Точка отсчета

«Синко Льягас» скрылся из вида не скоро. Его гордые очертания были ясно различимы еще спустя немалое время после того, как юный Эстебан и дон Педро Сангре покинули палубу «Энкарнасиона», а стоявший на гакаборте и провожавший их взглядом и взмахом ладони дон Мигель все же возвратился на мостик и отдал распоряжения к дальнейшим маневрам. Сентиментальная и теплая встреча была неожиданной радостью, однако, дела не позволяли медлить – и флагман, и командующий им адмирал должны были без лишних отлагательств прибыть в Сан-Хуан де Пуэрто-Рико и возглавить свою обновленную эскадру. В иных обстоятельствах старший де Эспиноса не отказал бы себе в удовольствии зайти в Сан-Доминго и хоть там все же наведаться к брату. Эта новая манера Диего темнить и своевольствовать – последнее, впрочем, было отнюдь не ново, - вызывала у дона Мигеля не самые спокойные чувства. Дело было даже не в субординации, не в требованиях командира к своему подчиненному – до разбирательств на подобном уровне у них не доходило еще никогда, и упаси Господь от необходимости все же прибегать к ним… Нет, но ведь история с местью за нападение на галеоны могла закончиться прескверно. Бросать вызов английскому форту, действуя в одиночку, когда остальная эскадра даже не была о том осведомлена – эта идея была не из рассудительных. Дон Мигель нахмурился при этой мысли, которую не смогли перебить ни рассказы дона Педро, ни полновесные сундуки с добычей, перегруженные в трюм «Энкарнасиона». Все это не стоило подобного риска, черт побери! И ведь Диего всегда отличался острым и ясным умом, а импульсивность пылала в крови у обоих братьев, так почему же младший так и не научился в полной мере сдерживать свои порывы или хотя бы сообщать о них для своего же блага? Это уже слишком, брат. Я не заслужил недоверия с твоей стороны. Знаю, при встрече ты скажешь, что оберегал мою честь и репутацию, не желая втягивать меня в сомнительное дело. И даже будешь искренен в своих словах, я верю. А все-таки – неужто ты опасаешься, что я пойду по стопам нашего отца и начну давить на тебя попросту из принципа, из нелепого самодурства? Нам надо поговорить, Диего. Я лично озадачусь тем, чтобы выветрить из твоей головы эти мысли. Можешь мне верить всецело: не выбить, а именно выветрить, – ветер, знаешь ли, для парусов полезен. Дон Мигель невольно возвращался мыслями к утреннему визиту в течение всего дня. По всему выходило, что дерзкий маневр Диего прошел удачнее некуда: потеря одного из галеонов вполне перекрывалась полученным от английского губернатора выкупом, а на борт «Синко Льягас» были приняты спасенные из плена соотечественники. Адмирал не обманывался заключенным в Старом Свете мирным соглашением между королями: Карибское море из раза в раз превращалось в кипящий дьявольский котел, не считаясь с временем перемирия. Англичане, посягнувшие на испанские корабли, должны были получить суровый урок – и хотя мысль о сражении с «Прайд оф Девон» была заманчива и разжигала боевой азарт, эту встречу мог обеспечить лишь счастливый случай. Решительный брат же положился не на фортуну, а на расчет, и нанес удар наверняка. Дон Мигель был способен оценить произошедшее – и все же твердо знал, что будь ему известно о намерениях Диего заранее, он удержал бы брата от этого шага. Не потребовалось бы ни угрозы, ни унижения: слишком хорошо они понимали друг друга, слишком много было уважения и тепла, чтобы возникла необходимость в этом. Вспыльчивый и мстительный, Диего мог изобретательно обойти приказ командира без зазрения совести, но не стал бы идти против воли старшего брата. А воля эта сейчас выражалась в одной горячей и емкой фразе: будь осмотрительнее, ради всего святого. Так везет далеко не всякий раз. Не