Конечная станция — Эдем

      — Пойдём-ка, приятель, — сказал Полли, придерживая меня за пояс. — Твою Hure отвели в бельевую, и завтра мы устроим банкет. Ты же у нас не жадный? В принципе, могу уступить свою очередь. Я предпочитаю худышек, так чтоб лобковая кость торчала.       — Ске… лет?       — У-у!       — Сам ты скелет!       Они громко заржали, распугивая тишину пансионата своим неуёмным гоготом. Своим бесшабашным весельем. Молодёжь. Чего с неё взять?       Мы куда-то шли и, наконец, пришли. Я опустился бы на пол, но они мне не дали. Панцирная кровать страшно скрипела. Я усердно сохранял в себе точку и не заметил, когда все ушли, а со мной остался лишь Полли, мой единственный друг.       — Просто расслабься, старичок.       — Куда ты…       Полли — парень это вообще или девушка? — просто огонь. Он разделся и налёг мне на грудь и поцеловал меня в губы. Целовался он жадно, но неумело. Я показал, как. Он елозил пальцами по моему животу, изучая татуировки. «Я вырежу тебе марку», — сказал он и достал нож. От его кожи веяло жаром, и я расстроился, когда дверь распахнулась и на пороге возник Трассе, мой второй единственный друг, и залепил Полли затрещину.       Потом он потрепал меня по плечу и обещал заглянуть утром.       Я уже начал засыпать, но вспомнил про точку. А также про скорострельность и прицельную дальность. Сосёт твоя дальность, сказал Мориц. Э, погоди, матушка, возразил я, испытывая острое, ни с чем не сравнимое наслаждение — срезать, наконец, этого потного бабуина. Возьмём простейший пример. У ручного пулемёта MG12-R «Цуцванг» баллистика неплохая? На твой непритязательный вкус? Баллистика как баллистика, нетерпеливо сказал он. Ну, скорострельность.       То-то же. А прицельная дальность оставляет желать лучшего, поэтому в дальнем бою разумный человек, с большим опять же жизненным опытом, возьмёт себе «Доппель» и будет счастлив. А ты можешь себе подтереться. И точка. А любители классики могут сыграть в шашки с оптикой — и напрочь испортить себе глаза…       Точка. Чёрт возьми…       — Чёрт возьми…       Я встал с кровати и подошёл к окну, забранному решёткой. Мне захотелось лизнуть стекло. Мне захотелось высказать Морицу ещё много всего про винтовки «Флешгевер» и всю эту новомодную порнографию. Вот именно. Потому что чисто не там, где моют. А мастерство не там, где много палят, а где кучно ложится. И точка.       — Угловое расстояние… И раз, и…       За окном в тусклом фонарном свете колыхались паутинные ветки. Сарай, примыкающий к гаражу, отличался толстыми стенами и полным отсутствием дверей или ворот. Должно быть, вход располагался со стороны забора. Фургон мигнул фарами и исчез, погрузившись в полную темноту. Очевидно, Хуперт ушёл спать. Лампочка издавала едва заметное раздражающее жужжание, в её колбе ползала какая-то чёрная муха или козявка, размешивая мысли и мешая…       …сосредоточиться.       Кто думает, что можно считать только убитых врагов, тот, по выражению Морица, просто сосёт. Поганое, кстати, выраженьице. Когда Гуго жгли гениталии и кожа слезала клочьями, у Польмахера горели глаза. Он сказал: «Я вырежу тебе марку». Как пометку на фюзеляже. В общем-то, не такой уж он и единственный друг, Полли.       Похолодало ещё больше. По небу расходилось серебристое мерцание, обычно предваряющее начало рассвета. В этих краях светает долго.       Я пощупал штаны. Они были насквозь мокрые — хоть выжимай — и испачканы кровью, от них пованивало кострищем. «Ультерих». Внезапно к горлу подкатил громадный желчный ком. Я открыл рот, но изнутри ничего не плеснуло — только басовый канализационный рокот, сопровождающийся чувством сжатия и резкой болью в отбитых почках. Надо бы помочиться, подумал я. Надо бы помочиться и выйти отсюда. Выйти!       Снаружи было темно и тихо.       Я постучал кулаком в дверь.       — Чего? — сонный голос Угера.       Зашаркали шаги.       — Чего тебе? — уже другой, незнакомый.       — Крыса, — сказал я.       Я хотел объяснить, что Буби, наверное, уже на полпути в Хильдесгайм. Бежит себе, волоча свой длинный чешуйчатый хвост. Озираясь от огней случайных фар. Трудно быть крысой в мире, который только и хочет тебя раздавить, я изо всех сил надеялся, что этого не случится.       — Чего?       Загрохотал засов.

