Королевство на краю моря

А. Она его ударила. Его в жизни никто не бил. Только позже — Панси, а на седьмом курсе — безликая девчонка. Но лучше всего он запомнил Грейнджер: от выражения лица до хлопка ладони. Они всегда проявляли друг к другу агрессию. На физическом уровне или чтобы уколоть словами, задеть, обидеть. — ...других, потому что гораздо лучше них, да? Лучше, выше, достойнее... — Завидуешь? — прошипел Драко, звонко хлопнув ее по руке, но Грейнджер снова ее подняла, ткнув пальцем ему в грудь. — ...отвратительнейший человек, которого мне приходилось терпе... — Потому что терпения у тебя — капля! Ты слепо... — ...в твоей раздутой голове! Может, тебя и воспитывали, как будто ты какой-то особенный и важный... — ...никак не успокоишься, пока не докажешь, что чего-то стоишь без прошлого, без Гарри Поттера и Рона... — Ты представления не имеешь, о чем говоришь! И это я что-то доказываю? — Грейнджер холодно и притворно рассмеялась. — Ты... — Да! Тебя всего-то знают как «ту маглорож...», — Драко замолк под фонтаном ее слов. — Не перечисляй, что я сделал, без тебя знаю! — Ага, помню, в суде все прегрешения зачитали... — Как только ты их расслышала за бесконечными пересказами вашего похода и... — Не умаляй того, через что мы прошли! Ты... — Тогда не умаляй того, через что прошел я! — Ты заслужил! — А у тебя был выбор! Они стояли, тяжело дыша и испепеляя друг друга взглядами. Драко отбил ее руку, противясь желанию потереть горящую щеку. Грейнджер подушечкой большого пальца потерла указательный и с дрожью вдохнула. Впервые затронув эту тему в споре, они орали друг на друга, пока не охрипли. Тогда он схватил ее за руку... нет, за запястье. Схватил за запястье, когда она только ткнула его в плечо, и сжал так сильно, что ее лицо исказилось от боли, и Грейнджер пнула его в колено. — Я не могу сама себе набрать воды, Малфой. Ты об этом позаботился. Я не собираюсь получать назначенную порцию в неделю, следить, чтобы вода не кончалась раньше, и разбираться сама, если кончится. Я не животное, что бы ты ни думал... — Не начинай, — твердо, уверенно, требовательно. Этот спор у них тоже был. Грейнджер фыркнула: — Я не понимаю, почему ты ходишь к колодцу, а не просто взмахнешь палочкой. Боишься, я отберу? — Я не боюсь тебя, Грейнджер. — Так почему не... Драко отвернулся, устав избегать ответа. Бессмысленно, раздражающе, безрезультатно. — Прекрати разбазаривать воду. Я не домовик. Да ты к эльфам относишься лучше, чем... — Они хотя бы заслуживают уважения, — с жаром возразила она, и Драко обернулся. — Только из-за... — О да, Малфой. Расскажи, за что тебя уважать, ты же запер меня в доме. Пожалуйста. Просвети. Обойдись только без угроз, меня от них уже тошнит. Хмурясь, он сделал к ней три шага. — Если ты... — Ты похож на розовую змею. Драко некоторое время стоял с открытым ртом, затем, клацнув зубами, захлопнул, пялясь на Грейнджер, будто ей сорвало крышу. — Что? — Да! Как розовая змея. Скользишь в траве, скользкий, мерзкий — не прикидывайся оскорбленным, это правда, сам знаешь — и подлый. Твое присутствие едва терпят и чаще разбегаются, едва завидев. Змеи жуткие, злые, постоянно шипят и... — Почему я розовый? — этот вопрос был не в пример важнее. Грейнджер фыркнула: — Потому что люди видят змею-симп... змею-альбиноса и вопреки здравому смыслу разглядывают... Что? — ...Ты назвала меня змеей-симпатягой? — Нет. Девчонки — не я, а которые не дружат с головой — сказали бы, что розовые змеи хорошенькие... — Хорошенькие? — И вот когда видят розовую змею, то отвлекаются на ее цвет, на то, что она отличается от остальных. И забывают на секунду, что змея остается змеей. Драко рассматривал Грейнджер, задумчиво водя языком по кромке зубов. — То есть ты назвала меня хорошенькой розовой змеей? Ее румянец налился краснотой, перебрался со щек на шею, и она повернулась к нему спиной. Взвившись, сбежала, бормоча что-то о змеях и сравнениях получше. Четырнадцать Он не запомнил, что было до, а что после: воспоминание вставало перед глазами фотографией. Компания друзей, промокших до нитки, по щиколотку в грязи — они тогда возвращались в поместье, кто в купальниках, кто в плавках. С Крэбба те в который раз спали, отчего Милисента закричала. Панси наконец-то прекратила пересказывать сплетни из Хогвартса и огляделась с досадой на изящном личике. Гойл прикрыл глаза, Тео оперся локтем на плечо Драко, а по округе разнесся редкий смех Блейза. Из всех воспоминаний детства это было любимым. Что бы он ни делал, ничто не могло сравниться с ощущением дружеской поддержки, радости, свободы и бессмертия, которые сопровождали то лето. Ничто. Тот момент — уникален. Драко устроился в самом темном углу кабинета: между стеной и стеллажом с зельями. Из-за света голова ныла сильнее, а на занавески Драко не тратился. Он потер виски, прогоняя боль, и глубоко вздохнул, пережидая вспышку. У него был список заклинаний, которые могли помочь вытащить воспоминания о той ночи, раз у самого не получалось. Драко надеялся прояснить ситуацию, отыскать события, что послужили всему причиной. Держа в руках флакон, он не представлял, что там увидит. При процедуре в памяти ничего не всплыло — только добавилось боли. Он чуть не вырубился, добираясь до угла. Агония терзала так долго, что казалось, вовсе не стихнет. Разве что после прыжка со скалы. Любая попытка подумать оборачивалась чувством, что в мозг втыкают кинжалы, а перед глазами все плыло как в тумане. Драко не знал, сколько еще выдержит. Становилось лишь хуже, и он боялся, что от следующей попытки колдовать уже не оправится. И. Впервые в жизни Драко довелось дотронуться до девчачьей груди через месяц после тринадцатого дня рождения. К этому времени он уже не раз целовался — и только однажды это случилось не в игре на поцелуи, — но еще никогда не щупал девчонок. Первый раз вышел случайно. Тем летом они развлекались на озере, и Драко обхватил Милисенту. Потянул ее назад, ладонь прижалась к груди, и пришло осознание. Милисента только покраснела, а его захлестнуло то лихорадочное возбуждение, свойственное лишь детям на пороге половой зрелости. Тогда он случайно задел ее грудь раз двадцать. Помедлив пару секунд, Драко зашел на кухню и бросил перед холодильником пакеты с продуктами. Оглядел ящики и покупки, потом покосился на Грейнджер. Вид у нее был напряженный и стесненный, она как раз заправляла салат. Возможно, на кухне они столкнулись впервые. Драко отвел глаза, но взгляд тут же притянуло обратно — к отличию, замеченному вот только что. Она что... На ней не было лифчика. Он обратил внимание на другой, покатый, контур под тканью. Под ней прорисовывались соски, то ли от холода, что он с собой принес, то ли от чего-то другого. Взгляд по своей воле отмечал, блуждал, обшаривал. Он пожирал глазами Гермиону Грейнджер, и напряжение в них соответствовало напряжению внизу живота. Мысли, вызванные видом ее груди, тревожили, а перед глазами мелькали картинки, которые невозможно было остановить, но Драко прекратил пялиться, лишь заметив, что она поворачивает голову. Взгляд метнулся к ее лицу, проверяя, попался ли он, но Грейнджер отвернулась к салату. Драко никогда не одобрял мальчишеские отговорки, но они были заложены в парнях самой природой. Какой бы ни была женщина, если она без лифчика, у мужчины обязательно проснется фантазия. О форме, цвете, ощущении в ладонях и на губах. К груди у Драко было особое отношение. У Тео — к ногам, Крэбб западал на задницы, а МакМиллан был из фут-фетишистов. Но для Драко на первом месте стояла грудь, и сдержаться было невозможно. У него не было претензий ни к одной паре, что он встречал. А у Грейнджер... у Грейнджер была неплохая... — Я их стирала. Часто. — Рука, толкнувшая контейнер с какой-то едой обратно в холодильник, замерла, взгляд уперся в раздраженную Грейнджер. — У меня больше нет одежды. Поэтому все выцвело и... Она махнула рукой, и он, откашлявшись, развернулся к холодильнику. Твою мать. Драко вдруг пришел в себя и смирил мысли, пока те окончательно