Признаться не тому

Лёха стоял в коридоре возле аудитории, что почти всегда пустовала. Во все дни, кроме вторника. Из приоткрытой двери едва слышно доносились звуки гитары. По-зимнему холодное солнце выглядывало из-за верхнего края окна и било прямо в глаз. Лёха стоически терпел. Щурился, но не отходил — и так ничего не слышно, но подойти ближе — означало проскользнуть в аудиторию тенью. Лёхе категорически не хотелось выдавать своё присутствие. В конце концов Лёха сдался и, на свой страх и риск, прикрыл глаза. Тяжёлые веки сомкнулись, будто на магнитах, теперь солнце ласково грело щёки сквозь пыльные стёкла. Улавливать звуки с закрытыми глазами оказалось проще. Лёха замер. Пригретый и расслабленный, он чувствовал, как постепенно терял контроль над телом, растворялся в холодной стене коридора, проникая внутрь аудитории аморфным облаком. Он буквально кожей чувствовал малейшее дрожание ресниц игравшего, бой по струнам скользнул по щеке лёгким ветерком. Дребезжание струны полосовало воздух, оставляя в нём полосы вакуума. В исполнении Ромы Лёха слышал эту песню не в первый раз. Он застал её ещё небрежным наброском, когда вот так же, подперев ногой стену, в порыве ностальгии решил подслушать Ромину игру. Всё началось со студосени. И дёрнул же чёрт Лёху согласиться на уговоры одногруппников и выступить со своей песней. Ещё неделю назад из-за болезни у него пропал голос, прорепетировать песню толком не получалось, а играл на гитаре Лёха, откровенно говоря, слабо. Во время выступления связки никак не хотели расслабляться. Горло сдавливало от досады, что он не мог вытянуть собственную песню. Лёха старался не думать о том, что со стороны выглядел, как скулящий щенок: жалко. Зрители не вслушивались в текст, и уж тем более их не волновали мелодичные музыкальные ходы. Они, как и Лёха, молились, чтобы он не умер, задохнувшись, и вздохнули с облегчением, когда пребывавший в добром здравии Лёха поклонился и исчез за кулисами. — Красава, — похлопал его по плёчу Рома, когда тот зашёл в гримёрную. Лёха бросил на одногруппника измученный взгляд и выдавил такую же измученную улыбку. В правом ухе до сих пор звенело после того, как во время аплодисментов стоящий за кулисами Рома пронзительно в него свистнул. — Да куда там, — буркнул Лёха, укладывая гитару в чехол. — Я не смог вытянуть собственную песню. Это нормально? — Забей, — Рома сидел на узком продолговатом столике спиной к зеркалам, опершись на выставленные назад руки и закинув ногу на ногу. — Лидку, вон, твоя песня так растрогала, что она даже расплакалась. — Не удивительно, зрелище было весьма жалким, — усмехнулся Лёха. — Лёх, переставай себя жалеть. Её действительно тронула твоя песня. Нам с Саньком она сказала, что ты ей о друзьях напомнил. Учебный год только начался, а она уже по дому скучает, — Рома сокрушённо покачал головой. Да уж куда тебе, городскому, понять, тоскливо подумал Лёха, которому после концерта возвращаться в ненавистное общежитие. — Я знаю, почему ты бесишься, — Рома внимательно следил за Лёхой, пытаясь понять, что тот чувствует, чтобы ненароком не задеть. — Ты вложил в эту песню кучу времени и сил. Душу. Ты любишь это. И единственное, что тебя сдерживает, — ебанная неспособность выразить это в полной мере. Я сам когда-то был таким. Лёха недоверчиво прищурился. И это говорил человек, который, казалось, родился уже с гитарой в руках, и первое, что услышала его мать вместо младенческих криков, было «Хоп-хэй, ла-ла-лэй» в гитарной версии. Человек, который почти в совершенстве, как считал Лёха, владел