Точка отсчета

Вечер еще не вступил в свои права, не торопясь принести хоть немного прохлады ясному тропическому дню. Солнце все же шло на уступки времени, понемногу склоняясь к горизонту, и лучи его становились мягче, рассеяннее. Сквозь распахнутые окна каюты, омытой бодрящим морским воздухом, этот ласковый свет проникал внутрь, неясными золотисто-янтарными бликами ложась на очертания ее обстановки, на силуэт врача с едва заметно согнутыми плечами и на худощавое лицо раненого с закрытыми глазами. Ложь, заготовленная для дона Мигеля, оказалась недобрым пророчеством – к мрачному изумлению Блада и новому приливу волнения юного дона Эстебана. По возвращении на борт тот явно немалой ценой сдерживал себя, чтобы опрометью не помчаться в каюту к отцу, а следовать за ирландцем, наскоро заверившим команду в безопасности и быстрым шагом направившимся к дону Диего. За испанцем присматривал Дайк: были все основания полагать, что, очнувшись от обморока, тот способен причинить лишнее беспокойство и себе, и оказавшейся на краю гибели команде. Оправданы ли были эти опасения, никто так и не узнал – потому что дон Диего так и не пришел в себя. Дыхание его не прервалось, грудь его тяжело и неровно вздымалась, и этот несомненный признак жизни удержал его сына от окончательной потери духа. Но пока Эстебан сдавленно и глухо молился, сохраняя здравый рассудок и не мешая доктору у постели больного, лицо Блада становилось все более строгим и непроницаемым. Считая пульс поверженного капитана, он отчетливо ощущал под своими пальцами нездоровый и ничего доброго не предвещающий жар. На исходе следующего часа положение стало критическим. Дон Диего пылал, на его щеках горел лихорадочный румянец, сомкнутые веки болезненно подрагивали, будто испанец не мог пробудиться от страшного сна и лишь редко и едва слышно стонал от изнуряющей боли. Блад спешно перебирал в памяти поучения почтенных профессоров из Тринити и собственную весьма разнообразную практику – и не находил однозначного объяснения. Нервная горячка не поддавалась еще ни одному пытливому врачу, не раскрывала своей природы, не факт, что вообще существовала, а не была набором различных по своей сути недомоганий и зараз. Он помнил случай, когда его вызывали на окраину Бриджуотера в семейство, где две девицы в краткий срок «слегли от нервов» - а оказались всерьез больны оспой. И, напротив, вспоминал рассказы своего отца, мирного дублинского врача, о том, как порой сломанные потрясением люди сгорали быстрее свечных огарков, не проявив притом никаких отчетливых симптомов известного медицине заражения. В молодости он скептически относился к подобному сомнительному диагнозу, пока не оказался свидетелем подобной трагедии: закаленный офицер, не доживший и до сорока, умер в считаные дни, возвратившись в город и узнав, что на пожаре погибли его жена и двое сыновей. Смерть не была скоропостижной, как при разрыве сердца, но прошедший огонь и воду человек слег – и уже не встал. И думайте тут, что сочтете нужным, господин эскулап… В сущности, было уже неважно, один лишь душевный удар заставил тело испанца откликнуться жаром, или он только подорвал силы организма, открыв путь стремительно развившейся болезни. Температуру нужно было незамедлительно сбивать – иначе сердце, с трудом ожившее после остановки, могло не выдержать нагрузки. Напряженная и нервная усмешка Блада сопровождала работу его мысли: к счастью для всех, он уже знал и о расположении на борту «Синко Льягас» запаса медикаментов, и о его составе. Разобраться с этим вопросом пришлось в первый же день плавания – Джереми Питт был в полубредовом состоянии, воспаленные раны на его спине грозили нагноением и нуждались в обработке. И везение их превзошло пессимистичные ожидания ирландца. На испанском корабле был толковый судовой врач, содержавший свои инструменты и припасы в строгом порядке, и