не вышли из-под контроля. Пока она не заметила его возбуждения и не захлебнулась негодованием. Естественная реакция, подумаешь. Какая разница, Грейнджер это или кто другой — и чем там еще он убеждал себя в прошлый раз... и второй, и десятый. Драко потянулся к пакету, и в поле зрения попали верхние пуговицы ее рубашки. Он отшатнулся и врезался в холодильник, чуть не свалившись на задницу. Поспешно отступил на три шага, хотя ее рука схватила его за рубашку еще на первом, и Драко пришлось зацепиться за верх холодильника, лишь бы удержаться на ногах. — Дерьмо, — ругнулся он на выдохе, выпрямляясь из неестественной позы. Он только что вел себя как тупица-второгодка, впервые узнавший, что у девчонки есть чему подпрыгивать. — Прости, я просто... — Грейнджер разжала пальцы и взмахнула бутылкой с соусом. Щеки у нее покраснели, а взгляд был немного дикий. В горле что-то клокотнуло, и Драко забрал у нее заправку, а Грейнджер смущенно стянула ворот. — Не страшно, — он отвернулся, злясь на себя; за спиной по столу проскрежетала плошка. — Я рада, что ты вернул вилки. Драко с недоумением обернулся. А он-то все гадал, откуда в комнате взялись вилки, но решил, что просто забыл донести их на кухню. — Я не собираюсь на тебя бросаться. Покосившись на ящик, Драко выгнул бровь и вновь посмотрел ей в глаза: — А хотела бы? — Нет. То есть... ладно, после того раза — нет. Что? Дыхание участилось. Вчера он забыл, где оставил топор, какого цвета была его комната в поместье, сколько здесь уже торчит Грейнджер. Все эти мелочи, что выпадали из памяти, Драко списывал на головные боли, стресс. Она на него напала? С вилкой? Почему... Ни проблеска... — Тот раз? — Да, и не так уж... Драко настиг ее в два шага, и Грейнджер отступила. Склонила голову набок, разглядывая его с удивлением, а он без сопротивления выдернул вилку. Со звоном собрал в кулак остальные из ящика, не прекращая буравить ее взглядом. Грейнджер выглядела совершенно озадаченной, Драко обошел ее, унося вилки. Он не помнил. Она бы врать не стала — какой в том смысл? На него напали, угрожая вилкой, а он не помнил. Паника и гнев захлестнули так, что закружилась голова. — Ты же их вернул! — Передумал, — отрезал он. А. Мальчишками они таскали у отцов сигары и прятались в комнатах или в дальних углах владений. Курили, кашляли, выпускали кольца и травили байки о приключениях и женщинах. Чувствовали себя, как отцы, такими взрослыми. В последние дни августа, отмечая конец лета, они набрались бренди и виски. Драко вовсю облапал Милисенту, выставил себя дураком и обблевался как никогда в жизни. Утром его, в одних лишь трусах, на клумбе лилий, разбудил домовик. Драко едва ли помнил половину ночи, но ухмылялся вплоть до того, пока не увидел рядом Блейза: такого же раздетого. Когда бы та ночь ни всплывала в разговорах, они притворялись, что проснулись по разные стороны клумбы. У Драко начались провалы в памяти. Поначалу это было незаметно. Смутные воспоминания, бывшие яркими еще год назад, — обычное дело. Он забыл, где оставил ключи от дома, но в тот момент и так было о чем подумать. Потом забыл, где лежат дрова, перепутал поворот в ванную, не смог вспомнить цвет постельного белья и вкус бананов. Именно последнее его встряхнуло. Вкус бананов. То, что он всю жизнь ел в той или иной форме, а теперь просто забыл. По супермаркету Драко пролетел едва не сшибая маглов, которые провожали его подозрительными, недоверчивыми взглядами, но он не обращал внимания. Чудом сумел сбавить темп и не перейти на бег. А теперь вот Грейнджер. Напала, а он не помнил ни малейшей детали. Понятия не имел, ни что случилось, ни почему. Не знал, чем еще ответил, кроме как забрал вилки, а потом обнаружил их в комнате. Не знал, почему начал забывать, но это точно имело отношение к головным болям. Или... или к проклятию от человека, которого он убил. Может быть, в том и дело. Может быть, мужчина его проклял — и Драко его убил. Нет, понадобилась бы причина серьезнее... Может быть, он вовсе не собирался. Случайность. Помедлив, Драко все-таки вытянул из раскалывающейся головы воспоминание о пробуждении с Блейзом, до онемевших пальцев цепляясь за угол стола. Следующее воспоминание, еще и еще, наполняли всевозможные пузырьки и склянки. Он не знал, в чем дело: в воспоминаниях или в работе мозга — но нужно вытащить их из головы. Спасти, пока окончательно не потерялись. Запомнить все, всю жизнь, заключенную в стекло. С. Его превратили в хорька. До сих пор при воспоминании об этом жгло уши и вперемешку со стыдом разгоралась злость. Только позже, в окружении потешающихся масок, он пережил схожее унижение. Тогда он думал, что умрет. В теле, сжатом и искривленном, при каждом ударе об землю вспыхивала боль, и он выгибался, лишь бы не сломать шею. Абсолютное отсутствие контроля. А потом все кончилось, и он остался валяться на земле голым и в синяках, а вокруг звенел смех. Драко угрожал отцом. Отец, отец. Потому что только тот, один во всем мире, мог его защитить, сберечь... Твою мать. Им завладела беспомощность. Все ускользало от понимания. Понятия были слишком сложными, глубокими, а его сознание плавало на поверхности. Пришлось целенаправленно думать, как сделать шаг, пошевелить пальцами, а кости в любой момент словно готовы были растечься желе. Видимо, он переборщил. Слишком много заклинаний использовал, слишком много воспоминаний разместил по склянкам. Драко перестарался — и теперь чувствовал себя дерьмовее некуда. Будто вселился в новое тело с недоразвитым мозгом. Из-за паники его всего трясло и он не мог надышаться. Откуда-то донесся стук, Драко вскинул голову и, прислушиваясь, развернулся к дому: в окне своей спальни маячила Грейнджер. Махала рукой «быстрее», а потом совершала движение, будто что-то дергает. Вниз, вниз, вода. Точно, вода. Нужно принести воду, чтобы Грейнджер уже заткнулась. Воду. О. В тот семестр имя Гарри Поттера непонятным образом вылетело из Кубка Огня. Драко был уверен: гаденыш обошел защиту, чтобы в очередной раз показать, что он круче всех. А еще Драко надеялся, что Поттер убьется. Что на этот раз не станет героем и все разглядят в нем придурка. Прошло больше года перед тем, как Драко добрался до истины. Перед тем, как пришел к понимаю, какие высоты приходится покорять героям, какую бы сторону те ни выбрали, и как это геройство сжигает изнутри. Поглощая все. Она сказала «Волдеморт». И все. Грейнджер сказала «Волдеморт», и в ту же секунду, как ее язык вывел последний звук, мир Драко взорвался. За пару минут, что показались часом, он добрался до комнаты, ее комнаты, и заперся. Если Грейнджер что-то и сказала или сделала, он не услышал. Осталось лишь море образов, что накрывали с головой и, поймав в поток, утягивали вниз, вниз, вниз. Словно сам Волдеморт восстал и проклял его. Боль оглушала, и за горящими веками проступали лишь воспоминания. Они наскакивали друг на друга, смешивались, ударяли по вискам. Лето, шестой курс, ночь на башне, другое лето, седьмой курс, Битва за Хогвартс. Каждая ошибка, каждый провал, каждый вынужденный шаг затмевали другие мысли и воспоминания. Заполоняли его самого, и Драко переживал те годы заново, и кровьсмехВолдемортаГрязно кровкиГрязнокровкиплачутДамблдорраскручивающийсятрупПоттерраздутыйГрейнджеркричитСнейптрупыдергаютсяподегопалочкой. Драко втянул воздух — грудь раздирал стон. Крэббкрикипламякрасноегорячеекрасноеглазанасилиедракарукипросьбамольбапожалуйста. Он сложился, свернулся клубком, вцепился в голову. Теланаземле кровьботинкикровькраснаястукпополуДамблдорнафонетемногонебаХогвартсгоритдрожатрукиломаютсякостивнезапнаятишина. Пятнадцать Той ночью, не прошло и месяца со дня пятнадцатого дня рождения, произошли два события, которые потрясли Драко. Первое приблизило к пониманию смерти, ведь он смутно знал неподвижно лежащего парня и видел, как убивается его отец. Второе приблизило Драко к собственной смерти и навсегда изменило направление его жизни и личность. Седрик Диггори умер, а Лорд Волдеморт вернулся. Драко услышал