вихрь

Он устраивает вечеринку за вечеринкой, превращая в хаос всё, куда бы ни пришёл и чего бы ни коснулся, и это единственное, что всегда удавалось ему — единственное, потому что ему точно не удалось утащить её в своё безрассудство.

— Что ты дал Гузману? — Счастье. Она опирается на перила, наблюдая устроенный им хаос, и не комментирует.

Он появляется в свете прожекторов, отражённых огромными блестящими шарами с тысячей граней, танцует, гибкий, выворачивает тело под углами, которые бы сломали его, не будь он собой, роняет косяк и не сожалеет. Он никогда не отличался рассудком и следованием здравому смыслу, и он точно не собирается следовать правилам, которыми она определила свою жизнь.

Разве правила — это жизнь, Лу?

Она не прочь, совсем не прочь вечеринок. Ей хо-ро-шо, она смеётся, танцует, пьёт из бокалов — не перерабатываемых пластиковых стаканчиков и бамбука — не в пример ему и выглядит великолепно в золотом платье и диадеме. Королевской, мать её, крови, да, Лу, Лукреция не-Борджиа Великолепная, не размазывающая вечного, мать его, макияжа и глянца. Ноги гудят от высоченных каблуков, сковавших ступни, как нелепое «брат и сестра» сковало её на бильярдном столе, и запах собственных духов, смешавшийся с потом, кажется слишком резким; в запахе своего тела отчётливо вылавливает запахи его тела и отгоняет чистую химию перемешавшегося от соприкосновения пота; не в этот раз, Вал.

— Мы же брат и сестра. Он игнорирует то, что не может игнорировать она, и бильярдные шары катятся в лузы.

В её пальцах гуляет темнокудрый вихрь, и она позволяет себя утащить за руки с дивана только чтобы секундой спустя сказать, что им пора уходить. Розовый халат, под которым скрывался только носок, давно промок насквозь, и он одет во что-то — она даже не запоминает. Им, определённо, пора уходить, пока он не превратил в своё пристанище чужой дом. Чёрное платье забрызгано алкоголем и брызгами фонтана от его тощей фигуры.

Нет, Вал, не в этот раз, точно не в этот раз, я больше не поведусь.