Блад, пожалуй, отнесся бы с долей благодарности к коллеге, оставившему столь ценное наследство. Но благодарность эта была посмертной: среди спутников дона Диего в первой и единственной уцелевшей шлюпке безвестного доктора не оказалось, как и на борту с захмелевшими часовыми. Уже не было шанса узнать, что повлекло в самую гущу кровавого и жестокого куража над захваченным городом этого человека, так ответственно относившегося к делу сохранения чужой жизни и здоровья. Можно было лишь гадать, а гадать Бладу, в сущности, было некогда – хватало иных забот. А все-таки молитва за упокой души испанскому врачу причиталась – в знак признательности за болеутоляющий лауданум для Джереми и за бутыль надежно спрятанного от команды спирта для обеззараживания ран. Теперь же судьба открыто издевалась над злополучным кораблем: уже оба штурмана вышли из строя и нуждались в медицинской помощи. Навигация – профессия опасная, невесело и иронично пошутил про себя Блад, отмеряя нужное количество хинного порошка из плотно закрывающейся коробочки, походившей на непромокаемую табакерку. Хинин при сложившихся обстоятельствах был поистине даром небесным, способным ощутимо снизить опасный жар и приостановить губительное для больного нервное возбуждение. Небольшую порцию горького напитка ирландец осторожно влил в пересохшие губы дона Диего, пока Эстебан по его указаниям поддерживал голову испанца в приподнятом положении и не позволял тому захлебнуться в полубеспамятстве. Юноша ни на шаг не отходил от отца, и по первому слову врача был готов встрепенуться и помогать, молчаливо, с горящими на бледнеющем лице глазами. Состояние мальчишки Бладу не нравилось, но поделать с ним было нечего – уж лучше дать ему делать хоть что-то, чем выдворить из каюты и оставить сходить с ума от бездействия и совершенно оправданного страха. Все не должно было обернуться так. Ошибки, оплошности, одна на одной, и без толку яростно обвинять кого-то, ведь придется честно отвечать на вопрос – кого именно… И вот теперь назревал вечер, и солнечный свет постепенно наливался красноватыми оттенками, напоминая о неумолимом ходе времени. Блад смешивал спирт с водой – ее на врачебные нужды пришлось выделить не слишком-то много. Их запасов было достаточно на четыре дня, и это перечеркивало все надежды добраться до Кюрасао – вдобавок еще и вслепую, без штурмана. Через пару часов должен был собраться совет касательно того, как теперь действовать, но ирландец чувствовал, что заранее знает единственную возможную для них точку назначения. Отсюда их курс мог пролечь лишь к одному острову и одной гавани, чтобы не стать самоубийственным. В это не слишком-то хотелось верить, но реальность не оставляла выбора и места для сомнений. - И кто в итоге выиграл от вашего треклятого самопожертвования? Кому помогла ваша затея «умереть с сознанием выполненного долга?» - пробормотал он, закупорив жалобно булькнувшую в его руках полупустую бутыль. На ответ он не надеялся: даже сводящая глотку горечь хинного лекарства не вырвала дона Диего из бессознательного состояния. Испанец недавно затих, больше не метаясь на постели со срывающимся хриплым дыханием. Жар его немного спал, помощь оказалась своевременной, и теперь неопытный человек мог бы принять его состояние за глубокий сон – но врачу была очевидна и дрожь озноба, и прилив крови к разгоряченной коже. И отнюдь не очевидно, что теперь с этим делать. - Не поставь вы меня в это положение, было бы легче для всех, - резко, хотя и все так же негромко произнес Блад. На мгновение он оглянулся через плечо, бросая взгляд на Эстебана: тот сидел в углу каюты, почти свернувшись в кресле и уронив голову на скрещенные руки. С полчаса назад ирландец все же сделал попытку отослать притихшего юношу, спокойно и рассудительно объяснив, что тому стоит попытаться проспать хотя бы несколько часов. Ночью ему предстояло