***

      В то мгновение, когда второй переступил за порог, я начал действовать.       — Эй! Где…       Я хлестнул первого одеялом и одновременно дёрнул второго за шкирку, рывком втаскивая его внутрь. Вся соль именно в том, чтобы поймать момент. Каждая мышца и так знает, как себя вести, ты же отвечаешь лишь за стратегию.       — Га-ах!       Противник согнулся, моё колено врезалось ему под дых. Одновременно я уклонился от первого — ослеплённый он развернулся и хватил рукой с чем-то блестящим — мне показалось, ручкой или пластиной. Нож? Я успел его выбить и услышал звяканье, тяжесть рухнула, и мы повалились кучей на бетонный пол.       «Коробочка!» — квакнул инструктор. Знаю!       Локтем наугад я звезданул в сопящее и крутанулся назад, ломая сухие ветки. В этой красноте, что мережит перед глазами, попробуй что разбери. Кто-то ухнул. Главное подомнуть под себя, я навалился, ударил, чувствуя, как сопротивление слабеет, слабеет. Лампочка со свистом шлёпнулась вниз, дёрнулась и заплясала молнией…

***

      Я остановился от боли в запястье.       Раны открылись и все ладони были в крови. Как будто я пытался взрезать себе вены ржавой бритвой — невероятно тупой.       Нож, вспомнил я.       Однако это оказался не нож. Миниатюрный шприц-инъектор, поблескивая стеклянным боком, ударился о ножку кровати, но не разбился. Он был заполнен тягучей прозрачной жидкостью.       Удивительно, как изменилась комната, когда смотришь на неё с полного роста. Она стала выглядеть вдвое меньше. И тот, кто лежал, вывернув голову, с ногами, запелёнутыми одеялом, тоже странно преобразился. Теперь это был Угер. На поясе у него была фляжка, заметив которую, я ощутил страшную жажду.       Оставался второй. Он таращился на меня с диким ужасом.       — Я вставлю петарду тебе в дымоход, — сказал я.       Мне показалось это очень смешным. Окажись под рукой петарда, я бы непременно так и сделал. Но никакой петарды у меня не было, и зажигалки, чтобы её поджечь. И вообще, пора убираться, поэтому я взял инъектор и прижав его к тощей шее, нажал на кнопку.       Парень дёрнулся и обмяк.       — Вот и лежи.       В стеклянистых белках отражались световые зигзаги.       Я выбрался в коридор и запер дверь на ключ, а сам ключ положил в карман. Я боялся встретить Дитриха Трассе, потому что знал, что совсем не смогу двигаться. Они говорят вам: «Achtung!» и ты попался. Мордой в грязь, этому голосу почти невозможно сопротивляться, если не видишь точку, а я её видел, но всё равно: «Стоять смирно! — рявкают они. — Stillgestanden!» А потом: «Hinlegen! — Auf! — Hin…»       — Ну не-ет…       Дудки!       Коридор никак не кончался. Где-то висели часы, и в голове тикала минутная стрелка, отсчитывая: без четверти пять, без пяти, без двух минут…       В небе жёлто светился циклопический глаз. Hure отвели в бельевую. А утром мы устроим банкет. Волшебник Ланге наградил меня энергией чистого разума: я чувствовал, что могу читать созвездия, но для этого придётся выпустить точку, а этого-то я как раз не мог допустить. Ладно. Разберёмся.       Мысли вьюжили, а шорох шагов сливался в неясный шум, в какую-то многоногую зыбь, распадающуюся на отдельные сочетания букв: «ульте… айль… терих». «Навешали мне по чавке!» — сказал я протяжно, почти надеясь, что кто-то выглянет и станет в меня стрелять. Но никто так и не выглянул.       А я увидел дверь в бельевую.

