Конечная станция — Эдем

      Кирпичные стены. Жёлтая голая лампочка…       Голова разламывалась на части. В созвездии лба сосредоточился источник боли, от которого исходили игольчатые лучи, собираясь в центре вселенной. Инопланетяне говорили на чужом языке. Вряд ли они знали транслингв. У бережка, затянутый ряской, дремал маленький пруд. Он явно имел какое-то отношение к отбойному молотку, бухающему мне в висок, а синяя гладь рябила, в ней отражалось небо и облака.       — Пить. Дайте…       — Дай ему, Угер!       Кто-то оттянул мне губу. В рот брызнула ледяная вода.       — А, с-сволочь!       — Облил?       — Но…       Голоса сливались и резонировали. Такая гулкая перекличка басов бывает в спортзале. И лампочка — нищета, душный матрац, запах пота в казарменной раздевалке…       Я напряг руки. Что-то больно врезалось мне в запястья.       — Сиди тихо, — предупредил Полли.       — Хр-ш, — согласился я.       Под черепом слегка прояснело.       Помещение напоминало кладовку — узкое, четыре глухие стены, выкрашенные бежевой краской, и шнур под потолком. Убирались здесь редко и, видимо, ещё реже проветривали. От оплавленной розетки тянуло гарью. Я моргнул. Глаза щипало и жгло, и стул, на который меня усадили, так громко скрипел, что казалось, будто он сейчас распадётся.       У двери на продавленном соломенном топчане расположился Херменли. Он держал консервную банку и ложку и таращился на меня, как на выходца из могилы. На его покрасневших щеках горели веснушки.       — Ещё… пить.       — Хватит! — возразил Полли.       Очевидно, он был здесь за главного.       Прочие угрюмо молчали. В собравшемся полукруге я заметил двоих санитаров. Остальные, скорее всего, явились из лагеря и ещё не успели переодеться. На белобрысом парне были футбольные шорты и наколенники, мокрые от прилипшей травы. В резком свете пятна выглядели чёрными, как запёкшаяся кровь.       — Оклемался? Тогда пошли.       Они вздёрнули меня на ноги и потащили к двери.       Я не сопротивлялся. Внутри было пусто, и вести себя следовало так, чтобы конвоиры думали, будто я оглушён. Где-то рядом пискнула рация. Всё происходило как в плохом шпионском боевике. Только от соседей воняло пивом, и моё избиение должно было состояться не на космической станции, а в альтенхайме — логове ревматизма и старческой плесени.       Короткая суетня — и мы выпали в предбанник с одной-единственной дверью. За ней оказался довольно просторный ангар. Пожалуй, я всё же ошибся. Из окна виднелась лужайка, и сквозь прутья решётки я заметил неизменный ряд турников.       Зал освещали несколько прямоугольных ламп. Их яркости позавидовал бы прожектор. А вокруг сбились в кучу те, кому полагалось быть на улице — те самые незадачливые спортсмены, юнцы, выбритые до синевы, с обнажёнными торсами и плечами, на которых красовались однотипные цветные повязки. Они образовали толпу. Я повертел головой, стараясь опознать голоса, отыскать знакомые лица в этой надсадно дышащей, застывшей человеческой массе; напрасно, я никого не узнал. Но, в конечно счёте, это было совсем не важно.       Потому что у стены стояла Афрани.