дежурить возле отца, и выстоять такую вахту после всех пережитых треволнений было бы тяжко и взрослому человеку. Но мальчишка упрямо остался в каюте, а применить силу у Блада не поднялась рука. Боевая злость и солдатская решительность этого утра улеглись в нем, отступила угроза плена и гибели, а все последствия принятых решений – благие ли, страшные ли, - досталось созерцать уже не командиру, а человеку. Гуманному человеку, заявившему об этом без тени сомнения – вот ведь любопытная деталь… Врач тряхнул головой, раздраженный непрошеной мыслью. Эстебан происходящего явно не видел и не слышал – истощенный обрушившимися на него испытаниями подросток и в самом деле уснул, обмякнув в кресле, не падая только благодаря широким подлокотникам. Разбудить его вышло бы разве что криком, и Блад махнул рукой на собственные разговоры вполголоса. Эта нервная привычка не была ему свойственна, но похоже, и для него сегодняшний день не прошел без последствий – да и могло ли быть иначе? - Наша встреча обошлась бы меньшей кровью, если бы вы помогли нам добраться до Кюрасао. Я не причинил бы вреда ни вам, ни вашему сыну, - тихо проговорил он, складывая вчетверо смоченную в разведенном спирте широкую полосу бинта. Мягко отведя разметавшиеся волосы с загорелого лица дона Диего, он положил компресс на горячий лоб испанца. Тот, казалось, ощутил прикосновение даже сквозь мучительный туман лихорадочного состояния: выражение боли на его лице дрогнуло, чуть ослабло от целебной прохлады. Блад привычным жестом притронулся к его шее, проверяя ритм сердцебиения: запястья он старался не трогать после того, как промыл и перебинтовал разорванную веревкой кожу. Глубокие обильно кровоточившие ссадины от жесткого каната красноречиво говорили о том, как отчаянно испанец сопротивлялся казни – и ведь не умолял пощадить, рвался, как хищник за волей или быстрой смертью. Не сдался – сдало тело. С самого начала и не сдавался, так что не было бы никакой малой крови, никакого Кюрасао… И не могло быть. Гордец скорее с жизнью бы распрощался, чем в самом деле без боя отдал бы мне корабль и собственную честь в придачу. Для него бесчестьем было не нарушение слова, данного пирату, а подчинение из страха смерти. Ироничнее всего – он сам при первой же встрече сказал об этом едва ли не прямым текстом… - «Ваш вопрос оскорбителен, сэр»… - фыркнул врач, сдвигая край простыни и обнажая своего пациента до пояса. Поджарое тело испанца, гибкое и сильное, уже было отмечено белесыми следами застарелых боевых шрамов – а теперь на его груди расплывались лиловые кровоподтеки от решительных действий Блада, ожививших замершее сердце. – Запишите на мой счет еще и рукоприкладное оскорбление, буду не в претензии. Хоть за сатисфакцией приходите, только уж дотяните как-нибудь до шанса посмотреться в зеркало… Его слова звучали бы чудовищной издевкой, будь де Эспиноса в сознании – а вернее, тогда они бы не звучали вовсе. Лишь зная, что ничье ухо их не уловит, Блад позволял себе прибегнуть к испытанному средству от мрачных мыслей и лежащей на сердце тяжести: полынная горечь собственного юмора помогала переносить злые шутки судьбы. Жесткие речи были хорошим контрастом к той деликатности, с которой действовали его руки, обтирая испанца спиртовым раствором и облегчая его страдания. Не надавить на ушибы, не усугубить боль – ее здесь и так было достаточно. - Занятно вот что, - слова ирландца звучали, как мерное журчание быстрой реки, способные скорее убаюкать, чем встревожить. – Как вы ухитрились переиграть меня, когда другим этого не удавалось уже немало лет? Доигрались вы, конечно, не до лучшего итога, но все же, все же… И в самом деле – как? Что делалось со мною все эти дни, когда вы делили со мной трапезу и беседу, повествовали и слушали о Старом и Новом Свете, о судьбах европейских монархов и античных философов, а я так и не заглянул