***

      — Что с вами сделали?! — только и сказала Афрани.       — Ничего.       Я прижал её к себе так крепко, как только мог. Зубы у неё стучали, и казалось, что это стучит сердце — громко и часто, лихорадочно сотрясая тело. В этот момент я понял, что пришёл домой. Может, это неправда, но закрывая глаза, я всегда слышал шум дождевых капель, и этот звук — тихой, чистой воды — смешивался с дыханием, с простым чувством жизни, которое я так любил.       — Всё хорошо, — сказал я. — Всё будет хорошо.       Она плакала.       Плакала, обнимая меня за шею.       — Что с вами сделали? Господи, Эрих! Ведь это же зверьё… что они… с вами?..       — Заживёт, — сказал я.       Гладя её по рассыпавшимся волосам, я и впрямь на секунду поверил, что всё закончится благополучно. Если на небе есть Бог, и не то, чтобы я сильно рассчитывал, но если, вопреки всему, он всё-таки есть, этот мрак, наконец, закончится. Я сохранил точку и разум вернулся ко мне. По крайней мере, его большая часть. Скоро настанет утро, и при свете всё будет выглядеть не таким безнадёжным. Если Йен всё же успеет, и если Карл откликнется и оперативно придёт на помощь…       И скоро настанет утро.       — Афрани!       — Что? — её испуганные глаза казались чёрными от зрачков.       — Нужно выбираться. Сейчас же.       — Сейчас, — повторила она. — Сейчас-сейчас. Эрих!       — Да?       — А что будет с остальными?       — Не знаю, — сказал я. — Часть, наверное, повяжут, а часть, конечно, сбежит. Ну и чёрт с ними! Главное разбомбить этот гадюшник.       — А старики?       Я промолчал. Ответ на этот вопрос напрашивался сам-собой, очевиднее некуда. Ликвидация концлагеря начинается с ликвидации контингента. Расстрельные группы, огонь, длинные и широкие рвы забрасывают лопатой, и земля шевелится ещё час; ещё час земляные соки ещё текут, издавая слабый, жалобно-монотонный стон, который потом затихает…       Здесь будет иначе — всего дюжина. Только суть от этого не меняется.       — Нежелательные свидетели, — сказал я. — Или заложники. На месте Трассе, я бы использовал их как заложников.       — Но вы не на месте Трассе, — задыхаясь, сказала она. — Нужно что-нибудь сделать, Эрих. Мы же не можем просто взять и сбежать?       — Мы-то как раз и можем. Да и то под вопросом.       Я долго вертел в голове этот мучительный паззл, поворачивал его так и эдак, но всякий раз натыкался на отсутствие одной из важных деталей. Шататься по лесу? В темноте далеко не упрыгаешь. Преследователи обнаружат и затравят нас быстрее поросячьего визга. Предположим, я ухитрился бы угнать фургон. Вряд ли Хуперт уносит с собой ключи, скорее всего, хранит их на приборной панели. Так. А потом? Ворота фургоном не выбьешь, это не бронетанк, а если и выбьешь, то в Грау нас опять встретит кордон и «мальчики Дитриха»… и других дорог, как назло, здесь нет и не предвидится. Какое-то патовое положение.       — Давайте поднимемся к Йозефу, — прошептала Афрани.       Зубы её постукивали, но в голосе уже не проскальзывали истерические нотки, она явно пришла в себя.       — Зачем?       — Он нам что-нибудь посоветует.       На мой взгляд, совет тут напрашивался один. Но внезапно я вспомнил про свою пиротехнику и настроение резко приподнялось, я улыбнулся. Таков уж он, эффект волшебства Ланге. Глоток «воли к победе» и ты готов идти по воде и по воздуху.       — А что ж. Можно.       Но вместо того, чтобы окунуться в фанфары, я получил напряжённый взгляд исподлобья. Афрани слегка отодвинулась. Теперь она смотрела на меня как крольчиха на волка. Очень испуганная крольчиха.       — В чём дело? — спросил я раздражённо.       Неловкое молчание.       — Я что, похож на торчка?       Она отвела взгляд.       — Ну…