***

      — Эрих! — воскликнула она, увидев меня. — Господи, Эрих!       Её толкнули. Она вскрикнула.       — …! — сказал я.       Полли счастливо засмеялся:       — Ещё.       — …! — сказал я. — И… в… себе засунь.       Я уже говорил, что не могу слышать плач. У меня всё в глазах размывается, и руки начинают дрожать, а это самое гиблое дело для пулемётчика.       Справа у скамьи стоял Фриш. Рядом с ним, мусоля в пальцах чёрный канцелярский планшет, переминался Алек. Локоть директора то и дело утыкался ему в бок, заставляя подпрыгивать. С другой стороны я увидел привратника — человека, открывшего нам ворота. Сперва я даже решил, что это кто-то другой — до того он изменился.       — Ругается, — удовлетворённо заметил Полли.       Он обнял меня за плечи и больно сжал. Левая рука, горячая как печка, нырнула под рубашку, вкрадчиво погладила грудь. Я знал такой тип. Тестотерона у них хоть отбавляй, аж через край брызжет, потому и выламываются в незабудку. Другому бы эти игры дорого обошлись.       — Отлезь, Полли, — сказал привратник.       Уверенный, чёткий голос. Я вспомнил, что написано в его карточке.       — Вы Зоммерс. Но вы не Зоммерс.       — Нет, — согласился он, глядя на меня со спокойным, внимательным интересом. — Моё настоящее имя — Дитрих Трассе.       На его куртке, напоминающей френч, были нашиты два кармана с клапанами. Я сам люблю такие карманы. Волосы его были острижены коротко, а от правого уха остался один обрубок. Осколочное ранение. Футболисты взирали на него, как на бога — со страхом и обожанием.       — Конечно, — сказал я. — Брат?       — Двоюродный.       «Ультерих». Вероятно, они были очень близки. От снимка казнённого Трассе веяло щенячьей отвагой, задором и одиночеством. Я опустил глаза. Он же продолжал изучать меня, как тогда, в комнате и позже, когда я охаял его картошку.       — Мой брат хотел видеть эту страну счастливой. Счастливой и процветающей. И свободной. Вам же знакомо такое чувство?       — Да.       — Я знаю, — сказал он без улыбки. — Вы Эрих Коллер. «Славный парень».       — Нет.       — Разденьтесь.       Это был приказ — не просьба. Я повёл плечами, показывая, что запястья у меня скованы, но гадёныш Полли рванул рубашку так, что посыпались пуговицы. Коротко ржанул и взялся за молнию.       — Достаточно, — прервал Трассе.       В самом деле, достаточно. Он хотел, чтобы все увидели татуировки, которые я давно намеревался свести. Просто руки не доходили.       От дыхания многих глоток в комнате стоял пар. Когда я наступал всей подошвой, бетонный пол едва заметно похрустывал, и мне казалось, что я танцую на битом стекле. Трассе доставал мне до плеча, но сейчас мне померещилось, что я разговариваю с великаном. Сила обожания будто приподнимала его над толпой, а я не мог противиться этому наваждению.       — Страна разлагается. Разве ты не чувствуешь вонь?       — Нет.       — А ты принюхайся.       — Надо помыться, — сказал я. — Мамин рецепт всегда выручает.       Тр-рах! — Полли хлестнул меня по щеке.       — Помни, с кем разговариваешь!       Когда они бьют, то смотрят выше глаз, прирастая на силу удара. Иные даже встают на цыпочки. Вода на подоконнике собралась в мутную лужицу и закапала на пол, а с улицы сочился туман — синеватый и белесый от холода. Лампы шпарили прямо в темя, и всё равно казалось, что стоишь в темноте.