нужно безрассудства там, где без него можно обойтись. Мы усмирим эту британскую свору, но с подобными выходками я больше не стану мириться. Не в том беда, что это преступление перед короной, а в том, что я не желаю больше твоего опрометчивого риска за моей спиной, в неведении. Погрузившись в свои мысли, адмирал отстраненно глядел на пенящийся за кормой кильватерный след, серебряный на темной синеве – но постепенно взгляд его светлел и прояснялся. «Экарнасион» шел по ветру, огромные прямые паруса с наслаждением пили каждое мощное дуновение и несли боевую громаду корабля в бескрайнюю лазурь между небом и землей, на восток, и притом с превосходной скоростью. В такие моменты опытный флотоводец, чьи виски уже невесомо тронула седина, порой снова чувствовал себя пятнадцатилетним юношей в первом рейсе - когда все переживается с особой яркостью. И корабль кажется живым созданием, с которым понемногу срастаешься душой и чувствуешь его ликование в открытом море, тоже живом, манящем и зовущем, опасном, и все же готовом поделиться хлещущим через край ощущением жизни… Повезло Эстебану, подумалось ему с улыбкой. Мальчик сейчас как раз в этой самой поре. Дышит и живет морем, и есть у кого учиться по-настоящему. Улыбка замерла на губах дона Мигеля, будто от резкого и прохладного прикосновения соленых морских брызг. Ход его размышлений вновь описал тревожный круг, возвращаясь к Диего. Было что-то очень неправильное в том, что они не повидались, когда разделявшая их морская ширь сократилась всего до четверти мили. Дон Педро мог говорить что угодно, ссылаясь на двусмысленные обстоятельства событий в Бриджтауне в наитуманнейшей манере – от брата, что ли, понабрался расплывчатых и хитрых формулировок? Судя по прямолинейности его тостов в моей каюте, сам он далеко не искушенный дипломат… Суждения гостя могли быть сколь угодно обоснованными, и все-таки сейчас адмирал был недоволен собой за то, что согласился с ними. Нужно было ехать к Диего, махнув рукой на его конспирацию. Прижать непутевого брата к груди, бережно, чтобы не разбередить оставшуюся после боя рану, - и поговорить. И словом и делом развеять те малейшие следы недоверия, что могли закрасться в его сердце, раз он отчего-то затеял избегать и опасаться встречи. Наверное, в этом желании и крылась причина адмиральского промедления утром. Сеньор Сангре ясно передал желание и волю Диего повременить со встречей. А для дона Мигеля слишком важно было, чтобы брат знал – его слово значимо и никогда не будет сброшено со счета. И все-таки больше не поступай так, прошу. Это тебе не шахматная доска, чтобы устраивать мне такие эндшпили: какой ход ни соверши, все не слава богу. Да в самом деле, лучше бы за шахматами все это обсудили, чем вот так домысливать впустую. А сейчас только домысливать и остается – не выйдет ни докричаться, ни письмо переслать. Хотя письмо-то как раз вполне может быть, вдруг подумалось ему. Связка писем в его каюте безусловно могла содержать в себе и весточку от Диего. Очень даже вероятно, что так оно и было: зная брата, дон Мигель понимал, что и ему эта вынужденная тишина была не в радость. Письмо – плохая замена беседе, но лучше, чем ничего. Немного позже, под вечер, нужно будет улучить спокойный момент, перебрать конверты и поискать, не адресован ли ему один из них… Момент выдался и в самом деле к вечеру, но, по крайней мере, не затемно. Не было нужды щуриться и разбирать чернильную вязь в мерцающем свете масляной лампы – вся каюта полыхала, точно верхушка маяка, освещенная алым сиянием заходящего солнца. Оно превращало связку конвертов в диковинные послания, облаченные царственно-красным под стать запечатывавшему их сургучу. Оглядев их, адмирал, к своему разочарованию, не нашел ни на