...всего лишь...

— Так, так, документы, документы…вот тут, — размашистым движением на отчете появляется жирный крест, перечеркивающий всё остальное — Передай Англии, чтобы переделал, не потерплю ошибок, — Аня передает бумаги, сидящему напротив неё Людвигу, чуть встряхивая чернильную ручку. В их век, век технологий, в век материализации мысли, Россия по прежнему предпочитала отчеты в бумажном виде, проверяя их сначала на грамотность, а уже потом на правильность самих цифр. Мюллер, сидящий напротив неё, смотрел на очередную протянутую пачку бумаг, видя, как сама Брагинская встряхивает ручку для письма: — Чернила закончились, — с досадой в голосе сообщает русская, одним броском выкидывая исчерпавший себя предмет в урну, а после наклонилась, чтобы открыть средний ящик в столе, отодвинув стопку бумаг, зацепляясь взглядом за предмет лежащий на дне этого ящика. На глаза попался белый ошейник с небольшой примочкой, который русская вытащила, вертя в руках, что не укрылось от взора Германии. Это был его ошейник… — Сожалеешь? — очень приглушенно спросил он, опуская руки с бумагами на колени и поворачивая голову в сторону русской, видя её печальный взгляд — Сожалеешь, что спасла нас? — Да, — тихо ответила она, смотря скорее в «прошлое», чем на вещь в своих руках — Всегда буду сожалеть, но не о вас, а о моих людях, — уголок рта чуть дрогнул вверх — одна тысяча девятьсот четырнадцатый год, одна тысяча девятьсот сорок первый год, две тысячи пятнадцатый год и следом начало третьего десятилетия…и последний, две тысячи пятидесятый, — она вдруг остановилась и посмотрела в пол — Я не пострадала, мои люди тоже, но что-то не так… Я убила многих на тех войнах, многих лишала жизни, потому что хотела мстить. Об этом я не сожалею, это всего лишь жалкие потери и не более… Людвиг молча смотрел на Анну, видя печаль в её глазах. Да, сейчас она сильная, властная, её люди живут в таком достатке, о котором и не смели мечтать, но какой ценой? Да, мир, в котором они живут прекрасен: в нем нет голода, болезни или же смерти, войны и нищеты, но есть то, с чем никто не поспорит. Россия стала такой, какими были сами европейцы. Их самый худший кошмар сбылся. — Я должна была… — Нет, — прервал её немец, качая головой с легкой горькой улыбкой, в глазах читалась усталость и понимание — Ты ничего не должна, потому что даже в такой ситуации они смеют наступать на одни и те же грабли, забывая, что без тебя они всего лишь… — Стоит мне только пожелать, и они вновь увидят разоренные земли, пропитанные радиацией, ведь только кристаллы способны её поглощать, делая их жизнь во много раз безопаснее и… — Даже если они уйдут, нам хватит ресурсов, чтобы обеспечить себя, даже намного лучше, чем есть сейчас — проговорил немец, снова возвращаясь к бумагам в его руках. — Нам? — удивленно спросила русская, переводя взгляд на немца, пристально смотря, прищуривая глаза — С каких пор ты..? — Я не идиот, — скривился Людвиг, даже не взглянув на свою собеседницу и начальницу — Я самый молодой среди вас, и уже обжегся, но в тот день я не принимал никакого решения и ты это знаешь, Бранденбург ведь передал тебе мои мысли. — утверждение не требовало никакого подтверждения, однако, судя по тяжёлому вздоху русской, эти слова перенесли её в тот день. *** Совещание ООН на нейтральной территории, бурные дискуссии, почти дошедшие до драки, неосторожные слова, системные ошибки на военных базах и страны Евросоюза тут же заходятся жутким кашлем. В тот же миг американские дипломаты в темпе эвакуируются к себе домой, так же, как и канадские, пока остальные страны шушукаются и отходят подальше. В руках русской бутылка с минеральной водой. Прежде чем её открыть, Аня поднимает взгляд на страны ЕС, бегло их осматривая. Пруссия, которого она силой забрала к себе, хочет встать и броситься помогать корчащемуся от боли брату, но ни Аня, ни её дипломаты и тем более охрана не дают этого сделать. Россия давно закрыла свои границы, отгородившись странными кристаллами, будто чувствуя, что именно так и будет. На глаза случайно попадается Латвия, который пытается просить помощи, смотря на другие страны, и вот его взгляд, полный обиды, слез и боли, останавливается на России: — Бедный, маленький Латвия, — цинично и громко проговорила она, видя заинтересованные взгляды остальных стран, которые остановили свои сборы и теперь смотрели на данную ситуацию — Тебе так больно и горько, от того, что всем плевать и никто не желает помочь тебе, какая беда, — сказав это, Россия тут же отвернулась, потеряв всякий интерес, как и другие. Пруссия смотрел на Брагинскую так, словно видел её в первый раз. Эта девушка, выглядящая и говорящая как Аня, точно не была той нежной и милой Россией, которую он помнил и знал. Это нечто, похожее на холодный камень, оружие