***

      Фриш засуетился, чихнул — и обернулся.       Задвигался и Алек, давая дорогу тем, кто пробивался сзади, волоча за собой живое и упирающееся. Что там такое? Нас и так чересчур много. Конвоиры подались вперёд и вытянули шеи, разделяя моё любопытство.       Ряды раздвинулись.       — Гуго! — в голосе Фриша прозвучало вежливое удивление.       Парня вытолкнули вперёд.       Он ошеломлённо озирался. На запавших щеках выступил яркий румянец, а губы, наоборот, посерели. Теперь он не выглядел ни покорным, ни заторможенным. Он выглядел как бомба, которая вот-вот взорвётся.       — Поймали на телефонной станции в Грау, — объяснил Хуперт.       Лицо Дитриха осталось бесстрастным.       — Что он там делал?       — Видимо, звонил кому-то. По записке. Этот говнюк её съел. Я хотел отобрать, а он цапанул меня за палец.       Гуго бешено замотал головой. От него разлетались брызги пота, как от взмыленной лошади. Кожа плотней обтянула щёки, а карие глаза с мольбой уставились на меня.       — Ошибка номером! Я сказал, а они говорят: ошибся номером! Понимаете?       — Жаль, — сказал я.       А что тут ещё сказать?       Потрескивающее внимание возросло до предела. Зрачки Дитриха сфокусировались в алмазные свёрла и пробуравили мой лоб.       — Что за номер?       — Девушка. Хотел предупредить, когда приеду. Телефон в гостинице не работал, вот я и попросил выручить. Личный вопрос.       — Личный вопрос?       — Точно.       Занемевшее тело свело от судорог. В ангаре было холодно, как в морозильнике, и только футболисты в трансе могли этого не замечать. Чья-то ладонь погладила меня по спине. Я напряг предплечья и провод ещё сильнее вонзился в кожу, буквально прорезая её. Гуго издавал резкие, хриплые звуки. Он весь трясся и был на грани истерики.       — Я ошибся. Ошибся!       — Да, — сказал Дитрих очень просто.       Он говорил с Гуго, но обращался ко мне. Светлые, без ресниц, глаза смотрели рассеянно, как будто бы в точку, где мы могли найти уединение и обсудить то, для чего не хватало слов.        — Не надо, — произнёс я.       Или не произнёс?       По его сжатым губам скользнула улыбка. Кривоплечий уродец, собравший чаяния тех, кому не светило подняться на вершину горы и похитить солнце. А, может, он думал про молот Тора?       «Помни», сказал Полли. Я помнил, как страшно бывает утром, когда небо ещё черно и медленно синеет на горизонте, истыканном точками бледных звёзд. В этот час даже вещи не имеют названий. Стена, у которой производились расстрелы, выглядела как ростомер. На ней даже имелись отметки. И звёздочки — пятиконечная и шестиугольная, как шутка и как иллюстрация правила, что истинный шутце не должен быть ниже метра восьмидесяти.       Я не дорос всего-то на один сантиметр.

***

      Его прикрутили к самому высокому турнику. Навалили топливные брикеты и развели костёр. К концу этой омерзительной процедуры Афрани лежала в глубоком обмороке. Ничего удивительного. Даже я, в общем-то привыкший ко всякому зверству, в какой-то момент пошатнулся от дурноты и смрада, насквозь пропитавшего влажный, туманно-кисельный воздух. И не только я: многие в рядах хвалились харчишками.       — Свиньи!       Трассе задумчиво посмотрел на меня и щёлкнул пальцами.       Мы опять переместились в ангар.       — С ума сойти! — сказал Фриш. — До чего же неприятно всё-таки получилось. Коллер, почему вы меня не послушали? Такой был послушный мальчик.       Наверное, в тот самый миг я и сорвался.       Провод лопнул. Багровая кровь прыснула и разлетелась: калейдоскоп сложился — мозаика. Лоснящийся глаз завращался и выпучился на ножке. Поганый гриб. Споры — пф-ф! — вот они, поганое, мерзость, гнусь! Какая-то шавка уцепилась в загривок, я стряхнул её кулаком. Хватит!       Розовое, багрово-красное, чвакающее, влажно плюющееся осколками… Где там Фриш? Уберите это! Они вставали, как драконьи зубы, а я бил в то место, где шевелилось больше всего, где пульсировало это безобразное месиво. Горох. Дрянь. Всё ничего не стоит и жизнь ничего не стоит дырка спросите меня спросите морица если не верите. Это не кувалда, а гвоздодёр. И между прочим сильно. Темно и сильно. Сильно, да…       Я упал.       Удары затихли. Не сразу — так затихает дождь. Капли всё реже и падают прямо на голову.       — Берсерк чёртов, — сказал Полли.