одном своего имени. Жаль: выходило, что он уже во второй раз за последнее время ошибался касательно намерений брата… Что-то отвлекло дона Мигеля от разглядывания неровных строк адреса на наливающихся багрянцем письмах. Краем глаза он заметил настойчивый и яркий блик, и обернулся к столешнице, с которой прихватил почту, почти не глядя. Отблеск солнечного света горел на металле – на небольшом металлическом предмете, которого прежде на том месте не было. Адмирал поднялся с кресла, с легким недоумением возвращаясь и протянув ладонь к незнакомой вещице, оказавшейся нательным крестом на цепочке, не то расстегнутой, не то разорванной и свисавшей теперь из пальцев испанца парой поблескивающих нитей. Незнакомой?! От изумления дон Мигель едва не выронил забытую пачку писем, жалобно хрустнувших затем в его резко стиснутой руке. Бросив помятые послания обратно на стол, он застыл, пристально разглядывая распятие и все явственнее убеждаясь – эта вещь не была незнакомой. Напротив, он знал в ней каждый изгиб золотого креста и филигранную отчетливость фигуры Спасителя, выточенной из белой слоновой кости и ювелирно соединенной с металлом. Эта старинная миниатюра не имела себе равных, не могла быть подделана, и уже несколько поколений передавалась в их семье, принадлежа старшему в роду. Вернее сказать, так было прежде – пока отец не передал крест дону Мигелю в последние недели своей жизни, будучи уверенным, что и старший сын станет неуклонно хранить семейную традицию. Обстоятельства были не те. Адмирал де Эспиноса не любил вспоминать то время, когда раздиравшие семью бури еще не отгремели до конца и уже оставили за собой непоправимые разрушения. Но став главой семейства и проводив мирно почившего отца в последний путь, он лично вложил драгоценную реликвию в ладонь Диего, сопроводив ее взглядом гораздо красноречивее слов. Не крест он передавал – семейную честь, гордое имя, доблесть и веру, все то, чего строптивый и непокорный младший сын едва не лишился по воле разгневанного отца в пылу нараставшей с годами розни. Все то, чем рискнул и Мигель, яростно и непреклонно вступаясь за брата – неизменно на его стороне, готовый свирепо защищать его, не щадя себя. И священное распятие, оберегающее от бед, старший из братьев предпочитал видеть на груди своего самого верного и ценного союзника, что бы там ни гласил старый уклад. Вот только сейчас потрясенный дон Мигель видел этот самый крест у себя в руках – здесь, на «Энкарнасионе», необъяснимым и совершенно невероятным образом. Словно во сне он провел подушечками пальцев по рельефу, прикасаясь к странным темным пятнам на нем – и вздрогнул, осознав, что на его коже остается засохшая и запекшаяся кровь. Это какой-то бред. Этого просто не может быть. Откуда?! Ради всего святого, что здесь произошло?! Адмирал чувствовал себя оглушенным, сбитым с ног взрывной волной и пытающимся разобрать хоть что-то сквозь пронзительный звон в ушах. Заледеневшее на миг сознание лихорадочно пыталось приняться за работу, нарисовать хоть какую-то правдоподобную картину случившегося – и отогнать рой суеверных мыслей о чертовщине или, напротив, небесном вмешательстве в земные дела. Пути Господни неисповедимы, но прежде, чем думать о них, всегда стоило перебрать в памяти пути человеческие. Инстинктивно, не вдумываясь поначалу в смысл своих действий, дон Мигель буквально метнулся к двери, затем развернулся, быстрым шагом направляясь все к той же злополучной столешнице. Вот так все и шло этим утром. Вся посылка осталась вот здесь, и креста не было. Затем – подали вино, продолжилась беседа. Я сидел ближе всех к этому месту. Никто не мог пройти здесь незамеченным для меня. Но когда все мы покидали каюту – что тогда?.. Дон Педро? Нет, он оказался