для массового убийства, но никак не Россия, которая до последнего переживала о состоянии бывших республики. Это точно не она. Дождавшись, когда зал опустеет, Россия встала со своего места. Звук стука каблуков о мраморный пол эхом отражался от стен. Белоснежная форма словно сверкала в холодном свете ламп, пока Федерация медленно шла в центр зала под удивлённые взгляды европейцев и Гилберта. Остановившись в одном конце зала, русская открыла чемодан, из которого высыпались несколько ошейников, словно для собак, а нескольким странам вспомнились их аналоги, которые они использовали в древности для рабов. Помолчав с минуту, девушка осмотрела всех беглым взглядом: — Если наденете их, то выживете, выбор за вами — насмешливый взгляд и улыбка.Объяснять, что это значит, не было нужды. Рабский ошейник, какое высокомерие. Показать цену своей помощи, заставив добровольно надеть эту штуку. — Ты ни за что не заставишь нас нацепить эту дрянь! — вскричал Литва из последних сил, еле держась и слегка шатаясь — А на вас и не рассчитано — ещё более холодным голосом произнесла русская, лишь на мгновение посмотрев на литовца и компанию, что собралась возле него. Всё те же Эстония, Польша, Латвия. Германия смотрел на Россию, вставая со своего места, и прихрамывая на одну ногу, он еле дошел до того места, где находились ошейники, переведя почти невидящий взгляд на брата, который вытаращил на него глаза. Немец прикрыл веки, буквально падая на колени практически перед Брагинской. В голове стоял гул из криков, мольбы и плача. Шум голосов давил на мозги не хуже наковальни, от чего контролировать своё и так не особо желающее слушаться тело, становилось во много раз труднее. Перед глазами пелена, всё расплывается, нечётко. Нащупав трясущимися руками, то ли от боли, то ли от страха, Людвиг взял один из ошейников, крепко зажмурившись, поднёс к своей шее, нацепив его под взгляды отвращения остальных, наверное, теперь бывших, членов Евросоюза. Всего пара секунд, и Мюллер, шокировано распахнув глаза, смотрит на Федерацию снизу вверх, вставая с колен, не в силах сказать и слова. Раны, что были на его теле, моментально затягивались. Когда же он встал на ноги, то чуть склонил голову, как бы преклоняясь перед ней, и отошел в сторону, вставая подле, теперь уже своей госпожи. Происходящее дальше Пруссия мог бы описать, как самый страшный кошмар, потому как те, кто готов был плеваться в Брагинскую ядом, называя самыми последними словами, сейчас сцепились сворой собак, чтобы только взять заветный ошейник. Доходило до того, что «цивилизованные» европейцы буквально кусали друг друга ради заветной побрякушки. Гилберт отчетливо слышал в этот момент мысли Анны: «Такова истинная натура западного мира» — её ли это мысли или же всё же его собственные? Не важно, в этом они оба были солидарны. Странам пришлось подчинятся во всем, хотя их люди сами шли на «предательство». Воплощениям пришлось выполнять самую грязную работу, получая наказания за малейшие промахи. Многие просто не понимали, отчего к ним такое пренебрежительное отношение, даже хуже, чем к скоту. Но жаловаться никто не мог, потому как угроза того, что снова придется страдать и умирать, действовала не хуже сладких речей. Страны так же были вынуждены постоянно находиться под наблюдением России, которая наложила мораторий на поездку в собственные земли. Без вещей, минимальной свободы, под неусыпным надзором, многие ломались морально и замыкались в себе. Гилберт, замечавший это, хотел было что-то сделать, часто спорил с русской, затаскивая брата ночевать к себе в комнату, иногда делясь едой и не только с ним, ведь Брагинской было недостаточно просто их сломать, она так же ввела ограничения на количество пищи. Создавалось ощущение, что Аня словно читала его дневники, которые он тогда сжег, сжег вместе с братом, стараясь забыть ужас того, что он писал в те дни. Перебирая мысли в голове, пруссак прошел в кабинет Федерации, когда её не было, осматриваясь. Пройдя к столу, открыв нижний ящик и отодвинув бумаги, Байльдшмидт с ужасом смотрел на два дневника, со страниц которых торчали различные стикеры и закладки. Взяв свой и пролистав его, громко сглотнул. Да, несомненно это был его дневник. — Положи на место, это не твой, — раздался голос с другого конца кабинета, заставив Гилберта подскочить на месте — Я знаю, о чем ты думаешь — спокойно проговорила русская— Он из другого измерения, а что это значит, я позже покажу тебе и Людвигу, — указала на немца, который только что вошел и Аня резко сняла с него ошейник, заставив его побледнеть и впасть в панику — Вы оба всё узнаете позже, будьте мне верны и выживите, — прошла к столу, забрав дневник из рук своего анклава, пряча в дальний ящик — Но это только между нами тремя, — властно улыбнулась.