фингерстайлом. Человек, к ногам которого, стоит тому только захотеть, падёт вся женская половина потока. До неприличия красивый брюнет с бирюзовыми глазами. Роме ещё только предстояло выступать, и Лёха подумал, что тот наверняка волнуется, но вместо того, чтобы успокоиться самому, успокаивал сейчас Лёху. В груди неприятно защекотало, глаза стыдливо мазнули по полу. — Я понимаю тебя, — продолжал Рома. — Я подумал, может, ты захочешь научиться играть на гитаре… Я могу научить. Вытянутый и нескладный, Лёха уставился на Рому круглыми карими глазами. На светлом лице они выглядели как две пришитые почти чёрные пуговицы. Если он в меня верит, то я должен постараться, подумал Лёха и с улыбкой принял предложение. На следующий день Рома уже раздобыл ключи от пустующей аудитории и их музыкальные встречи начались незамедлительно. Рома показал себя очень внимательным и терпеливым учителем. И Лёха был бесконечно благодарен ему за это. И плата была вполне себе приемлемой. Всё, что требовалось от Лёхи, это терпеть на себе испепеляющие взгляды Санька. Даже если это было братской ревностью, Лёха искренне бы не хотел становиться её причиной. Тем временем их с Ромой встречи становились чаще и дольше. Они играли вместе и по очереди, подбирали вторые партии, сочиняли новые песни. Лёха не осознавал, что с нетерпением ждал момента, когда же наконец щёлкнет дверной замок в заветную аудиторию и он останется наедине с замечательным человеком, с которым он чувствовал себя чем-то большим, чем он есть. Почти всемогущим. Не осознавал, пока это не переросло в зависимость. Лёха с ужасом ловил себя на мысли, что отвлекался на длинные Ромины ресницы, когда тот опускал глаза, следя за замысловатым гитарным перебором. Откровенно залипал на тонкие с голубыми дорожками вен руки. С открытым ртом смотрел на тонкие приоткрытые губы, фарфоровые щёки. А при взгляде бирюзовых глаз так вообще: язык отказывал и земля уходила из-под ног. Лёхе не нравилось ощущать себя зависимым. Казалось нездоровым думать о Роме не как о друге, хотеть касаться. Хотеть до дрожи. Каждый день перед сном он старался всё это хорошенько обдумать и уже что-то предпринять. Но все эти попытки заканчивалось одинаково. Он стыдливо закрывал руками огромные от испуга глаза, понимая, что влюбился. Единственным правильным решением было прекратить эти никчёмные уроки гитары, не дожидаясь, пока Рома сделает это первым. На следующий день, когда Рома подошёл к нему, чтобы вместе пойти в их аудиторию, Лёха не сдвинулся с места. На вопросительный взгляд, Лёха лишь стиснул зубы, набираясь храбрости сказать то, что должен был сказать. Он поблагодарил Рому, но прозвучало так, будто Лёха выдвигал Роме претензии. Хотелось удавиться. Не для того Лёха храбрился, чтобы сейчас стоять и со страху наезжать на ничего непонимающего Рому. Но остановиться уже не мог. Ему было действительно страшно от того, что он испытывал к Роме. Было страшно потерять Рому, если тот узнает об этих чувствах. — Лёха, я понял. Ну… типа к чёрту уроки, — запинаясь, сказал Рома. — Но мы ведь можем просто так тусить вместе.  — Не можем. Как ужаленный, Лёха кинулся прочь, задев Рому плечом. На этом пары для Лёхи в тот день закончились. Если Лёха полагал, что прекратив общение с Ромой, он избавится от своих неправильных чувств, то он глубоко заблуждался. И вскоре сам это понял. Лёхе хотелось открывать перед Ромой двери, приносить ему вкусняшки из столовой, но вместо этого он залетал, в аудиторию вперёд Ромы, чуть ли не сбивая того с ног, и старался опередить его в столовой, чтобы тому не досталась последняя его любимая куриная котлета. Лёха готов был ломать ногти до крови, рвать на себе волосы, землю жрать, но сопротивляться этому навязчивому желанию потакать Роме во всём. Его пугал этот ничем необъяснимый магнетизм. В лекционках Лёха буравил взглядом Ромкин затылок, и сердце ухало вниз от мысли, что этому самому человеку Лёха с неудержимой готовностью вручил бы своё сердце. Да что там?!. Всего себя целиком! Но как всегда, его романтические настроения прерывал ядовито-насмешливый взгляд Санька. Теперь Лёха прекрасно понимал его чувства и с радостью отвечал тому полным ненависти и неприкрытой зависти взглядом. Лёха боялся, что будет видеть в Саньке Рому, но спасибо Саньку за его омерзительный характер и презрительную ухмылку, которые делали его совершенно непохожим на брата. Санька вообще все парни с потока ненавидели за то, что тот флиртовал со всеми девчонками подряд. И особую ненависть испытывали те из парней, которым Санёк также не стеснялся строить глазки, понимая, что эти скромняги ему ничегошеньки не сделают. А Рома всё также продолжал ходить в заброшенную аудиторию. Лёхе стало любопытно, чего достиг Рома с тех пор, как с Лёхой стряслась эта злосчастная метаморфоза. Один раз подслушал, другой… Вычислил, что вторник — день X, и обозначил пятачок под высокой белой дверью местом еженедельного паломничества. В реальность Лёху вернул чей-то наигранный кашель. Нехотя разлепляя сонные глаза, Лёха уже знал, кого увидит. — Ты чё тут забыл? В расстёгнутой куртке и рюкзаком на плече Санёк стоял напротив Лёхи, с отвращением задрав верхнюю губу. В руках он держал куртку брата. Лёха молча приблизился к Саньку, улыбнулся и, достав из кармана джинсов мобильный, продемонстрировал его парню. — Интернет здесь хорошо ловит, — и, не дождавшись ответа, неторопливо побрёл в сторону лестницы.

***

На улице стоял собачий холод. Лёха притулился за углом универа, остервенело щёлкая зажигалкой. В замерзших пальцах она была абсолютно неуправляемой. Но вот та наконец поддалась и Лёха жадно затянулся. Его не волновало, что Санёк уже наверняка рассказал Роме, что видел его, Лёху, подслушивающего за дверью. С каждым затягом становилось всё более безразлично. Выдохнув горький дым, Лёха усмехнулся: представил, как несётся в горящем поезде и беззаботно машет ремонтникам на аварийном мосту. Когда уже всё это закончится? Из-за угла показалась фигура. Преподы здесь не появлялись, так что Лёха прислонился к кирпичной стене, потеснившись на узкой бетонной дорожке. Повернув голову, обнаружил стоящего в паре метров от него Рому. Лёха удивился собственному спокойствию. Он не торопясь продолжал курить, с замиранием глядя в ярко-бирюзовые глаза. Хоть секунду… Ещё одну. Помолчи. Дай насмотреться. Лёха был нейтрализован, препарирован, разложен на радужный спектр под этим возбуждающе внимательным взглядом, иначе давно бы уже надавал Роме по щам, что тот без шапки и в расстёгнутой куртке. — И как давно ты куришь? — А твоё какое дело? — безразлично бросил Лёха. Рома хотел сказать что-то, но прикусил губу. — Никакого, — пожав плечами, он развернулся и бросил в пустоту: — Вообще плевать. Лёха проводил парня взглядом, пока тот не скрылся за углом. Смачно потушив окурок о выбеленную стену, Лёха выбросил его на припорошенный первым снегом газон. Парня трясло от холода и обиды. Сжав зубы, он со всей силы ударил кулаком в стену. Сдерживая крик и слёзы, он бил всё сильнее и сильнее. Ещё и ещё. Смотрел, как из множества точек стремительно росло одно большое кровавое пятно. Красное на белом.