у двери раньше меня. Почтительно пропустил вперед, но и вышел сразу же вслед за мной. Он попросту не успел бы вернуться. Эстебан? У него было время сделать это. Совсем немного, но… о Господи, помилуй! Дон Мигель не мог объяснить тот прилив ужаса, который захлестнул его при осознании: крест мог оставить только Эстебан. Лишь секундами позже его разум подавил этот спазм безотчетного страха, но зато с жестокой последовательностью воскресил детали этого утра – взволнованное и бледное лицо племянника, чье сердце отчаянно колотилось в его объятиях, странные недомолвки и еще более непонятные речи дона Педро. И самое важное, преступно упущенное из виду – отсутствие Диего, чей окровавленный крест сейчас впечатался в стиснутую ладонь адмирала. Треклятый идиот, осел самодовольный, слепой болван!!! На сундуки серебра отвлекся, Иуда!!! Дверь каюты резко и громко хлопнула за его спиной, тяжелые спешные шаги его загрохотали по палубе. Старший помощник, направлявшийся к адмиралу с докладом, едва не столкнулся со своим командиром, вихрем вылетевшим на мостик с искаженным судорогой лицом. В следующий миг дон Мигель уже владел собой, и черты его обрели привычный вид боевой собранности, но в глазах вспыхивали отсветы адского пламени, а в отрывистых фразах звучали хриплые тревожащие слух ноты. - Сколько миль мы успели пройти? - Ветер остается попутным, сеньор адмирал. Еще до рассвета будем в Сан-Хуане, если… - Этот курс отменяется. Приказываю совершить разворот и держать курс на Сан-Доминго, - де Эспиноса говорил быстро, отчетливо, точно отдавал команды в ходе сражения. Испанский офицер, в немалой степени изумленный распоряжением командира, все же был достаточно опытен и не позволил себе медлить. Лишь после того, как громогласно прозвучала команда к развороту, и экипаж пришел в движение, передавая его могучему кораблю, старший помощник со смутным беспокойством обратился к адмиралу, напряженно наблюдавшему за выполнением странного приказа: - Если ветер не переменится, сеньор адмирал, на этот путь понадобится вдвое больше времени. Я не уверен, что эскадра… - Знаю, черт подери! – оборвал его дон Мигель, но в следующий миг взял себя в руки усилием воли. Бешеная буря мыслей и чувств в его душе грозила вырваться наружу, и было недопустимо обрушивать ее на своих людей, неповинных в его личной ошибке, пока неясной, непонятной, но грозившей чем-то чудовищным. – Пусть дозорные немедленно докладывают о любом увиденном корабле. Если заметят «Синко Льягас» - сию же минуту оповестить меня, даже если огни среди ночи разглядят. Мы возвращаемся за ним. И как можно скорее.

***

Скорее… Скорее… Эта мысль пульсировала в висках Эстебана, дрожала на его губах с каждым вдохом и выдохом, но не смела прозвучать. Нельзя было требовать этого от гребцов, налегавших на весла с возможным для них усилием, опытных и знающих, как распределить силу, чтобы не выдохнуться. Течение набирало мощь с каждым пройденным к берегу кабельтовом, замедляя их движение, предательски снося шлюпку вдоль мыса, туда, где берег был скалистым и крутым. На таком расстоянии было трудно судить, но страшное подозрение закрадывалось в разум юноши: если их прибьет к берегу там, то пробраться по утесам будет сложно и здоровым людям, а уж вынести из этой чертовой ловушки дона Диего… Эстебан был готов выть от бессилия сделать хоть что-либо. Он не пил сам, когда матросы подкрепили свои силы пресной водой из бочонка, но осторожно смочил отцу пылающее в горячке лицо и постарался сделать так, чтобы тот проглотил хоть немного питья. Рассвет уже взял свое, солнце начинало палить, и юноша старался держать в тени хотя бы голову отца, понимая, сколь губителен для раненого перегрев. Нужно в тень, в прохладу, кричал внутренний