… - Какое нападение? Мне ничего не известно обо всем этом. Я имею честь представлять здесь его католическое величество короля Испании, а он находится в мире с английским королем. Ты уже и так сообщил мне больше, чем следовало бы... Я попытаюсь забыть все это, о чем попрошу и вас, господа, - обернулся он к выстроившимся на палубе офицерам в сопровождении монаха-доминиканца. Следы тревоги изгладились с его лица, и легкие морщинки в уголках довольных глаз говорили о сдержанном веселье. Блад, похоже, не упустил эту перемену в настроении дона Мигеля, отвечая тому сдержанной улыбкой. Подмигнув ему, тот решительно продолжил: - Ну что ж! Если брат не может приехать ко мне, я сам поеду к нему. Пусть Диего лично убедит меня, что не слишком пострадал: знаю я его «слегка нездоровится»… Ужас, пронзивший Эстебана, не позволил ему вымолвить ни слова. Юноша побледнел, как мертвец, сжимая прокушенную ладонь с такой силой, что глаза застелила белая вспышка боли, а по пальцам потекли капли крови. Он почти не слышал заверений Блада в необходимости воздержаться от поездки на «Синко Льягас», воспринимая лишь отрывки сказанного среди панического шума крови в ушах – двусмысленное и ложное положение, желание самого дона Диего, мир с англичанами, вздорные слухи о нападении и два весомых довода в пользу благополучного исхода этих самых слухов, пара сундуков с пятьюдесятью тысячами песо выкупа за город… То есть, конечно же, не выкупа, а исключительно личных денег капитана «Синко Льягас», которые никак не касаются интересов короны, будучи чисто семейным делом… Младший де Эспиноса смог взять себя в руки только после того, как удивленный недосказанностью, но обрадовавшийся ценному грузу дон Мигель пригласил их в капитанскую каюту на бокал вина и неспешную беседу. Юноша с учтивым видом пропустил Блада вперед, чтобы тот оказался между ним и адмиралом – и тайком от дяди постарался как можно незаметнее вытереть кровоточащую руку о черную ткань своей одежды. Скрыть предательские следы трагедии от единственного, кто мог бы вмешаться и все же не должен был о ней узнать. - Пресвятая дева! У моего брата, господа, предусмотрительнейший ум. Ведь я мог бы неосторожно посетить его на корабле и увидеть там такие вещи, которые мне, как адмиралу Испании, было бы трудно не заметить, - дон Мигель с улыбкой взглянул на своих гостей, рассеянно притронувшись пальцами к своей аккуратно подстриженной эспаньолке. Блад, сидевший напротив адмирала, непринужденно подхватил его мысль, Эстебану же хватило выдержки лишь на короткий отклик и достаточно уверенный кивок. Кажется, следов крови не останется ни на чем, если держать руку прижатой к поле камзола. И кажется, этот негодяй сам справляется: все внимание устремлено на него. Просто не подавать вида, просто выдержать… - Господа, в таком случае я предлагаю тост. Выпьем за процветание Испании, милостью Божией, и заодно за скорейшую гибель идиота Якова, сидящего на английском престоле! - Сеньор! Сеньор, жаль нет моего брата. Он обуздал бы ваше неблагоразумие… Боже, помоги. Невозможно поднять взгляд, слезы душат… Не надо о нем, дядя, ради него самого – не надо!.. -… но, поскольку такой тост уже произнесен человеком, у которого есть особые причины ненавидеть этих английских собак, мы, конечно, можем выпить, господа, но... неофициально. Смех зазвенел в адмиральской каюте одновременно с соприкасающимися бокалами. Невероятным усилием Эстебан не позволил своим пальцам дрожать на стеклянной ножке фужера, механически пригубив малагу и почти не чувствуя ее богатого терпкого вкуса. Мысли лихорадочно метались в его голове, уверенность в своей правоте таяла обломком льда. Что если этим обманом, этим гнусным спектаклем он не спасает отца, а напротив, упускает последние шансы на его спасение?! Скоро они возвратятся на «Синко Льягас» - скорее, как можно скорее, ведь отец разбит ударом и беззащитен среди этих мерзавцев! – а «Энкарнасион» ляжет на свой прежний курс, и дон Мигель точно не придет на помощь. Что будет с ними? Этот Блад, этот веселящийся бандит, отпускающий острые тосты и тонкие ироничные шутки среди людей, которых едва не лишил самого близкого и любимого… нет, нет, нельзя сейчас об этом! Этот человек не остановится ни перед чем – как он поступит с ними? Отец уже не может оказать сопротивление, и даже если Блад сдержит слово и поможет ему, так ли верна ему свора беглых преступников, чтобы его слово было защитой для пленных? И как верить его игре, которой приходится содействовать под страхом самого чудовищного исхода? Дядя, мы в беде! И я не могу вам об этом сказать при этом человеке… умоляю, что-нибудь, что угодно, только догадайтесь, найдите способ нам помочь! Но догадаться было невозможно, и это Эстебан понимал ясно до скрежета зубов. Он сам делал все, чтобы, согласно плану Блада, дон Мигель не догадался. И шевельнувшаяся в памяти услышанная в детстве сказка о верных братьях, по