громкий вздох и тут же все понял. Иногда просто выходит, что ты человек из той категории, у кого мысли о том, что хуже уже не будет, означают совершенно обратное – и ты это знаешь. Знаешь от и до, потому что пережил каждую секунду. Но этот день не заканчивался остывшим ужином, когда тебе уже все равно и ты сверлишь взглядом курицу, но все же ешь. Нет, этот день был из тех, что заканчиваются катастрофой. Из тех, что заканчиваются в мгновения перед сном, когда ты думаешь: «Еще минутка, и жизнь наладится», но свеча опрокидывается и поджигает тебе постель. Этот день был именно таким. Драко замер, занеся ногу над ступенькой, а потом тихо опустил на деревянную поверхность. Он опирался на перила, чтобы не свалиться, и скорее тащился, чем поднимался из-за слабости и истощения. Но в крови вскипел адреналин, Драко выпрямился, вцепившись в поручень: головокружение прошло, и мысли прояснились. На второй план отошло все: от собственного дыхания до выматывающей боли в голове и намерения добраться до зелья. Значение имели лишь звуки, что донесутся от Грейнджер. Послышался щелчок, и Драко медленно выдохнул. Один, два, тр-четыре удара сердца, и пол под ее ногой скрипнул. Второй раз — и адреналин в крови подскочил, а Драко бросился вверх по лестнице. Он не знал, когда она побежала, но Грейнджер уже была у дверей, когда он пересек маскировку, ощутив лишь покалывание магии вместо разряда. Влетев плечом в стену, Драко побежал дальше; сердце подскочило до горла, перекрывая воздух. Оно бешено стучало о ребра, пульсом отдаваясь в висках. Она не могла с ним так поступить. Не сейчас. Не тогда, когда голова была забита всем этим дерьмом, и прошлым, и тем, что он наделал. Не тогда, когда он во всем сомневался и не отвечал за себя. Не сейчас, не сейчас, сразу после приступа, что устроила ему голова. Чуть не проскользив мимо, Драко затормозил перед дверью и вытащил палочку. Грейнджер бежала, за спиной болтались кудряшки, и он послал заклинание. — Остолбеней! Луч красного цвета словно вспыхнул внутри него самого, ослепил и ударил точно в мозг. Колени подогнулись, но Драко устоял, схватившись за косяк. Пять, шесть, семь вздохов, и он распахнул глаза, пытаясь посмотреть на комнату глазами Грейнджер. На солнце искрились разноцветные флаконы с зельями, от них разбегались дрожащие лучи, радугой вспыхивая на склянках с воспоминаниями. Сотни и сотни склянок, где за стенками молочным туманом мерцала память. В углу стоял заваленный бумагами и ручками стол, тут и там попадались раскрытые книги. Стену напротив подпирал книжный шкаф, с полок которого половина фолиантов перекочевала на пол. На столе — котел, у стены — Омут памяти. Грейнджер слишком умная. Ей хватит мозгов сложить два и два. Она узнает. Драко теперь видел ее лицо и обвиняющий взгляд. Такой же, каким она одарила его в том зале в поместье. Такой же, каким смотрела в Выручай-комнате. Драко не мог его вынести. Не мог справиться с этим в голове, снова, сразу после прошлой ночи. После всего, что она заставила прочувствовать, после всех лет. Эта дрянная память... зациклилась. Кровь, глаза, падение. Смерть — из-за него. От его палочки, каким-то образом. Он был преступником. Убийцей. А Грейнджер ворвалась в комнату, его комнату — и все равно что бесцеремонно влезла в голову. Ворвалась, словно имела на это право, словно он не был убийцей. Словно он не убил бы ее. Значит, Драко ей покажет. Покажет, на что способен, покажет, почему не следовало так смотреть на него ни в том зале, ни в Хогвартсе, ни когда она превосходила его на уроках, а Поттер — ловил снитч. Он ей покажет. И себе — тоже. Вот кто ты, вот на что способен, что натворил. Он докажет правду и просто поддастся. Поддастся засевшему в голове, в сердце сумасшествию, сотрясающему его до основания. Потому что устал. Драко никогда не был сильным — и не станет. Он ошибался, постоянно ошибался, стоило с самого начала смириться и не париться. Радоваться, пока оставался в здравом рассудке. Драко решительно двинулся к Грейнджер и остановился, задев носками ботинок край ее рубашки. Она уже казалась мертвой: лицо застыло маской удивления, волосы разметались по немигающим глазам. Как у мужчины в переулке. Раз и навсегда остекленевшие, открытые, глядящие точно на него. Ничего сложного. Он вынесет ее из оскверненной комнаты и сделает это. Грейнджер ведь уже мертва, какая разница. Ему уже приходилось так поступать: легко и просто. — Охерительно просто, — пробормотал Драко надломившимся голосом. Грейнджер стоило лишь зашипеть, и он бы разлетелся вдребезги. Казалось, кто-то в Англии дернул его за руку, и Драко унесло сквозь расстояние, подальше от собственного разума. С колотящимся сердцем он склонился и подхватил ее под спину. Другой рукой — под застывшие согнутые колени, и, пошатнувшись, поднялся, приноравливаясь к ноше. Пробормотал под нос какую-то бессмыслицу. Он и сам не был уверен, выдох ли это или еще какой-то звук. Драко вынес Грейнджер из комнаты. Спускаясь по лестнице, сжал ее крепче. Вверх, вниз, вверх, вниз. Донес до ее же комнаты, до места, где из-за нее его настигла агония мыслей и воспоминаний. Приседая, Драко намеревался аккуратно уложить ее на пол — от усилий сотрясались плечи, было трудно устоять, – но вспомнил, ради чего все это. Ради убийства. Он собирался ее убить. Драко отдернул руки и повалился назад, а голова Грейнджер ударилась об пол. Считаные секунды в комнате слышалось лишь дыхание; к горлу поднялась желчь, желудок скрутило — Драко боролся с тошнотой. Глядя на ее рот, он прислушался к дыханию и боковым зрением уловил белое пятно у ее головы. Потянулся за ним, смотря ей в глаза, гадая, видит ли Грейнджер его руку. Притягивают ли внимание поблекшие линии Темной метки так же, как та, что освещала небо. Так же, как в ночь на башне, при Битве за Хогвартс, на виду у кричащих маглов. Жжет ли так же, как жгла, когда их призывали, когда Драко заставляли выполнять обязанности. Корчащиеся тела и крики, от которых в груди что-то трещит. Она должна видеть то же самое. Предупреждение, сигнал, изображение смерти. Вот кто я, вот что натворил, вот что совершаю. Он обмотал вокруг руки одеяло и опустил голову, широко раскрытыми глазами встречаясь с карими, мокрыми от слез, задевая челкой ее лоб. Рука дрожала, все внутри кричало отойти, но Драко не мог. Он увидит, как гаснет этот свет. Точно так же, как наблюдал за тем мужчиной и, как сейчас, ничего не чувствовал. Ничего, потому что он убийца, Пожиратель смерти, Малфой. Он покажет ей, покажет емуемуемуиему. Драко зажал ей рот, сдавив губы. Горло Грейнджер конвульсивно дернулось, и она втянула воздух через нос прямо перед тем, как одеяло, сплющив, накрыло и его. Он перекрыл ей кислород. Перекрыл ей кислород, перекрылкислородонаумретонееубьет. Убьет, как убил мужчину, ведь он был на это способен. И убить будет просто. Легко, все равно что дышать или ругаться. Легко, как начало головной боли, как взмах палочки, как волнение моря. Моря, что стянуло их вместе, топило и бросало на скалы. Из уголков глаз Грейнджер выкатились слезинки, и только тогда Драко понял, что и сам чуть не плачет. Осознание этого ударило под дых, и не задержи он уже дыхание, оно бы замерло. Драко не дышал с мгновения, как зажал ей рот, ждал, когда в глазах потемнеет, когда проснется потребность вдохнуть. Но ей бы он сопротивлялся так же, как необходимости отпрянуть. Погружался бы во мрак, пока не пропала последняя искра света. Он должен; такова его роль. Грейнджер должна это понимать. Она долж... О чем она думала? Хотела ли... Драко тряхнул головой. Не она, а вещь, вещь, ничто, это. Животное. С когтямизубамиострымичелюстями. Драко тяжело сглотнул, помотал головой и свободной рукой накрыл ей глаза. Спрятал направленный на него взгляд, и непонятное ощущение, перехватившее горло, заставило его против воли глотнуть воздуха. Секунда, три, и его одолел кашель, а лицо стало мокрым. Грейнджер лежала без движения: не могла отбиваться, будто уже умерла — разобраться с ней должно было