под вашу маску? - На кресте вас, что ли, надо было заставить поклясться? Чтобы ваши славные кастильские обычаи поработали вам вместо совести? – грустная усмешка коснулась губ Блада, пока тот бережно вел мокрой тканью по ключицам и шее дона Диего, отгоняя его горячку. – Отчего это вы без креста, Эспиноса? Повезло вам чертовски, будь на вас распятие, я бы его вам в ребра впечатал ненароком, пока откачивал. А… ну конечно, помню. Отдали сыну, а себя, стало быть, не поберегли. Вы надеялись, что я не успею добраться до Эстебана? Что расправлюсь только с вами, а затем ваши соотечественники стократно расквитаются за это? Или уповали на то, что вас растерзают за обман, но вашего сына постараются обменять на шанс ускользнуть от гнева адмирала? Вы и правда не боялись смерти, дон Диего? - Все боятся, - коротко ответил он на собственный вопрос. Шорох ткани прозвучал словно согласный печальный вздох, когда он вновь укрыл испанца до плеч, где оливковая кожа еще влажно поблескивала от лечебного омовения. – Просто некоторых этот страх не останавливает. К примеру, меня. И вас. Не зря же мне подошел ваш костюм и пришлась по вкусу каюта, подчинился ваш корабль и откровенно понравилась ваша манера держаться со мной. Не зря же вы приняли меня за самого себя в тот пророческий день. Мы чем-то схожи с вами, своевольный, учтивый и умный человек, хоть вы и постарались бы убить меня за эти слова. И за все время унизительного плена и рабства я не имел шанса поговорить с равным собеседником, с кем-то, кто не уступал бы мне и не согласился бы уступить. Была, правда, она – но то уже иная история. А вы сыграли на мне, как на инструменте, успокоили своим обаянием и заставили поверить в то, чего мне очень хотелось – в мирное завершение этого кровавого кошмара. И я поверил – а должен был уловить, угадать вас по себе, как угадывают сталь, не гнущуюся под ударом стали. Быть может, это бы сберегло… - А быть может, у меня в любом случае не было выхода, - недобрая тень легла на лицо Блада, порывисто шагнувшего прочь от койки раненого. Скребущееся чувство, которому нельзя было дать волю в минуты опасности, теперь оживало все настойчивее, и слишком походило на вину. Вину лишнюю, ненужную, ту, которая могла бы помешать ему защитить команду и поступить тогда единственно правильным способом. Ее приходилось отгонять и в тот момент, когда приказ был отдан, и оставалось лишь с бесстрастным видом наблюдать… - Ваша ложь и ваша мстительность навлекли на вас наказание. И добавить здесь нечего, - сухие, колкие фразы отчего-то казались чужими, будто бы и интонации эти были уместны не здесь, а в треклятом зале суда. В том самом, откуда отправляют на барбадосские плантации… - И ваше счастье, что дважды не казнят. За действия ваших людей в Бриджтауне с вас спросилось бы куда как суровее. Это было правильно. Это было справедливо. И совершенно ни к чему было смотреть на встрепанного мальчишку у стены, обессилевшего, но не покинувшего поста. А уж тем более – снова вглядываться в лицо сгорающего в лихорадке испанца, в тонкие выразительные черты, совсем недавно бывшие живыми и игравшие оттенками чувств, как морская синь – переливами цвета. Тортуга. Все-таки – Тортуга. Иного предложения не нашлось ни у кого, когда в кают-компании был зажжен масляный фонарь, за бортом догорали в волнах последние искры заката, а оживленное совещание беглых каторжников определяло их дальнейший путь. Лишь в этом порту никто не задал бы им несвоевременных вопросов и не грозил бы арестом, лишь туда возможно было добраться, не теряя из виду северное побережье Гаити и не рискуя сгинуть в открытом море. Кто-то судил об этом острове, прикрытом французским флагом, с оттенком настороженности, но были и те, кто явно одобрял этот вынужденный курс – быть может, даже сильнее, чем исходный маршрут до Кюрасао. Блад вслушивался и всматривался, не сомневаясь, что