голос, жестоко требуя невыполнимого. Нужно много воды, спирт, хинный порошок. Нужен доктор, черт возьми! Нужно в Сан-Доминго, а до него никак не меньше сотни миль вдоль берега! Даже если причаливать и пополнять запасы воды на берегу, отец может просто не выдержать солнца! Господи, не отворачивайся от нас! Хриплый стон сорвался с губ дона Диего, когда очередная волна, неловко принятая в борт, встряхнула лодку. Эстебан ударился локтем о борт, стараясь сохранить неподвижность, уберечь отца от неосторожного рывка. Тот порой шептал что-то в бреду, едва слышно и неразборчиво, и слезы наворачивались на глаза подростка, который невесомо гладил его по щеке и убирал встрепанные локоны со взмокшего лба, чтобы не лезли в лицо. Пытался хотя бы этой нежностью прикосновений донести до отца сквозь мучительную пелену болезни: все уже хорошо, рядом только свои, мы обязательно доберемся до города! Тебе помогут, только потерпи еще немного, только не сдавайся сейчас… - Пожалуйста! – вырвался у него приглушенный возглас, похожий на рыдание. Кто-то из гребцов поднял на мальчика горький сочувственный взгляд, остальные продолжали налегать на весла, слишком усталые, слишком сокрушенные всем пережитым и думающие лишь о собственном избавлении. Эстебан склонился к отцу, чтобы скрыть от остальных дрожь в своем лице, подступающие слезы, слабость, недопустимую для командира – а я должен остаться командиром, любой ценой должен спасти отца, кроме меня некому защищать его и… - Корабль! Прямо по курсу! – восклицание сидевшего на носу лодки канонира вырвало юношу из оцепенения, заставив его вскинуться и вглядеться туда, куда тот указывал. Очертания мыса вдалеке словно отступали, пропуская вперед огромный корабль, идущий навстречу им левым галсом. Встречный ветер не позволял ему набрать еще большую скорость – тот самый, что развевал обрывок парусины в руках матроса, вскочившего на ноги и принявшегося отчаянно размахивать им, точно белым флагом. Этот же ветер вскоре подхватил призывные крики четырнадцати человек и понес их над волнами, искрившимися отражением палящих лучей тропического солнца.

***

- Командир, взгляните! – старший помощник протянул подзорную трубу дону Мигелю. Тот беспокойно мерил шагами квартердек «Энкарнасиона», то оказываясь в тени бизани, то выныривая из-под нее и не пытаясь отогнать тень на собственном лице. Ночью он смог заснуть лишь благодаря военной дисциплинированности, требовавшей от тела отдыхать, пока такая возможность еще есть и не идет в ущерб делу. И все же сон не принес ему облегчения, а утро – добрых новостей: ни один корабль не показался ночью, и рассвет не выхватил на горизонте знакомый силуэт «Синко Льягас». Эспаньола же простиралась перед ними, обширная, напоминающая материк своей изрезанной береговой линией, вдоль которой и следовало теперь идти – и молить Создателя, чтобы во всем этом безумии хотя бы курс на Сан-Доминго не был ошибкой. Он мог быть основан на лжи, но на другой чаше весов лежала полная неизвестность. - Та шлюпка скоро будет от нас по левому борту. Сменим галс и сможем их подобрать. Насколько я успел разглядеть, там зовут на помощь, - офицер внимательно посмотрел на своего командира, ожидая распоряжений и пытаясь понять, есть ли тут связь с их поспешным возвращением к берегам Эспаньолы. Адмирал прищурился, остановившись у борта и полагаясь пока что на собственное острое зрение. Расстояние до лодки сокращалось быстро, даже несмотря на капризы ветра, и он уже отчетливо видел взмахи сероватой ткани в руках стоящего человека и очертания гребцов, слаженно толкающих шлюпку вперед рывками весел. Все отчетливее становились крики, донесенные ветром и похожие не то на вопли ликования, не то на сигнал бедствия. В чем дело? Потерпели