ржавчине или крови на волшебном ноже узнававших о грозившей друг другу опасности, была всего лишь ребяческим утешением. Господь не посылал чуда, и море не окрасилось алым, свидетельствуя о преступлении, и не закапала кровь с украденной шпаги обманщика – только саднили неглубокие ранки на ладони самого Эстебана. Боже милосердный, святая Дева Мария! Если есть путь, хоть малейшая возможность подать знак и не навредить этим… Невольно юноша прикоснулся к груди молитвенным жестом, безмолвно и жарко умоляя небеса о помощи и подсказке. И побледневшие пальцы его нащупали эту самую подсказку, выбившуюся из-под ослабленного ворота рубашки, что пережимал ему трепещущее дыхание. Крест! Конечно же, Господи Иисусе, крест отца! Он действовал по наитию, не думая больше, не позволяя себе нырнуть в омут сомнения и страха. Казалось, принятое решение вдохнуло в него жизнь: внимание обострилось, дрожь исчезла бесследно, взгляд вкрадчиво и цепко следил за тем, куда смотрит Блад, что делает, на что направляет свое внимание. Тот беседовал с адмиралом, понимая, что именно от него исходит основная опасность – и Эстебан незаметно, будто бы невзначай теребя распятие, перебирал цепочку, пока не нащупал непрочное, чуть разошедшееся звено. Крутя его между подушечками пальцев, он старался не производить ни звука, сохраняя оживленное выражение лица, будто прислушиваясь к беседе – и сдержал торжествующую улыбку и блеск в глазах, когда драгоценный крест бесшумно соскользнул ему в руку и был спрятан в прикрытом манжетой кулаке. Все так же не рассуждая, на импульсе, он переложил распятие из здоровой ладони в раненую, крепко сжал, позволяя уколу боли отрезвить его и пятная святой образ своей кровью. Господи, благослови и не выдай! - Мой отец торопится в Сан-Доминго, - младший де Эспиноса с легкой грустью и оттенком извинения обратился к дону Мигелю, взглянувшему на юношу с мгновенным пониманием. - Он просил меня прибыть сюда только для того, чтобы обнять вас, дорогой дядя. Поэтому прошу вашего разрешения откланяться. - Наше расставание не будет долгим, - тепло в голосе дяди ясно давало понять, что в извинениях и не было нужды. – Скоро, надеюсь, я смогу и твоего хитроумного отца обнять, как только он наиграется в интриги и поправится до конца. И вас, дон Педро, я был бы рад встретить снова, случись на то воля небес. Покидая каюту, вновь замешкавшись за спиной Блада, Эстебан ненароком оказался у небольшого письменного стола, где лежала связка поспешно сфабрикованных на борту «Синко Льягас» писем с их семейной печатью. Никто не обратил внимания на секундную задержку юноши рядом с ними – и на оставшееся в опустевшей каюте за объемистым ворохом фальшивых посланий одно-единственное правдивое - окровавленный старинный крест. Весла все так же медленно ныряли в волны, гребцы оставались так же молчаливы, как и в продолжение всего визита. Полегчавшая без ценных сундуков шлюпка двигалась чуть резвее, и все же Эстебану хотелось, чтобы она летела чайкой и ни на мгновение больше не продлевала эту душевную агонию. Прощальный холостой залп с «Энкарнасиона», совершившего разворот и приготовившегося продолжить свой путь, заставил горькую улыбку промелькнуть на лице юноши – теперь притворяться было не перед кем. В следующую минуту, однако, он вздрогнул с искаженным мукой лицом: пушечный выстрел прогремел и с борта «Синко Льягас», раскатисто и громогласно отзываясь уходящему собрату. Блад, стряхнувший с себя личину расслабленного довольства, бросил одобрительный взгляд на приближающийся фрегат, но затем обернулся к Эстебану и нахмурился, успев заметить в его чертах нестерпимую боль. - Опасаться уже нечего, - негромко произнес он, стараясь не привлекать внимания матросов к состоянию подростка. – У кого-то хватило ума отсалютовать, только и всего. Вы сдержали свое слово, дон Эстебан, и я сдержу свое. Юноша поднял на него взгляд, но не произнес ни слова. Губы его дрогнули, и он сжал их крепче, словно боясь произнести нечто позорное для себя или опасное для отца. Внимательные синие глаза чуть смягчились, пытаясь не обдавать морозом и не колоть льдом. - Когда выяснилось, что ваш отец привел нас к берегам Гаити, мои люди были готовы его растерзать. Я остановил их. Я приказал, чтобы с его головы и волоска не упало. Обещаю, что и я не отступлю от этого приказа. - Все остальные приказы тоже отдавали вы, - прошептал Эстебан, чувствуя, что отлив сил уже давал о себе знать. Голос отказывался повиноваться, но Блад прекрасно его расслышал – и вздохнул, сунув ладонь в карман присвоенного камзола. - У вас рука все еще кровоточит. Держите платок, зажмите. Алые пятна расплывались на белой ткани вместо невыплаканных слез. Алый борт боевого корабля уже нависал над ними, и впиваясь в него измученными глазами, Эстебан словно был готов вырваться душой из тела – лишь бы скорее, лишь бы не опоздать, лишь бы их промедление не обошлось дорогой ценой, лишь бы…