быть просто. Просто, как той памятной ночью, как во время войны, как во все упущенные мгновения, мелькнувшие перед глазами прошлой ночью. — Охерительно просто, — прошептал Драко. — Должно быть... Пожалуйста. Он сошел с ума. Рехнулся. Пока он наблюдал, как подкатывает и отступает море, то же самое происходило и с его здравомыслием. Оно билось о скалы, поднималось брызгами и отступало куда-то еще. Грейнджер была права. Грейнджер. Грейнджер, Грейнджер — слезы Гермионы заливали ему ладонь. Драко отдернул замотанную в одеяло ладонь так, что хрустнуло запястье. Сердце споткнулось, остановилось до той секунды, пока Грейнджер не вздохнула. Она захлебывалась воздухом и не могла надышаться, и Драко дышал вместе с ней, борясь за жизнь и за разум. Мысли наскакивали друг на друга, и нельзя было ухватиться за одну, а внутренности дрожали. Дрожали — дребезжали — и кости, заключенные в клетку из плоти. Боже-мой-боже-мой. Внутри все набухало, разрывая его на части. Вот оно. Именно это его и уничтожит. Нужно убраться от нее подальше. От того, что он наделал, что пытался сделать, от воспоминаний, прошлого, той ночи. Драко рванулся назад, со стуком врезался затылком в стену. В горле горело, он вдруг понял, что дышит учащенно, снова и снова втягивая воздух короткими порциями. — Блядь! Блядь, блядь, блядь! — закричал он и, подавившись, закашлялся. За закрытыми веками встало ее лицо с заплаканными глазами, и его чуть не вырвало. Пресытившись кислородом, тело дергалось вперед-назад, вперед-назад. Драко потерял всякую связь с настоящим. Съехал с катушек. Перед глазами беспорядочно проносились размытые образы. Он знал, что сбил кулаки о стену, что горло дерет от проклятий и оправданий, а в голове пульсируют отголоски чар, которые он вернул на место. Когда Драко расколдовал Гермиону, боль лишь усилилась. Он освободил ее, чтобы она не оставила нападение без ответа. Драко принял боль как физические отметины своего эмоционального расстройства, сосредоточившись на ней, покорившись, заслужив. Позволил Грейнджер орать, хоть гул в ушах все перекрывал, и не сопротивлялся, пока не очнулся, пока каждая клеточка тела не изнывала от боли. — Хватит, — рявкнул он, схватив ее за руки и с силой дернув вниз. Она грохнулась на задницу, попыталась вырваться и пнула его в колено. — Ты чуть меня не убил! — Я прекрасно знаю, что чуть не сделал! — Ты душил меня... — Ты набросилась на меня с вилкой... — Драко цеплялся за этот факт, разделял все на фрагменты и раскладывал в правильном порядке, дробил, чтобы хоть как-то разобраться. Грейнджер пыталась его убить, сама призналась. Она тоже рехнулась. Тоже знала, что такое отчаяние. Знала на каком-то уровне, ну пожалуйста. — Да не собиралась я ничего делать! — Он открыл рот, Грейнджер яростно замотала головой. — Только приставила к шее! Я... — К шее! — заорал он, найдя доказательство. — ...человек, который по-настоящему пытается убить другого! Я просто счастлива, что на мне ты выяснил, что не решишься — в который раз! Зачем это все? Ты бы и вправду убил меня, трус. Отвратительный мерзкий убийца! — Я не убил! — Не значит, что не старался! — Если бы старался, ты бы валялась мертвой! — Ручаюсь, что заткнуть мне рот и перекрыть кислород — это попытка... — она пнула его в ногу, — убить... — в ребра, — меня! Если... — Прекрати, мать твою! Ты пять минут выбивала из меня дерьмо, Грейнджер, хватит! — Пяти минут не хватит! Никогда и ничего не хва... — Двадцать секунд! Двадцать секунд, забудь... — Драко зарычал и, отпустив ее руку, схватил за ногу, за что тут же получил по лицу. Голова мотнулась, щеку обожгло. Грейнджер вперилась в него взглядом. В кровоточащие разбитые губы, в порез на щеке, в красные отметины от ее рук. Драко мотнул головой, оглядываясь на нее со злым прищуром, и увидел слезы в глазах. Чувство вины — худшее из всех. — Ты меня выпустишь, — с дрожью прошептала она. — Выпустишь из этого дома немедленно. Злость схлынула, пальцы сжались-разжались, держа ее запястья. — Я не могу. Пойми же, пойми, не могу. Грейнджер отдернула руки и с трудом поднялась. Он прислушался к эху ее шагов, к хлопку двери и, сотрясаясь всем телом, закрыл лицо руками. Вдох. Выдох. Вдох. А. Тем летом отец изменился. Стал сдержаннее, холоднее, напряженнее. Вечерами заставлял Драко штудировать книги по темной магии и рассказывал, какими возможностями обладал, когда у власти был Волдеморт. Убеждения отца окрепли и распалили неприязнь сына к грязнокровке, которая обгоняла его в оценках, и подростковую злобу к Гарри Поттеру. Встреча с Волдемортом запомнилась Драко тенью в темной комнате, вспышкой красных глаз и напутствием на большое будущее. Ты веришь, Драко? — спрашивал отец. Веришь в нашу семью и то, о чем я тебе рассказывал? В будущем тебя ждут великие дела. Ты станешь сильным волшебником и прославишься. Сможешь выбрать любую ведьму, слугу, часть мира. На вершине власти — в любой точке света. Ты хочешь этого? Кр-рак, кр-рак, кр-рак. Драко злился, и каждый удар выходил все сильнее. Мышцы на руках и плечах вздувались, сокращались, тянулись. Горели от напряжения, но он продолжал, дрожа от гнева и от натуги. Вверх, кр-рак, вверх, кр-рак, вверх. Уже не один день они с Грейнджер не разговаривали. Он не знал точно, сколько раз они ругались с той самой ночи, когда он... не справился. В хорошем смысле, убеждал себя Драко точно так же, как в прежнее время. В хорошем. В нем никогда не воспитывали умение видеть в провале положительные моменты, но после войны было чему поучиться. Возможно, он цеплялся за них, чтобы самому стало легче — такой подтекст угадывался в словах отца. И все же существовал шанс, что Драко поступал правильно. Что преуспей он, это отразилось бы на нем гораздо хуже. Быть может, Драко собственной непригодностью получил шанс на спасение. Недостатки характера подтолкнули его слишком близко к свету. Он не смог убить Грейнджер. Даже обезумев и оттого испугавшись, отринув здравый смысл, не смог. Даже при ее полной беззащитности. Дело могло быть в том, что она была знакомой и они выстроили... некие отношения во время работы в Министерстве. Своеобразный мост над прошлым, на котором теперь без возражений сходились. Но ему нужно было верить в нечто большее. Весь смысл крылся гораздо глубже: может ли он убить. Он не мог. Тогда какого, крак, черта, крак, он, крак, помнил, крак, что убил, крак, того мужчину? Крак, крак, крак. Грейнджер не прекращала беситься. Еще сильнее выходила из себя, когда Драко пытался оправдаться каким-то нападением с вилкой, которое она без конца поминала. «Это было ради свободы!» — прокричала она. «А если я — тоже ради свободы?» — спросил он, и Грейнджер примолкла, а потом сказала, что иногда он ее пугает. Было время, когда такое признание обрадовало бы, но теперь — проморозило. Он и сам себя пугал. Теперь Грейнджер смотрела на него с еще большим разочарованием. Не было у нее никакого права так смотреть. Драко гадал, что бы случилось, не остановись он, но голова от этих мыслей грозила взорваться, и он напоминал себе, что остановился, — и важным было именно это. Он не был убийцей. Не был. Просто нужно было выяснить, какого же фига случилось на той аллее, пока у него окончательно не помутился рассудок. Пока воспоминания не ускользнули, оставив после себя пустоту. Взгляд Грейнджер Драко чувствовал кожей. Он поднял голову: в окне спальни за заляпанным стеклом белело лицо Грейнджер, не оставляющее в покое ни дом, ни его жизнь. Он обливался потом, был босиком и без перчаток. На руках чувствовались волдыри. Волдыри и ссадины. Крак, крак, крак. С. На пятом курсе жизнь была прекрасна. Он стал старостой и членом Инспекционной дружины. Поттер, Грейнджер, Уизли и остальные отбывали наказания, а слизеринцы наконец-то стали лучшими учениками школы, где и были на своем месте. Драко отведал вкус власти; та была у него в крови — чистой, чистой крови. В спальне и кабинете он прикрепил к двери календарь. Вычеркивал дни, оставляя себе записки: 12: Грейнджер подпалила одеяло, чуть не сожгла дом, кричала притащить воды. 13: Грейнджер растратила всю воду. 14: Снова. 