крушение – здесь, у многократно изведанных берегов? Жертвы пиратского нападения – в этих-то водах? А если не испанцы – отчего так отчаянно зовут «Энкарнасион»? Его пальцы нервно стиснули подзорную трубу. Одно движение – и верная оптика расскажет если не все, то многое… так отчего же сжимается сердце в груди, и в горле встает комок, и с каждой секундой все меньше решимости взглянуть? Что за предчувствие положило на плечи свои тяжелые мраморные ладони… - Подберем, безусловно. Любопытно, что это за попутчики такие, - произнес де Эспиноса, отрезая себе пути к отступлению и решительно поднимая медный прибор к лицу. Привычно прикрыл один глаз, наводя подзорную трубу на лодку, уже столь близкую, что фигуры людей не сливались в ней очертаниями, а были отчетливы. До того отчетливы, что выдавали взгляду истину, которую отказывался принять и осмыслить разум – истину о безвольно лежащем на корме силуэте мужчины и о мальчишеской фигуре в знакомой одежде, склоненной над ним… Похоже было, что он физически не мог чувствовать что-то в те минуты. Ни стоя у трапа и отсчитывая мучительные секунды, ни подхватывая Диего из рук тяжело поднимавшихся на борт матросов, ни мчась бок о бок с изможденным Эстебаном в каюту, пока кто-то уже призывал судового врача спешным криком. Даже затем, стоя у переборки и прижимая к себе едва державшегося на ногах племянника, он не ощущал ни одной отчетливой и знакомой эмоции, глядя на то, как доктор сосредоточенно хлопотал у постели раненого брата. То, что творилось у адмирала внутри, не имело имени – потому что было такой же невообразимой пыткой, как заливание расплавленного олова во взломанную наживо грудную клетку, в распаханные легкие и вокруг судорожно трепещущего сердца. Эстебан тихо плакал, спрятав лицо на груди у дяди, перестав держаться на пределе своих полудетских сил – теперь, когда стало можно так и невозможно иначе. Сбивался, пытаясь рассказать о случившемся сквозь душившие его рыдания, снова начинал говорить, перемежая рассказ бредовой просьбой выбросить его за борт - за обман и за то, что он не смог ничего поделать. Дон Мигель мог лишь переводить тяжелое дыхание, не доверяя своему голосу, но его руки все так же обнимали мальчика, гладя его по спине, и эти объятия утешали вернее слов. Сам адмирал только стискивал зубы, смотря воспаленными, полными боли глазами на залитое лихорадочным румянцем лицо Диего, на белые полосы спиртовых примочек, резко выделявшихся на смуглом теле. И на следы бесчеловечного истязания – рваные раны от веревки, которые открылись взгляду, стоило корабельному врачу срезать с запястий Диего загрязненные повязки и начать промывать алеющие под ними круги воспаленной, лишенной кожи плоти. Я убью этого человека. Нет. Не человека. Эта нечисть, нехристь не заслужила такого имени. Я выпущу каждую каплю крови из его жил. Сожгу его живьем, чтобы не осталось даже пепла, чтобы и кости прогорели дотла и рассыпались в прах. Я сделаю так, чтобы ты умирал медленно, подонок. Чтобы проклял миг своего рождения. Чтобы тысячекратно успел ощутить всю боль, которую причинил моим родным. Я РАЗЫЩУ ТЕБЯ, ПИТЕР БЛАД!!! Хотелось кричать, оглушительно, раздирая глотку и срывая голос. Дать хоть какой-то выход этому шторму чувств, оживших, очнувшихся от удара, перемешавшихся и переплавившихся - порожденных любовью к двоим людям, составлявшим самый смысл его существования, и нечеловеческой, поистине сатанинской ненавистью к врагу, посмевшему на них посягнуть. Рвануться в погоню, увесить реи «Синко Льягас» трупами повешенных английских мерзавцев, а их синеглазого предводителя распять на той самой пушке, и не торопиться с выстрелом… вот только было поздно. Даже в таком состоянии дон Мигель де Эспиноса-и-Вальдес