***

      Картина переменилась. Видимо, меня прислонили к чему-то наклонному. Иначе не объяснишь эту искривлённость пространства, что возникает после нокаута. Хорошо бы уснуть. Плохо, что смотрит Афрани. Хорошо, что пришла в сознание. Плохо, что Полли. Вообще всё плохо.       Дитрих Трассе приблизился и присел передо мной на корточки.       — Что на тебя нашло?       — Это на вас нашло.       «Бэбо ба баф бафбо» — бубы пдебдадились в бодушки. Бф-ф!       В этот момент я заметил Ланге.       Высокий как циркуль, крахмально белый. Он встал позади Дитриха, держа руки за спиной, сохраняя выражение безучастного невмешательства. Я попытался в него плюнуть. Губа отвисла, и слюна капнула на штаны.       — И вы… Туда же.       — Куда? — спросил он с интересом.       — «Фарбен», — выцедил я (само-собой получилось «Барбен»). — Гений стирального порошка! И почём у вас нынче серия опытов?       — Дорого, — спокойно ответил он. — Ну, а как иначе? Сначала мы ввели правило о забое скота. Затем ограничили вивисекцию. Теперь запрещено варить даже ракообразных. Природа сама чистит животных, мы же, высшие звери, культивируем гниль. Вы вообще в курсе, чем я сейчас занимаюсь, а, Коллер? Брюшной тиф. Унтерменши органически боятся прививок. Обратите-ка на досуге внимание на кривую заболеваемости.       — Вы что же — выводите новый штамм?       — Ха! Новый штамм уже давно пирует и процветает. Скажите спасибо расовой толерантности. Я же тружусь над новым антибиотиком.       — Так вы, стало быть, патриот. А деньги идут… другим патриотам.       — Ну да… так.       Патриоты переглянулись. В моей голове пела труба. Больше всего на свете я бы сейчас хотел оказаться в прохладной ванне. Разбитые в кровь губы жутко саднило. От металлического привкуса к горлу подкатывала отрыжка.       — А теперь что?       — Теперь доктор сделает вам укол, — твёрдо и даже сочувственно сказал Трассе. — Не тревожьтесь, не цианид. Мне нужны люди, Эрих, и вы мне подходите. Позже обратитесь к доктору, и он поможет вам слезть с иглы. Вы это уже делали.       — Что?       От шока я даже сел ровнее. Гудящий туман в голове начал рассеиваться, сменяясь чудовищным пониманием. Невероятно. Потрясающая практичность!       — А… а девушка?       — А девушку мы оставим на утро, — он улыбнулся. Что называется, разрядил напряжение. По бугрящейся человечьей массе пробежали смешки.       Я рванулся.       Сразу же множество рук прижали меня к матрасу. Чей-то локоть сдавил шею, пережимая артерии. Дерьмо! Такое впечатление, что гигантский осьминог одновременно душит и высасывает кишки. Я спикировал с адреналиновой вышки, и парашют хлопнул меня по затылку. Я дрался. Я с бешеной скоростью падал вниз.       Ланге подождал, когда меня зафиксируют, и осведомился как всегда буднично, с оттенком рабочего любопытства:       — Что вам обычно давали, Эрих? Первитин? А ещё?       — Конский навоз.       Он покачал головой.       Сверкнула игла.       В тот миг, когда он надавил на поршень, я снова увидел дом, о котором мечтал недавно. Всего два этажа, двор и галерея. Я чувствовал запах сена. Двор вымощен камнем, а рядом с домом навес и сеновал. Я попытался найти мысль или точку — я мог бы за неё ухватиться; с холмистой кручи я видел речку и Хильдесгайм, и полные слёз глаза Афрани, золотистые и бархатные в серёдке перед зрачком, они смотрели так трагично и пристально, они смотрели на меня, не моргая…