15: Купил Г одеяло, грязное, 16: Г сперла все ручки. Каждый забытый день отмечался звездочкой. Пока такой был лишь один, или же и здесь память подвела. В супермаркете Драко закупился склянками: лишь бы было где хранить воспоминания. И захватил кое-что для Грейнджер. Запись гласила, что он перед ней извинился. 9: Извинение. Решительно проигнорированное. А вот ее реакция неплохо припоминалась. Однако лучшее, что он мог сделать, это купить парочку вещей и заработать мигрень, создав портключ и уменьшив пакеты. Банные принадлежности с цветочными этикетками, маска для разглаживания волос, три расчески, зубная щетка, одежда. Пережил страшные мгновения перед полкой с предметами женской гигиены и три унизительных — в очереди. Они не виделись четыре дня, и Драко оставил покупки перед ее дверью. Остальное время уходило на сохранение воспоминаний. Он почти жил в кабинете, стараясь вспомнить все, и иногда засыпал в кресле. За двадцать два года накопилось множество событий. И множество стерлось под гнетом проклятия и времени. В его жизни было много хороших моментов, но до них трудно было докопаться — даже до того происшествия. С течением времени они потерялись, подсознание сочло их пустышками, неприметными вехами, какими бы важными они ни казались в то время. Как будто три четверти жизни упокоились в забвении, а Драко растратил ее впустую. Он старался умалить значение происходящего, но иногда грудь кольцами сжимал страх. Потеряв воспоминания, потеряет ли он свою личность? Или же опыт памяти перейдет в другую часть мозга, меняя индивидуальность? Ведь он не помнил, как учился ходить, но это знание стало само собой разумеющимся. Язык при разговоре не заплетался, и не приходилось думать, как говорят родители, как шевелят губами учителя. Драко не думал о технике полета, о воспоминаниях на метле — просто летал. А кроме того: что будет с его «я»? С его вспыльчивостью, проявляющейся на раз, если он забудет все, что ее вызывает? Если даже не будет знать о ней. Может, его «я» хранилось где-то еще, душа, неосязаемая, пряталась внутри. Может, оставалась надежда, что ему удастся за что-нибудь зацепиться, даже если другие способы подведут. Даже если не выйдет вернуть в сознание выдернутые воспоминания. Драко продолжал их доставать, вытаскивая отрезки жизни, чтобы никто их не украл. Продолжал превозмогать боль, что возникала из-за сосредоточенности, и с каждой выставленной на полку склянкой ощущал, как возвращает себе контроль. Он не проиграет окончательно: все в его руках. Проклятие не победит. Он не уступит. М. Отца арестовали и отправили в Азкабан. Злость, сожаление, печаль, страх — его кружил водоворот эмоций. Но больше всего впервые в жизни Драко чувствовал себя потерянным. Грейнджер замялась, заслышав его шаги. Почти что справилась с собой, продолжив идти, но Драко заметил и короткую паузу, и пальцы, дернувшиеся за отсутствующей палочкой, услышал вдох через зубы. Наверняка убеждала себя успокоиться, как делала в офисе, когда что-то оборачивалось проблемами. Или обманывалась тем, что это потревоживший кровлю порыв ветра, или он на улице наступил на ветку, или с дерева кто-то спрыгнул, — лишь бы вести себя непринужденно. Надолго ее никогда не хватало. Грейнджер была слишком пылкой, ей не всегда удавалось взять чувства под контроль, как бы она ни утверждала обратное. Винить ее за нервозность было сложно. Прошлое вторжение не закончилось для нее хорошо. Драко не решил пока, закончилось ли оно хорошо для него. Этот раз, впрочем, выходил другим: в спальне, помимо календаря, не было ничего говорящего. Он потянулся к двери, толкнул пальцами, и та отворилась, стукнув о стену. Грейнджер с напряженными плечами подобрала с пола три книги — почитать или защититься, как знать — и тут же развернулась навстречу. Ахнула и отпрыгнула, рассыпав книги. Отошла на шаг, прижав к груди руки, круглыми глазами глядя на Драко, чей взгляд не дрогнул. — Господи. Он посмотрел на нее недоверчиво: на театральщину не клюнет и не поверит, будто она сразу не заметила его присутствия. Только когда ее взгляд обшарил его лицо, до Драко дошло. Он не мылся два дня, одежда помялась, на голове было черт-те что, а щетина отрастала больше недели. Никто ни разу не заставал его в таком виде, и внезапно его одолели подростковое смущение и стыд. Кончики ушей покраснели, на скулах проступил румянец, и Драко пригладил волосы. Откашлялся, встретил ее взгляд и прикинулся, что выглядеть так — совершенно в порядке вещей, а если кто не согласен, то сам идиот. Грейнджер глянула на него неуверенно и наклонилась за книгами, неотрывно следя за его ногами. Драко приподнял бровь: Грейнджер слепо шарила по полу, но все-таки отвернулась найти последнюю книгу. — Я... — она кашлянула, выпрямилась, притиснула книги к груди. — Хотела позаимствовать парочку. Мне нечего делать. — Ладно. Больше сюда не заходи. Она пялилась на помятую одежду, будто видела впервые. И это человек, который тусовался с Уизли. — Тебя не было. Спросить не у кого. Завуалированный вопрос он пропустил мимо ушей и, шагнув внутрь, схватил ее за руку. Потянул Грейнджер вперед и за себя, та одарила его оскорбленным взглядом. Выдернула руку из слабой хватки и фыркнула. — Не распускай руки. — Не распускаю. — Распускаешь. — Грейнджер, вряд ли ты знаешь, как мужчины распускают руки, так что поверь мне... — Я бы доверилась бомбе замедленного действия, с ней и то безопаснее. И палочкой бы ее контролировала. Драко сдвинул брови. — Не все можно контролировать, как бы ни... — Я могу. Ты, очевидно, не в состоянии и с собой справиться, но я — могу. — Ты обманываешься. И постоянно считаешь себя лучше других. Она нахмурилась. — Неправда. — Правда. Спорим, пока ты читала мои отчеты, каждый раз прикидывала, как получше их переписать. Смотрела, как я колю дрова, и рассчитывала, как бы ударила точнее. Как лучше набрать воды, приготовить. Ты еще в Хогвартсе строчила десятки черновиков сочинений, и в отделе ничего не изменилось. — Вполне нормально переписывать бумаги, их же будут оценивать, тем более на работе, — возразила Грейнджер, крепче сжимая книги. — То есть все остальное ты не отрицаешь. — Признай, Малфой, еда у тебя через раз подгорает. Нужно просто засекать время. А для остального используй магию, выйдет в два раза быстрее, я же говорила. На лице Драко раздражение боролось с самодовольством. — Откуда ты вообще знаешь, что в Хогвартсе я писала на черновиках? Драко хохотнул, оценив, как она игнорирует вопрос, но затем проснулась паранойя: а вдруг Грейнджер додумалась? Вдруг догадалась о причине, по которой он был не в себе и в полном раздрае. — Ты как открытая книга. Это ей не понравилось: челюсти сжались, нос сморщился. — Или же ты поместил воспоминание во флакон, хотя представить не могу, зачем бы тебе его пересматривать. Тело напряглось еще в самом начале «флакона», дыхание застыло в легких. Грейнджер смотрела на него не моргая, ждала реакции. Мысли в голове крутились в поисках чего-нибудь, чем можно было оправдаться, не выдать, что он старался сберечь свою жизнь, потому что кто-то покопался у него в мозгах. Возможно, тот же мужчина, которого он предположительно убил, хотя Драко склонялся к мысли, что это случилось раньше. Зачем еще? Я не убил тебя, помнишь? Не смог. Ты это помнишь? Грейнджер не дала ему ни додумать, ни закрыть дверь. — Сотни воспоминаний. Все по флаконам. На каждой полке красные записки — какая-то система катал... — Замолчи! — резко, отрывисто, жестко. — Ряды флаконов. Книги разбросаны, везде пергамент, Омут памяти, списки зелий. Чем ты занимаешься в той комнате, Малфой? Это все твои воспоминания? Ты их копируешь или извлекаешь? Потому что тебя могут найти или... Упаковка ручек промазала мимо кровати и шмякнулась на пол, но нужен был звук громче. Взрыв звука. — Чем я занимаюсь, не твое дело. Тебя оно никоим образом не касается и не затрагивает. Я говорил... — Это мое дело! Ты чуть меня не убил, а я всего лишь увидела... — Сколько раз мы будем спорить... — Сколько захочу! Это не... не беспорядок в ванной, не глупая шутка. Это жизнь. Моя жизнь, а ты чуть ее не забрал! Я имею право... — Вряд ли, — огрызнулся Драко. — Ты всего-то задержала дыхание на пару секу... — Не смей оправдывать и отмахиваться, будто это пустяк! Ты... — Как ты с вилкой... — Это совершенно другое! А ты... — Я же сказал, что не должен был! — проорал Драко, взмахнув руками. — А сначала сказал не ныть! Не считается! И подачки мне не нужны! Купил одежду и думаешь... — Подачки? — ее пронзил потемневший, посуровевший взгляд; Драко шагнул навстречу. — Да! Как... как... когда серийный убийца прячет тело, но укладывает в красивую позу, как будто раскаивается. А в конце концов... — Я тебе не серийный убийца! — ...