оставался адмиралом эскадры его католического величества – и понимал последствия попытки ворваться в пиратское гнездо на одном-единственном корабле. Даже если не брать в расчет ветер, меняющийся у северного побережья острова, и то расстояние, что отделяло теперь от них захваченный фрегат. Даже если не думать об этом – лучше самому пойти ко дну, чем сейчас притащить Диего под канонаду… И кричать нельзя. Здесь брат, которому нужен покой – иначе никак не оправиться. Здесь племянник, который за эту неделю перетерпел Господь знает что, и теперь вцепился в мой мундир, точно ребенок в рукав наставника. Немедленно взять себя в руки. Я нужен им. Как скала, защищающая гавань от урагана, как швартовы, не рвущиеся ни под какими рывками. И если так – то Богом клянусь, все именно так и будет. Вдох. Выдох. Нащупайте в кармане фамильный крест, сеньор адмирал. Сожмите его в ладони и молитесь. И благодарите небеса, что эта молитва – не за упокой. Gloria Patri, et Filio, et Spiritui Sancto. Да простят небеса мои богохульные помыслы, да покарает Господь одного лишь меня, но не их – их, о милосердный Боже, сбереги! Молитва сплеталась шепотом двух тихих голосов, один из которых еще дрожал от недавних рыданий. Звон склянок, треск разрезаемой ткани, шорох порошка и редкие приглушенные слова врача оттеняли и дополняли это моление вернее и правильнее органной музыки или храмового многоголосья. Луна была нарождающейся, полнокровной, обещающей скорое серебристое полнолуние. Ее прохладные ласковые лучи оглаживали невесомым касанием те уголки каюты, до которых не добирался трепещущий рыжий свет масляной лампы. Дон Мигель переводил взгляд с ночного светила за отворенным окном на пламя светильника, когда чувствовал, что глаза устают от одного из оттенков свечения. Сон не смел и переступить порог приютившей его каюты – и каждый вздох Диего был отчетливо слышен адмиралу, сидевшему в кресле у его изголовья. Протестовать не посмел даже судовой врач, который, однако, настоял на том, чтобы за час до рассвета дона Мигеля сменили на его вахте. Кастильский гранд на тот момент не имел сил сердиться на своего подчиненного, к чьему упорству прилагалось образцовое исполнение долга. Его стараниями состояние Диего уже к вечеру внушало куда меньше опасений – словно миновал какой-то кризис, словно те страшные часы в лодке под палящим солнцем и решали, жить раненому капитану или умереть. И Диего сделал то же, что и всегда – со своим неистребимым упрямством вцепился в желанную жизнь, без сознания, почти без капли сил и надежды, и все же до конца держался на своем… Он же вообще почти никогда не болел. Ранен вот был десятки раз, но и поправлялся едва ли не на глазах. Чтобы было так – лишь однажды припоминаю, а лучше бы и вовсе не вспоминать… Тревожная складка пролегла над переносицей адмирала, лицо его омрачилось. Такая болезненная беспомощность брата и собственная бессильная тревога откликались недобрым воспоминанием детства. Страхом пятнадцатилетнего мальчишки, чей младший брат слег с непонятной заразой, а домашний врач предосторожности ради настрого запретил без нужды входить в комнату больного. Мигель отчетливо помнил, как не находил себе места, как родительское имение казалось огромным и пустым, а венчающий домовую часовню крест почудился зловещим напоминанием о тех распятиях, что молчаливо охраняли кладбище. Он не вытерпел тогда. Наплевал на запрет, сходя с ума от тревоги, тихо пробрался ночью к брату под окно, приоткрытое ради прохлады – и уж тогда не выдержал, разобрав, как тот стонет в бреду. Он не знал, остался ли кто-то из слуг на ночь с юным сеньором, и не слишком-то думал об этом, взобравшись на второй этаж по жестким и плотным стеблям дикого винограда, увившим стену старинного