***

      Фантастическая ночь продолжалась.       Наиболее фантастичным в ней, конечно, было то, что до комнаты Мауэра мы добрались без происшествий. Тихо мигала красная лампочка, сестринский пост шелестел страницами так и не убранного журнала — «Фолькиш» или «Абентойер», и наши ноги издавали едва слышный шорох эльфийских туфелек, который затих, когда мы наступили на коврик.       Как и все старики, Йозеф Мауэр спал очень чутко.       — Кто здесь? — кровать заскрипела.       Щелчок.       В свете настольной лампы он казался ещё дряхлее. Он выглядел настоящей развалиной. Я горько пожалел, что позволил Афрани уговорить себя.       — Коллер.       — А, Коллер? Подождите…       Он подслеповато прищурился и нашарил на столе очки. От постели и от вещей пахло лекарствами — мирный запах, навевающий скуку и сон. Я зевнул. По бежевым обоям бежали паутинные лапки, и трещины на потолке тоже подмигивали мне, как знакомому.       — Так вы вдвоём. И… у вас что-то с лицом?       — В следующий раз найму каскадёра, — пообещал я.       Он неодобрительно смотрел, как мы усаживаемся на край постели. Вся ситуация выглядела настолько абсурдной, что я испытал желание моментально покончить с ней. Сейчас же. Любым способом. Даже стать «мальчиком» Дитриха Трассе, если понадобится.       — Они вкололи ему какое-то вещество, — тихо сказала Афрани.       Она обращалась к этому старикану в обход меня, говоря обо мне, как об опасном звере. Усилием воли я подавил раздражение. Но не до конца. Оно тлело внутри, как ядовитый цветок, желающий распуститься, и я подумал о пламени, которое выстрелит в пять тридцать, если я ничего не напутал.       — И мы все превратимся в тыкву.       — Он бредит, — сказал старик. — Эрих, вы бредите?       — С-слегка, — губы превратились в узкие лезвия и согласные застревали на сгибе. — Вс-сё равно. Не меняет. Ничего не меняет.       Бу-бу-бу. Афрани шептала.       Сиреневые змейки юлили по комнате, сквозили по простыням. Без малого пять. Или уже начало шестого? Я не отказался бы выпить водки. На Афрани тёмная кофточка и чёрная юбка, на шее — синий платок. Я поискал глазами пижаму, которую мог бы на себя натянуть. На худой конец, сгодилась бы и смирительная рубашка.       — Я даже не знаю, смогу ли… — пробормотал старик, имя которого начиналось на «М». Или на «Д»? — Начнётся паника. И куда мы можем спрятаться? Нас же везде найдут. И шум. Фельдман плохо ходит. Ведь даже спуститься, спустить женщин со второго этажа…       — Здесь есть лифт.       — Он шумит. И как вы планируете всех разбудить? Объяснить? Безумие. Всё это безумие, от первого до последнего слова.       — Можете оставаться, — сказал я.       На его тёмном, худом лице отобразилось отчаяние. Он понимал, что оказался в ловушке, и винил в этом меня. Но кое-чего он ещё не понимал.       — Вы для них материал, — сказал я. — Просто «брёвна». С хорошим уходом и индивидуальной могилой. Между собой они называют вас «тараканами».       Он поднял глаза. И вдруг лицо заострилось, полыхнуло враждебностью:       — Вам-то не привыкать!       — Точно.       — Боже мой! — скрюченный палец описал кривую и уставился в мою грудь. — Палач. Мальчишечка. Ах… порода… И вы ещё набрались наглости вломиться сюда? — Он отбросил своё покрывало и спустил ноги, нащупывая туфли, он трясся и задыхался. — Вы! Подонок. Штурмовичок. Кто вы такой? Зачем вы сюда пришли?       — Чёрт его знает.       Я отвернулся.       Его тень угрожающе выросла над моей головой. Наверное, он искал, чем бы меня ударить. Афрани что-то шептала, её тень хваталась за наши тени, и от термометра веяло жаром.       — Эрих. Эрих Коллер!       — Так точно, — сухо сказал я. — Zu Befehl!       — Эрих!       Афрани опять прижалась ко мне, и моё сердце растаяло.       — Сколько времени?       Вместо ответа она поглядела в окно. Мы все повернулись — и вовремя. Потому что как раз в это мгновение ночь расцвела крупным цветком и потом…

***

      «БУМ-М-М!»       «ГР-Р-РАДА-БУМ-М!»       Ударная волна выбила стёкла. Гремящий ливень осколков дохлестнул до двери. Кровать отшвырнуло в сторону.       Я услышал пронзительный крик, и тут же вой автомобильной сирены. Голоса. Комнату заволокло дымом. Кто-то надрывно закашлял, застонал совсем рядом. Мауэр? Дверь выбило, и она болталась на петлях, натужно поскрипывая. Пиротехника отыграла на все сто! Но что со вторым пакетом? Он мог сдетонировать в любую секунду. Потому что кто-то прокололся с бризантностью.       — Значит, не гексоген…       Рот был набит кирпичной крошкой, и вместо слов вырвалось тупое мычание. В любом случае, оправдания, кажется, отменялись.       Раздался мощный треск. Под окном закричали, и пламя взметнулось к небу. Оно бушевало совсем рядом с забором, и отсюда его жар ощущался как трепещущее тепло. На оранжевом фоне сновали люди. Их чёрные фигуры метались и сталкивались под треск автоматной очереди, которая разорвала воздух, но тут же затихла. Всё это напоминало разбуженный муравейник.       — Мамочки, — вздохнула Афрани.       Я помог ей подняться. Она мелко дрожала, но в целом вела себя молодцом. Даже не всхлипнула.       Мауэр кашлянул. Отброшенные ветром полы халата болтались как крылья, и на носу алела царапина. Руки дёргались. Он смотрел на меня так, будто хотел разорвать на мелкие части. Он смотрел на меня, как на придурка с гранатомётом, и в его глазах я увидел страх и надежду.       Всегда. Одно и то же, во веки веков…       — Вот видите, — сказал я ему. — Теперь-то уж никого не придётся будить.