последнее слово в любом случае останется за ним – после событий сегодняшнего утра не наблюдалось желающих оспорить его роль вожака. На беду, это самое последнее слово ничего не могло изменить – и оно подчинялось требованиям обстоятельств, здравого смысла. Но в конце концов, Кайонская бухта в самом деле могла стать для них безопасным пристанищем на это неспокойное время. Поправится Джереми, поуляжется боевой настрой у людей, опьяненных победой и взвинченных опасностью. Возможность добраться до более миролюбивой гавани и перекинуть мостик к большому миру – помнится, именно эти сладкие речи пела ему парочка бриджтаунских докторов, - эта возможность все еще не была отрезана. Ничто еще не было окончательно решено, кроме необходимости именно сейчас пристать к берегу Тортуги. И все-таки, говоря по совести, Бладу было беспокойно. Недоброе предчувствие бродило по краю его разума – и, поскольку поделать с этим обстоятельством было пока что нечего, он счел за благо перейти к иному вопросу. Была загвоздка, тревожившая его не меньше, и решения она требовала незамедлительно. - Что с испанцами в таком случае? Даже если не говорить о запасах еды и воды, есть проблема посерьезнее. Тащить их с собой на Тортугу нельзя: сожгут живьем, - ирландец с неодобрением заметил, что слова его вызвали недобрую усмешку у Волверстона и еще нескольких англичан. Одноглазый каторжник поймал на себе пристальный испытующий взгляд капитана и хмуро глядел исподлобья в ответ. - Эти свиньи заслуживают и худшего! Я и сам бы не отказался посмотреть на такое зрелище – а при случае и поучаствовать не худо, - буркнул он, и одобрительный гул трех-четырех приглушенных голосов отозвался ему. Блад возражал холодно и отчетливо, настаивая на бескровном решении – в шлюпке испанцы вполне способны были преодолеть десять миль до безопасной Эспаньолы, избавив таким образом себя от смерти, а новых хозяев «Синко Льягас» - от излишних проблем. За его сдержанностью трудно было угадать всю ту волну неприязни и раздражения, что нарастала при звучавших в ответ циничных предложениях – все те же несколько голосов предлагали перебить пленников, остальные молчали, словно не желали иметь касательства ни к одному решению. Как будто один я здесь должен ходить в палачах, будто эту ответственность проще всего сбросить на меня. Не отказавшись посмотреть на зрелище, разумеется. Ответственность в самом деле моя. И вы будете с этим считаться. - То, что вы называете разумным, для меня несовместимо ни с человеческим разумом, ни с самой человечностью, - произнес он веско, отчетливо ставя точку в любых пререканиях. – Если это ошибка – что ж, я предпочту ошибиться во имя гуманности. Из сострадания, в виде исключения – называйте как угодно. Хладнокровного убийства я не совершу и не допущу: не любитель зрелищ. На рассвете испанцы получат шлюпку, бочонок воды и несколько лепешек – и пусть отправляются хоть к дьяволу, хоть к Господу, куда доберутся. - Ну, одному-то из них точно к сатане лежит дорога, - мрачно хохотнул Волверстон. – Если этот драный дон и дотянет до утра, так сдохнет в лодке. Хоть что-то дельное в твоей «человечной» блажи, Питер: нам с мертвяком не придется возиться. - Мальчишка зато не при смерти, - вмешался Хагторп. Он еще до того заметил, как окаменело посуровевшее лицо капитана, но приписал причину слишком наглой манере Волверстона. – И рано или поздно его дядя-адмирал узнает, что здесь произошло. Питер, это не кончится добром. - И что ты предлагаешь? – отклик Блада прозвучал щелчком волчьих клыков. Взгляд его неуловимо переменился, в нем вспыхнуло нечто обжигающее, опасное, и Хагторп, помедлив, отвел глаза. – Перерезать горло мальчишке из пустого страха перед его родней? Подобной мерзости я боюсь куда больше чем любого боя. А излишне боязливым нечего было следовать за мной: ничего хорошего их не ждет. Он обвел