дома. Сиделки в покоях больного не было, Диего сжался в комок на постели, измученный болью во всем теле от долгого жара. Уснуть хоть немного спокойнее он смог только ближе к утру, прижавшись к Мигелю – тот сидел на краю кровати, приобнимая брата, утешающе нашептывая и напевая ему что-то все эти долгие часы. Он отчаянно хотел забрать себе эту проклятую боль, а лучше – прогнать ее, изничтожить, как святые изгоняли демонов из человеческого тела. Только вот он не был ни святым, ни даже врачом – испуганный подросток, пытающийся уберечь братишку от хвори первой пришедшей на память колыбельной. Но Божьей милостью помогла и колыбельная. Сон оказался живительным, на следующий день Диего глядел бодрее и даже смог поесть, потихоньку прокладывая себе дорогу к выздоровлению. И это стоило всего – и риска заразиться, и полученного от отца сурового нагоняя, и возмущенных речей врача о безответственности наследника семьи. Тысячу раз стоило… - Мигель… Тихий шелест, не способный даже загасить свечу – таким был голос, оборвавший поток мыслей адмирала. Диего неосторожно повернулся на койке, роняя холодный компресс со своего лба, и дон Мигель обернулся к нему, бережно возвращая влажную ткань на место. На какой-то миг ему показалось, что сознание сыграло с ним дурную шутку, и брат вовсе и не шептал ничего – но вслед за тем искусанные губы дрогнули, слабо выдыхая его имя. - Тише, брат. Я здесь… - адмирал осторожно провел ладонью по его волосам, убирая за ухо непослушную височную прядь. Веки Диего чуть затрепетали, приоткрылись, но взгляд его был замутненным, неясным от все еще высокой температуры. Он прижался горячей щекой к этой ласкающей руке, ища прохлады и спасения от мучительного жара. - Мигель… не могу, больно… - эти слова были бы жалобным всхлипом, если бы у больного оставались на это силы. Господь-вседержитель… Диего никогда не произносил подобных слов. Никогда не ломался от боли, не поддавался ей, так что же довелось ему пережить, если сейчас все было так?! - Сейчас пройдет. Обещаю, все пройдет, тише… - хриплый голос адмирала звучал с непривычной и незнакомой ему самому нежностью. Годы не научили его ничему с того первого раза: он все так же не умел лечить, не умел успокаивать и утешать. Воевать научился отменно, да что проку-то сейчас?! - Все будет хорошо. Я с тобой. Эстебан здесь. Все хорошо, Диего, слушай меня, - дон Мигель повторял это мягко, видя, как страдание хоть немного стирается с лица брата при звуке его голоса и при касаниях его пальцев. Горькая радость заключалась еще и в том, что Эстебан не видел этой душераздирающей картины, подрубленный усталостью и спящий в соседней каюте. Мальчик пережил достаточно, чтобы принимать на себя еще и это… - Пожалуйста, Мигель… не уходи… - дыхание Диего чуть участилось на сбивчивом шепоте, и адмирал поспешил взять его за руку свободной ладонью – так деликатно, чтобы не потревожить укрытые чистым бинтом раны, и так тепло, чтобы ощутить в ответ слабое пожатие разгоряченных пальцев. - Не уйду. Никуда и ни за что не уйду. Здесь я, - повторял он, чувствуя, как в глазах щиплет острее едкой морской соли. Плотно зажмурился на несколько секунд, отгоняя налетевшее ощущение – это что еще за новости! – и затем тихо запел, позволяя лунному свету украдкой снять двадцать два года с его плеч и безоглядно выбросить куда-то в серебрящуюся за бортом воду. - De borde al borde el cielo está en llamas… Потому что иначе – никак. Потому что старая детская песня мудрее молитвы. Потому что если болит сначала душа, а только затем тело – то и дозваться надо до души, и родной, и своей собственной. Дозваться и вывести всех нас из этого страшного, страшного сна… И лишь затем можно просто уснуть под пение воды на мили и мили вокруг.