временное помешательство и доказать себе что-то, о чем, по-твоему, я не имею права знать. А своими никчемными подарками пытаешься оправ... — Никче... Ты представления не имеешь, чего мне это стоило! Боли в голове и по всему телу — на шаг ближе к краю. Забытые воспоминания. Это стоило ему воспоминаний. Он расплатился отрезком своей жизни, который уже не вернуть. — Да плевать мне на твои деньги! Мне. Пле-вать! — Речь не о деньгах, — хрипло прошептал Драко. — Что... О чем ты? Как еще ты их купил? Убил владельца? — Грейнджер усмехнулась. Ему пришлось схватиться за косяк, чтобы удержать вспыхнувшую ярость. — Продался за шампунь? Что? Неблагодарная я, да, Малфой? Просвяти уж меня, за что мне бы... — Неблагодарная! Я старался, чтобы тебе, невыносимой ведьме, жилось сносно, а ей еще и плевать! Тебе повезло, что я не убийца, Грейнджер! И извини — хоть ты и не перестанешь клевать мне мозг — в третий раз извини! Полегчало? Теперь все в порядке или ты найдешь новую причину поднимать эту тему? Она взмахнула рукой, затем фыркнула, ткнула пальцем ему в грудь — пускай. Им завладело знакомое состояние, когда в голове нет места иным мыслям, когда теряешься в выбросе энергии, бурлящей между ними от злости и произнесенных слов, — когда чувствуешь себя до одури живым. — Ты... Ты хоть раз извинялся? Нельзя ляпнуть извинение за попытку убийства сразу после новой угрозы! Вот это да, ты и правда жалеешь, Малфой! Спорим... — Естественно, — сорвался он. — Естественно, тебе все мало... — ...недалекий придурок... — ...стерва, которая бревно в глазу не... — ...бессмысленную чушь, лишь бы я его... — ...заткнуться, но это слишком слож... — ...серьезные проблемы, которые не решаются... — ...осуждает, лишь бы... Шестнадцать Летом, когда ему стукнуло шестнадцать, все изменилось. У Драко прибавилось свободы, силы и вечности — такого он еще не испытывал. То же самое он ощущал два лета назад, вот только нынешние чувства отливали чернотой. Они делали его взрослее, опаснее, утапливали в землю, а не возносили в небеса. Он стал Пожирателем смерти. Боль была лютой, но он без сомнений принял метку своей участью, своей судьбой. И данное ему задание казалось выполнимым. Он рвался показать себя и сражаться за убеждения, что привили ему родители. Сократить подавляющее число грязнокровок и их предводителей: Гарри Поттера и Дамблдора. Поттер предназначался Волдеморту, а Драко выпала честь сразить Дамблдора. В то время это казалось честью. Ему наконец-то доверили важную задачу, рассчитывали на его способности и знания. Поттер бы утерся. И Дамблдор — тоже. Семья бы им гордилась, они бы вернули расположение Лорда, и Драко отомстил бы Поттеру. Он бы отнял у Поттера то, что Поттер отнял у него. Героем стал бы Драко. Он получил Темную метку и задание уже через месяц после дня рождения. Когда Драко с ухмылкой во весь рот задрал рукав, вид у матери стал несчастный. «Ты еще ребенок», — прошептала она, а он потом не разговаривал с ней неделями. Тетка тут же взяла за правило вторгаться в его разум, насмехаясь над мыслями и воспоминаниями. Окклюменция далась ему быстро; Беллатриса чуть не послала в него Круциатус, когда не смогла забраться в голову, а он ухмыльнулся. Угомонила ее лишь мать, вытянув палочку и напомнив, что в защите и был смысл и теперь Дамблдор не прочитает его мысли. Драко боялся и не одну ночь провел без сна, составляя сотни планов, но это не имело значения. Он собирался прославиться. Вознести свой род на более высокое положение. Вернуть грязнокровок туда, где им самое место. Увидеть, как проиграет Поттер. Убить Дамблдора. Получить безграничную власть. Драко потер костяшкой губу, провожая взглядом Грейнджер; та глянула на него по дороге к холодильнику. Он взялся за ручку кружки, прислонил ее к груди и перевернул лежащую перед ним подгоревшую рыбу. — У нас кончилось горючее. Чуть не ляпнул «горючая штука». — Для плиты? — Нет, я все-таки решил поджечь дом, — протянул Драко. Представил ее испепеляющий взгляд, но не потрудился отвлечься от пламени свечи. Время было позднее, это точно. Его разбудил пробирающий до костей холод: камин погас. Дрова лежали снаружи под слоем снега, бушевал шторм, а казалось, до весны осталось совсем немного. Проходя через зал, он заметил за окном снежинки: в ту пору буря только начиналась. — Как ты приготовил рыбу? Драко бросил на Грейнджер взгляд, целенаправленно отвернувшись от свечи. Тишину нарушило царапанье вилки, а потом Грейнджер хохотнула. — Что? — На свечке? — Нет. — Палочкой? Драко отпил чай, вопрос повис в воздухе. — Тут холодно... — Я заметил. Какой бы рептилией ты меня ни называла, у меня человеческая кожа и чудесная способность ей чувствовать. Он отметил удивленное выражение ее лица, и на секунду показалось, что ее волосы в огне. Кудри будто впитали в свои закрученные глубины весь свет от свечи и горели теперь сотнями оттенков каштанового, красного, рыжего, русого. — Малфой! Ты умеешь чувствовать? Рот его скривился, вилка жестче воткнулась в рыбу. — Какой сюрприз. Ты только по книжкам учишься, а за их пределами ничего не знаешь. — Непра... Знаешь, чему учат книги? — Чему угодно, только не искусству понимать, когда человеку посрать. — Согревающим чарам! — Грейнджер саркастично улыбнулась, Драко выгнул бровь. — М-м. Тогда вечером заколдую себе комнату. Она пронзила его взглядом, он ухмыльнулся. — Уверен? Или просто по-магловски закутаешься в одеяло? Судя по всему, ты пытаешься стать маглом. Драко умел задевать людей. Он был наблюдательным: потом всего-то и требовалось, что сказать правду. Правду всегда принимают с трудом. Грейнджер не владела этим умением в той же мере, ее целью редко было уколоть. И все же иногда она точно знала, что сказать, чтобы вывести его из себя. — Я никогда не стану маглом, — прорычал Драко. — Я навсегда волшебник. — Н-да? Они вперились друг в друга взглядами, от ментальной защиты, возведенной впопыхах, кольнуло болью, и Драко отвернулся. С. Он с гордостью вернулся в Хогвартс. Хвастался кому мог, показывал, как его выделили, трепался, каким великим станет. Доказывал, что арест отца ничем не аукнется. Был таким самоуверенным и самовлюбленным, зациклился на своей важности и планах. Исполнил бы приказание на расстоянии, как-нибудь хитро и по-умному. Потом бы впустил их через шкаф, провел через чары и в защищенные залы. Лучший момент того сентября — это хруст поттеровского носа под ботинком. Месть всегда зажигала в Драко азарт. Пока кровь Поттера разбегалась по узору на подошве, он пообещал себе, что это — не в последний раз. Говорил себе, что Поттеру пора привыкнуть, потому что Драко обрушит на его голову агонию боли. Драко с колотящимся сердцем взлетел по лестнице, четырежды прокрутил связку ключей, отпирая каждый замок. Паранойя не отпустит, пока он не окажется за стенами, за запертыми дверями и под чарами с пресс-папье в кармане. Под маскировочным заклинанием он совершил вылазку в магическую Францию — это был опасный шаг. В ушах гудела кровь. Драко захлопнул дверь и, стараясь отдышаться, заперся, подергал ручку. Чуть не прикусил язык, подпрыгнув, когда сзади раздался шорох. Развернулся с поднятой палочкой, кончик которой уперся Грейнджер в грудь. С