взглядом собравшихся в кают-компании людей, ожидая нового вызова и не встречая его. Что-то безрассудное, вскипевшее в нем, едва ли не обрадовалось бы поводу сорвать ярость на смутьяне. Откуда взялось это бешенство – он не мог дать себе отчета, но, по крайней мере, вполне владел собой. И всеми, кто избегал сейчас долго смотреть ему в лицо – тоже. - Значит, решение принято, - спокойно и властно подвел он итог. Несогласных голосов не было: люди пришли в движение, собираясь разойтись, заступить на вахту или устроиться на отдых. Внутренне Блад перевел дыхание: неясный приступ ярости понемногу удавалось унять. Нервы не железные все же – день был нерядовой. Вот и сказывается… - А все-таки дурь эта возня с испанцами, и ничего больше, - ворчание Волверстона уже не звучало протестом, лишь нежеланием скрывать недовольство. Просоленный моряк не слишком привык к дисциплине, но это ирландцу было ясно уже достаточно давно. По крайней мере, на прямую конфронтацию тот не шел, и слава небесам. - Нед, ты поосторожнее! Привяжет он тебя к пушке, и поминай как звали! – фыркнул кто-то, и по кают-компании прокатился несдержанный смех в два десятка глоток. Блад уже протянул руку, чтобы толкнуть дверь и выйти наружу, и лишь на секунду замер, словно был готов обернуться и ринуться на этот голос. Затем он отворил дверь и двинулся дальше с невозмутимо распрямленными плечами, неспешным и безмятежным шагом. - Я сделал все, что мог, - хриплый шепот ирландца походил на рычание, но порожденное не угрозой, а смутной болью. Он пытался угасить или хотя бы уловить эту боль, стоя на опустевших шканцах и вглядываясь в иссиня-черную гладь неба над горизонтом, в противоположной стороне от невидимого в ночи берега. – Как и вы прежде сделали все, что только могли. Дальше уж как получится. Было пусто и отвратительно внутри, и не хотелось видеть ничьих лиц. Что-то похожее разливалось в его душе, когда его тащили на привязи сквозь строй яблонь в пышном июльском саду близ усадьбы Оглторп – уже больше года назад. Человек – не венец творения, думалось ему тогда. Измышления прекраснодушных философов имели мало общего с действительностью. На деле люди были – даже не зверьми, не скотами, потому что в бессловесных тварях не сыскать такой изощренной дикости. И закрадывалось печальное опасение, что ни единый живущий на свете человек не был исключением из этого правила. « - Люди в чем-то схожи с хищниками, когда распробуют кровь. Перед ними снят барьер. И вот вопрос: заменить этот барьер собой, заступить им дорогу – не значит ли рано или поздно быть сбитым и втоптанным в пыль?» Вопрос всплыл в памяти ирландца с кристальной ясностью, почти что прозвучал в поскрипывании и шорохе снастей и парусины, в плеске морских волн за бортом. Ироничная улыбка возникла на лице Блада, не затронув его холодные глаза: да, верно, именно здесь этот вопрос и был задан. Два дня назад, спокойным вечером под мерное дыхание посвежевшего ветра в парусах. Здесь, на этом проклятом месте дон Диего и стоял, вот так же расслабленно положив ладонь на резное ограждение, с непринужденной учтивостью дипломата деля свое внимание между собеседником и развернувшимся над ними пологом звездного неба. О Кюрасао речь тогда завел сам испанец. Блад джентльменски не затрагивал тему очевидной судьбы корабля по прибытии в голландский порт, не видя нужды лишний раз напоминать об условиях их договора. «Синко Льягас» был потерян для Испании, и судя по бесстрастным, отчасти даже философским интонациям де Эспиносы, тот смирился с положением вещей. Интерес его был обращен к намерениям Блада после того, как он и его люди останутся единственным экипажем фрегата. - Долго мы не пробудем экипажем. Я вывел этих людей из плена, и сам выбрался благодаря ним. Все долги выплачены. Дальше – постараюсь найти выход из своего положения, и пожелаю того же каждому. - Вопрос в том, чего