подозрением и страхом в глазах она подняла руки, но он уже опускал оружие. Смял края сумки, пряча тяжелые книги по Темной магии и ингредиенты для зелий. Отвлекся на секунду и не сразу понял несуразность ее появления на втором этаже. Они встречались здесь трижды — и только раз она не пыталась сбежать. Ей незачем было сюда подниматься, разве что... Драко оторвал взгляд от пола и из-под челки глянул на ее лицо. Грейнджер хотела ступить на лестницу, но дернулась, когда Драко метнулся вперед. Если защита снова спала... его не было около часа, хватило бы времени осмотреться. Она могла увидеть... все. — Я не заходила! — закричала Грейнджер, но Драко уже завернул за угол, ступил за магическую стену, что окатила его волной энергии. Значит, сюда она не пробралась. Но пыталась, без сомнений. Даже после всего не сдавалась. Совала нос во все дела. Не оставляла в покое ни побег, ни его голову, ни дом, ни его комнату, ни книги, ни-че-го. И все портила. Все то, что и так шло из рук вон плохо, она усугубляла, не заботясь ни о ком, кроме себя. Драко размотал ремешок сумки, чтобы тот соскользнул с руки, и сбросил ее на пол. Думал заложить палочку за ухо, но спохватился и, засунув в карман, прошел сквозь стену обратно. Грейнджер стояла на месте, косясь на лестницу. — Ты пыталась туда пробраться, — упрекнул он. Грейнджер открыла рот и, не сумев подобрать оправданий, сверкнула глазами. — Мне интересно, Малфой. Я хочу знать. Я заслуживаю знать, потому что это точно связано с... — Не заслуживаешь. — Не заслуживаю? Нет, заслуживаю! — Нет. Если ты, Грейнджер... — Да! Я буду задавать вопросы, каждый день проверять чары на прочность. Что бы там ни... эти воспоминания и что там еще — ты ведь из-за этого прячешься? Из-за этого я здесь застряла, и ты на моих глазах летишь с катушек. Так что прости, Малфой, но либо ты признаешься, либо я разберусь сама! Чем больше она болтала, тем злее Драко становился, пока его не затрясло. Накатили безрассудство и безразличие, он с горечью рассмеялся и уставился ей в лицо. Смотрел долго и не мигая, так, что зрение затуманилось, а ему стало по фигу. Если ей так не терпелось знать... он расскажет. Расскажет, чтобы она содрогнулась. — Я кого-то убил. В легких кончился кислород, слова словно спали с языка, и между ними прогремела предполагаемая правда. Грейнджер фыркнула: — Я бы не удивилась. И бешенство захлестнуло по новой. Затопило с головой. Захотелось раздавить ее этим знанием, уничтожить, как оно уничтожало его. Уничтожало его к чертовой матери. — Да, убил. Я его убил. Швырнул заклинанием, а оно разорвало его на части. А кровь? — Слова лились сумбурно, бессвязно, но Драко не мог остановиться. Не мог убрать из голоса маниакальное возбуждение; живот крутило, а в горле клокотала кислота. — Кровь брызнула зигзагом. Залила мне рубашку и брюки. Руку. Он взглянул на ту самую руку, снова видя кровь как в воспоминании тем утром, когда очнулся. Зловоние металла и Темной магии на коже. Сера и кровь как на войне и все то, что он желал бы забыть, будь у него выбор, какую часть разума разрушать. Драко вскинул голову: Грейнджер белела с каждым словом. Она медленно пятилась, мышцы сковало, испуганный взгляд безотрывно следовал за ним. Шагни — и она сбежит без оглядки. Правильно, Грейнджер. Беги. Убегай, я тоже пытался. Но не выйдет. Потому что эта муть в голове, а когда она в твоей гребаной голове, от нее просто так не избавишься. Никогда не избавишься. Ты заперт с ней навечно. Потому что из тюрьмы собственного разума выбраться нельзя. — Что такое, Грейнджер? — Его голос обволакивал. На четвертый его шаг Грейнджер отступила. — Ты же хотела знать? Я напился. До чертиков. И понятия не имел, что делаю. До самого утра не знал. Хренов будильник. На душе легчало. С каждым словом груз спадал, и вот уже Драко лихорадочно выговаривался, так, что речь сливалась в сплошной поток. Слова запинались друг о друга, лишь бы выйтивыйтивыйти. Наконец-то смещаясь с него на нее. Чтобы придавить к земле тем весом, что он носил на плечах. — Меня разбудил будильник, и вот: на мне кровь, повсюду кровь, и я увидел мужчину — я не знаю его, Грейнджер. Никогда не видел. Когда я видел его, я даже не знал, что вижу, но я его видел. Должен был видеть. Ведь я помню, так? Из всего, что я забыл, это я помню. Пара секунд. Шесть, если точнее. Взмах палочки, кровь, и он падает. С открытыми глазами. — Грейнджер прижималась к стене; Драко сократил между ними расстояние. Глаза у нее были распахнуты точно так же, как у того мужчины. Так же широко, как той ночью с одеялом. В них можно было провалиться. — Просто смотрит. Смотрит на меня, аллею заливает кровь, у меня вся одежда заляпана. А дальше — конец. Так о чем это говорит? — Уйди... — прошептала Грейнджер, голос у нее дрожал как и руки. — Я его убил, — Драко зажал ее на секунду, с двух сторон упершись ладонями в стену, задел дыханием ухо, упиваясь страхом — такой же переполнял его самого. А затем она его толкнула. Впечатала в грудь ладони и подалась вперед. Шагнула, толкнула, шагнула, толкнула. — Я. Его. Убил. Теперь ты рада? Это ты жаждала услышать? Наслушалась?.. — Не подходи ко мне, Малфой. Ты... ты вконец долбанулся! — завопила Грейнджер, голос стал сдавленным, будто вот-вот хлынут слезы, и она сорвалась с места. Оставила его один на один со словами, признанием и бедламом, что он устроил. ОНДЯФМА Шестой курс отметился вереницей неудач и бесполезных попыток. У Волдеморта и Пожирателей заканчивалось терпение, а на рождественских каникулах Лорд напомнил Драко, что стояло на кону. Его жизнь. Жизнь его родителей. Неудача. Я начинаю думать, что это отличительная черта Малфоев, Драко. Так ведь? Это черта всех Малфоев? Нет? Будущее покажет. Движение ножа, рука у матери трясется. Я не люблю неудачи, Драко. Неудачники бесполезны. Бесполезны, подобно грязнокровкам и предателям крови. Желаешь увидеть, что происходит с неудачниками? Что случится с Малфоями, если ты не исполнишь поручение? Шкаф починить оказалось не так легко. Кэти Белл едва не умерла, как и Рон Уизли, но о втором он узнал только на суде. Едва не умерла. Смерть. Пожирать смерть. Слишком многое навалилось. То, чему он стал свидетелем на каникулах, что он видел, и Белл в медицинском крыле из-за него. До Драко, наконец, дошло. Смерть. Не такая значительная, как была бы его или друзей, погибни они на войне, но Драко осознал. Он понял, что значит убивать, и не захотел в этом участвовать. Но приходилось: непонятно, когда черта выбора оказалась за спиной, но он уже отдалился от нее на сотню километров. Убей или будешь убит — такова была установка. Большего у него не осталось. На плечи его, шестнадцатилетнего, еще неопытного и только взрослеющего, надавило все. Выдержать было невозможно. Его ломало до неузнаваемости. Каждый день в итоге превратился в сражение за возможность выжить, и приходилось быть сильнее, чем есть. Плевать ему было на грязнокровок и Дамблдора. Хотелось просто вернуться в лето, когда исполнилось четырнадцать. Хотелось не знать забот, хотелось свободы, хотелось провалиться сквозь землю, чтобы никто не нашел. Хотелось сбежать. Но Драко ждала его и только его битва. Тот год показал ему, что вопреки боли, вопреки невозможному он умеет быть храбрым. Ради себя и людей, которых любит. Тогда, когда приходится. Запечатав флакон, Драко прошел к полкам с пометкой «Хогвартс» и добавил его в ряд. Подцепил из кучи у стола еще один, остановившись проверить кипящее в котле зелье от боли. Навеяло мысли о школе: перед матчами по квиддичу на уроках зельеварения пахло так же. Хотелось домой. Хотелось схватить маховик времени и увидеть, что же произошло той ночью. Перед побегом он не успел им обзавестись. Связи Малфоев на темном рынке еще до окончания войны переживали не лучшие времена, а когда разошлись слухи, что Нарцисса Малфой предала Темного Лорда, и вовсе прервались. Законно приобрести маховик не хватало денег — новая для Драко проблема — и в целом представляло довольно трудную задачу. Изредка