пожелает вам этот самый каждый, дон Педро. Чего вообще пожелает, войдя во вкус. У вас и ваших людей были все шансы ощутить… преимущества своего положения. И отказаться от них пожелают не все, - мягкий и задумчивый тон кастильского гранда был в тот вечер столь же отстраненным, как если бы они все еще говорили о сочинениях Петрарки и династии Медичи. – Ваши миролюбивые намерения, окажись они в самом деле таковыми, могут вызвать самые различные последствия. - Вы всерьез пытаетесь убедить меня в ненадежности людей, вышедших со мной из ада? - Я интересуюсь вашим мнением: вышел ли ад из них? И на вашем месте счел бы за благо быть осмотрительным. Ваши люди почуяли порох и кровь, может, не впервые, но явно в новых обстоятельствах. Кто отвоевал себе волю, того нередко искушает соблазн воспользоваться этой волей и лишний раз себя не ограничивать. - Ваше предупреждение запоздало, друг мой. Откровенно говоря, я уже давно не питаю иллюзий насчет людей. И в заблуждения впадать не склонен, - двое суток назад эти слова казались естественными, непреложной истиной, и лишь теперь покалывали инеем ехидной издевки над собой. А тогда ни у кого не промелькнуло ни одной сомнительной нотки в голосе – ни у Блада, уверенного в собственной правоте, ни у дона Диего, чей рассудительный ответ только со временем обнажил свое коварство. - Что ж, это только вам дано знать и решать. Как и последствия решений принимать - вам. - Не мне. Не одному мне, уж точно, - негромко и непростительно поздно произнес ирландец, усмехнувшись в небо, в чужую карту, где над ним зубоскалила притаившаяся Полярная звезда. – Но я уж как-нибудь разберусь с последствиями. Разберетесь ли вы – не мое дело. …Не мое. Мне не выйдет ничего ни сделать, ни даже узнать. А значит, на этом и разговору конец. Спущенная на воду шлюпка раскачивалась на волнах, набравших силу к утру. Испанские гребцы спускались по веревочному трапу, по одному высвобождаясь из цепей под прицелом заряженных мушкетов. Любая попытка сопротивления закончилась бы плачевно, и беглые каторжники одним своим видом подчеркивали это здравое суждение. При взгляде на выживших испанцев же можно было уверенно сказать, что бунтовать эти люди не станут. Не бунтуют с такими глазами – погасшими, еще хранящими отпечаток былого шока и осознания того, что расправиться с ними могут жестоко и без колебаний. Особенно после того, как все это наглядно продемонстрировали на их командире. Дон Диего пережил ночь. Это было единственное утешительное суждение, что мог Блад вынести о его состоянии: лихорадка вновь усилилась, последнее вливание хинина еще не дало благотворного влияния. Все, что могли сделать его матросы – осторожно спустить своего капитана в лодку и уложить, стараясь не навредить ему еще серьезнее. Эстебан покинул палубу лишь вслед за ним, будто до последнего готовился оборонять отца, бессмысленно и бессильно. Оказавшись в шлюпке, он устроился так, чтобы голова дона Диего покоилась у него на коленях, словно хоть так желал отогнать нависшую и изощренно медлившую смерть. Лодка отчалила, унося шестнадцать человек прочь от захваченного корабля. Застывший у борта Блад еще успел перехватить взгляд юного Эстебана – все тот же взгляд блестящих черных глаз, одновременно яростный, жалобный и растерянный, полный беззвучных проклятий и безответных вопросов. Но вскоре золотистая рассветная дымка над водой размыла очертания шлюпки, превращая ее и людей в обрывок тумана за кормой увлекаемого парусами быстроходного «Синко Льягас». Это больше не моя забота, думал Блад, машинально ведя ладонью по борту, словно поглаживая древесную обшивку и ожидая отклика, признания от прирученного фрегата. Мои дела и мой долг – здесь. Этот корабль и эта команда, и этот путь до Тортуги, без которого просто не выжить. Этого вполне достаточно. Это – все. Еще десяток раз повторить себе. На этом – все.