хотелось, чтобы все это уже кончилось. Чтобы ворвались мракоборцы и утащили его в Азкабан. Большую часть времени он держал пресс-папье в кармане, готовясь при малейшем шуме схватиться за портключ. Пока Драко себя контролировал, чувство самосохранения всегда одерживало победу над эмоциями. Держи себя в руках. Иначе сам же пострадаешь. Он продолжал извлекать воспоминания. Нужно было вытащить их сейчас же. Спастись. Законсервировать жизнь на время, пока не найдется способ ее вернуть. Спасти себя. Драко бросил взгляд на стену, которую снаружи царапали раскачивающиеся под порывами ветра ветки, и задержал дыхание, прислушиваясь к буйству волн, бьющихся о скалы. Вчера ветер разошелся настолько, что казалось, будто дом сложится пополам. Утром во дворе обнаружились сорванные с крыши квадратные штуковины. Драко покатал в руке пузырек; при наклоне мутное содержимое скручивалось в изящные спирали. Он убрал пузырек обратно к дюжине таких же, занимавших левую половину стола. Ярлыка на них не было, как и особого желания их сохранить. Драко пока не знал, что с ними делать. Десятки воспоминаний, которые он предпочел бы забыть, еще оставались в голове. Те, что он не единожды заставлял себя забывать, а теперь получил настоящий шанс исполнить мечты. Решение было сложным. Вероятно, они составляли весомую часть его сущности. Те события без сомнения определили его путь и личность, которой он стал, но они были темными. Бросали тень на всю его жизнь. Раз подвернулся случай забыть, никогда не вспоминать, уничтожить, оттереть грязь... почему бы и нет? Он умел анализировать, делить на части, отделять от себя, дистанцироваться — но продолжаться так бесконечно не могло. Воспоминания всплывали перед сном, то когда он отвлекался от разных мыслей и расслаблялся, то когда терял бдительность. Тогда они возвращались в цвете и звуке, раз за разом принося с собой полный спектр эмоций. Иногда душили. Напирали на грудь, что не вдохнуть. Ураган картинок с острыми краями из-за сожалений, чувства вины и... Можно забыть. Мир запомнит, а у Драко не останется знания, что ему пришлось защищаться, но это неважно. Больше не придется подавлять. Больше не придется помнить. Словно войны и не было, словно ему не пришлось искупаться в дерьме, словно не было ничего. Можно стать другим человеком. Жить в покое даже с таким прошлым. Освободиться. М. Поттер чуть его не убил, и Драко отчасти желал, отчасти боялся такого исхода. Завладевшая им благословенная тишина стерла проблемы, из-за которых он и оказался в туалете, взорвалась тоской и страхом. Вот и все, подумал он и успел смириться. Вода, кровь, высокий потолок и терзающая боль. Сегодня я умру в туалете с воющим призраком от руки Гарри Поттера. Драко затошнило и повело: он не помнил, когда последний раз ел. Вчера или еще раньше — догадок не было, и эта догадка встревожила, заставив бежать в кабинет. Близящийся финал его страшил. Человек без воспоминаний, который даже не помнит, что делал пять секунд назад. Каждая секунда добавит замешательства. Кто я, где я? Словно младенец, ребенок, который не понимает ни жизни, ни самое себя. Человек Никто. Чистый лист, бесполезный, никчемный. Лучше умереть. Лучше не дожить до того дня, когда уйдет понимание, а каждая следующая секунда будет старым открытием. Какой смысл жить, если жизнь не запоминается? Когда Драко вошел на кухню, Грейнджер выпрямилась и застыла на месте, обернувшись. Взгляд метнулся к ее лицу и вернулся к холодильнику. — Не смотри так на меня. — Почему нет? — и голос ее прозвучал напряженно. — Ты же убийца. — Да ради бога, не собираюсь я тебя убивать. — А пытался. Он молча уставился на нее: она уже должна была сообразить. Должна была сложить кусочки этим большим мозгом и понять, почему ему пришлось пытаться, почему пришлось проверять на простоту это сложнейшее действо. Смерть — самая трудная штука. — Почему? Драко и дальше буравил ее взглядом — Грейнджер уронила ложку, которой размешивала кофе. — Зачем ты убил? Зачем? Почему решил стать убийцей? — Драко вздрогнул. — Не нравится? Его семье тоже не понравились вести о смерти. А ты здесь прячешься! Прячешься, а его хоронят из-за тебя! Драко отвернулся, дернув дверцу холодильника. В голове звенело, к горлу подступала тошнота. Он схватил из ящика яблоко: съесть прямо сейчас, а приготовить что-нибудь позже, когда в мозгах прояснится. — Тебе все равно, — словно прозрела Грейнджер. — Ты ни черта не знаешь, на что мне все равно, а на что — нет, — огрызнулся Драко и смачно впился зубами в яблоко. — Расскажи зачем. Зачем. Ты не убил Дамблдора, не убил меня, ни Гарри, ни Рона, хотя мог бы там, в поместье... Почему ты опять хватаешься за голову? Из-за воспоминаний? Зачем ты их извлекаешь? Уничтожаешь то, что сделал? У тебя едет крыша, да? Поэтому пытался меня убить. Поэтому запираешься в той комнате или пялишься на море. Ты сходишь с ума. Знала бы она, как близка к разгадке. — Отвали, Грейнджер. Ты... — Покажи мне, — выпалила она. Драко замер, не прожевав яблоко. — Что? — Пока... — Нет. — Покажи мне. Мне надо посмотреть. Мне... — Ни хрена тебе не надо. — Покажи воспоминание, Малфой. Я увижу, и тогда... — Я уже все рассказал! — рявкнул Драко. — Мало! Ты умолчал... — Я рассказал, что знаю! — Да ничего! Ничего? Она сама рехнулась? Ничего? Он... — Что? — Без деталей... Драко махнул яблоком: — Большего я не знаю! — Не знаешь где? — Тишина. — Чем? — Заклинанием. — Каким? — Грейнджер подалась вперед, пугающе не отпуская его взгляда. — Какая разница, чем... — Каким заклинанием? — переспросила она, и Драко замолк, покачал головой. — Помнишь, что было до этого? Помнишь, что ты это знал? Ты совсем все забываешь? Поэтому достаешь воспоминания? Ты теряешь память. Я видела, как ты искал топор. Ты забыл про вилки. Так ты помнишь, что знал, с чего все началось? Тебя прокляли? Ты помнишь, как произносил заклинание... — Нет! Черт! Нет! — В висках забилась знакомая боль. Грейнджер разобралась с воспоминаниями. Что уж удивляться: ситуация была очевиднее некуда. Но своими вопросами она его убьет. Размозжит череп изнутри. — Ты не знаешь почему. Когда... просто когда-то ночью. Кто это был? С кем был ты? — Это не важно, — прошипел он. — Еще как важно: ты кого-то убил! Легкие скукожились, перекрывая доступ кислорода. — Знаю. Может... я в курсе. Блядь, Грейнджер. Ты не... — Покажи. Я должна увидеть. Малфой. Малфой, подумай! Ты помнишь убийство, но не само действие! Не знаешь подробностей, только те шесть секунд, и даже не понимаешь, что там! Шесть секунд — в этом нет смысла. — Я в курсе! — заорал он. — Что... — Ты теряешь воспоминания, и бывает больно. Так ведь? Когда пытаешься вспомнить? Ты не убил, когда шла война, не убил меня. В чем разница? Что могло измениться... — Я тебе не загадка, чтобы меня решать. Мне не нужно... — Ты же сходишь с ума? Ты немного не в себе, Малфой. И не смотри так: мы оба это знаем. Значит, он мог тебя проклясть... я уверена, здесь что-то есть, просто дай посмотреть! — Не могу! — Ты ведь уже рассказал! Если только... — Я не вру! — Дай посмотреть! Дай... С рыком схватив ее за руку, Драко потащил Грейнджер с кухни — к лестнице. Мимолетно возникла мысль, почему же она не вырывается, но скорее всего смирилась, пока не окажется в комнате. Лучше бы Грейнджер не передумать на полпути, иначе она заново достанет его до печенок, а из-за барабанной дроби в голове он не сможет на нее забить. Драко отпустил ее перед магической стеной, вытянул из кармана палочку. Собрался с духом, прикинувшись невозмутимым, и приложил ладонь. Сжал зубы в ожидании боли и пробормотал контрзаклинание. Агония вспыхнула еще на полпути, забила в висках и с движением палочки вниз завладела всем телом. Грейнджер дернулась на помощь, но Драко уже рухнул на пол. Голову разрывало. Еще чуть-чуть, и мозги разметает по ногам Грейнджер. Драко казалось, он умирает, и он с радостью отметил, как темнеет перед глазами потолок в водяных разводах. Он приветствовал беспамятство, впустил, лишь бы оно освободило его от агонии.