Вулканы

      — Кимыч, ну давай же, очухивайся!       Болело все. И тупо, и резко, и ноюще. И как там вообще может болеть. Как будто и не было регенерации. Ким попробовал подняться и со всхлипом втянул воздух. Больно.       — Давай же, ну! — подбадривал Ленька.       Ким узнал его только по голосу — глаза не открывались. Лоб, щека — все горело. Ким ответил бы, но боялся открыть рот.       — Потихоньку, давай-давай, — Ленька пытался его поднять, но руки оскальзывались на липкой крови. — Слушай, я обернусь сейчас, а ты садись-ка ко мне на спину — так оно быстрее выйдет.       Ленька почти закинул его на себя. Ким мог только давить позорные стоны, шипеть сквозь зубы.       Ленька бежал плавно, каким-то чудом ухитряясь не задевать не заживающие раны. А Ким то проваливался в болезненный полуобморок, то снова выныривал. И нет, он не знал, где легче.       По идее, они должны были пересесть на лодку, но под грудью все так же была волчья шерсть. Ленька плыл, раны щипало, а кровь текла сильней. Ким снова отключился. Пришел в себя от испуганного:       — Сынок! — от папы.       Ким ворохнулся, попытался подняться, хотя бы глаза разлепить, но не удалось. Больно-больно-больно. Почему не заживает?! Ким тихо, сквозь зубы заскулил. Папа как будто подхватил его стон, но отчего-то не снимал с Ленькиной спины, медлил.       — Держи, Лень, — подошедший отец звякнул ключами и прочувствованно добавил: — Спасибо тебе.       Ленька смущенно проворчал что-то и снова побежал.       Дальше было хуже. Ким метался в полубреду. Его колотил озноб, потом кидало в жар, и казалось, конца и края этому дерьму не будет. Все это время Ленька обтирал его, мазал жгучими, больнючими мазями, вливал горькие, отвратные пойла. Как будто самую дрянь собрал. И все короткие периоды относительного сознания Ким пытался понять: где ебаная регенерация? Он бы подумал, что волка больше нет, но тот был внутри. Киму не хватало сил вытащить его наружу, но присутствие измотанного, тоже насквозь больного зверя чувствовалось.       Когда спала температура, горечь сменилась едкой кислятиной. Ким кашлял, давился и морщился, но Ленька был абсолютно слеп ко всей этой невербалке. Пойло оказалось нескончаемым. Иногда Киму казалось, что он очухался только для того, чтобы вызнать, где Ленька прячет свои запасы, и сжечь их на хуй.       Но откровенно говоря, лучше бы он помер. Потому что стоило вернуться сознанию, и реальность навалилась, обрушилась и придавила так, что не вздохнуть. Ким оказался брошенкой. Отщепенцем. Потому и раны не заживали, потому и впервые в жизни прочувствовал, что такое лихорадка. Лес отвернулся от него. Матушка-природа устала мыкаться с придурочным созданием рук своих и просто оборвала все связи. Оборотни были только орудием, а сломанное неудачное ружьишко нет смысла хранить и регулярно смазывать.       Одно сплошное пепелище, ледяное каменное отчаяние. Ким выл и метался по лесу два дня. Валился под деревья, жался к ним, переводя дух и пытаясь получить хоть каплю привычного, родного тепла. Лес был холоден и сух. Деревья молчали. И только Ленька неотступной тенью следовал чуть в стороне.       Наверное, что-то подобное мог бы испытать любимый, обожаемый ребенок, если бы папа не умер даже, а ушел с брезгливой гримасой, полностью разочарованный. Такого не бывает, так что человек, сколько бы ни пытался, так и не смог бы прочувствовать то, что ощущал Ким. В какой-то момент безуспешного мотыляния, неустанных просьб о прощении он просто свалился на влажной и стылой от августовской росы поляне и свернулся в комок.       Рука у Леньки была горячей и родной, прямо как папина. Ким втиснулся ему в объятия и зарыдал. Он был много крупнее Леньки, но это не помешало притереться, вжаться макушкой в Ленькин подбородок и лить слезы ему в плечо под мерное поглаживание.       Стоило отрыдаться, выяснилось еще кое-что.       — А где остальные? — Ким осекся, склонил голову, уже понимая.       Они все ушли. Порвали связи, стоило Киму лишиться силы. Остался только Ленька, и Ким никак не мог понять почему.       — А ты? — спросил он, обмирая от ужаса, потому что Ленька вполне мог сказать что-то вроде: «Выхожу тебя и свалю».       И Ким остался бы совсем один. Родители никогда не заменят стаю. Не в таком случае.       — Дурак ты, Кимыч, — хмыкнул Ленька и потрепал его по волосам. — Куда ж я от тебя денусь?       И Ким подумал, что Ленька, слабый и слишком уж чувствительный, наверное, не слишком нужен в другой стае. С Кимом-то ясно все — на одном горшке сидели, но так-то он не слишком желательный кандидат.       — Если хочешь, я поговорю с родителями. У них знакомых много, кто-нибудь наверняка позовет тебя к себе.       — Ну и дура-а-ак, — удивленно протянул Ленька, чуть подаваясь назад. — Дебилушка — вот правду сказали.       Ким горестно поморщился, но крыть было нечем.       — Ты что же, думаешь, меня только ты к себе звал?       Ким изумленно вскинулся.       — Сначала все были слишком уверены, что я от тебя ни на шаг, — пояснил Ленька, — а потом, уже в стае, да, стали предлагать.       — А так можно, что ли? А ты что?       Ленька треснул Кима по затылку.       — Ну а хули я, по-твоему, сейчас здесь торчу и тебя, дитятку, только что сиськой не кормлю?! — рявкнул он и потер виски. — Вот и как, с твоими-то родителями, можно вообще ничего не знать?       Ким отвернулся. Он бегал от попыток родителей посвятить его в таинства волчьей сущности как черт от ладана.       — Ладно, — фыркнул Ленька. — Потопали к дому. По дороге расскажу. А то жрать пора, а мы все тискаемся на полянке, как два олененка.       По дороге Ленька не рассказал. Подтягивал за собой Кима, который спотыкался, едва не валился с ног от усталости и тяжело и часто дышал.       — После формирования стаи, — начал Ленька, стоило им усесться в доме, — силу, по сути, распределяет вожак. Нормальный вожак чувствует меру для каждого. В зависимости от потенциала он распределяет волков в стае, а уже от этого места конкретно этому волку достается столько, сколько ему требуется.       — Ты сказал — нормальный.       — Я сказал — нормальный. Ты даже не пытался приглядеться к нам. Распределил все по личным уебищным симпатиям и по человеческому телу. Хотя волк сейчас должен был давать набирать массу.       — И ты злишься на меня за то, что…       — Блядь, да за то, что я высох весь из-за тебя. Я сильный оборотень, которого с какого-то хера задвинули на последнее место, а тухлого Дюху сделали правой рукой.       Похвальба была такой откровенной, что Ким скептически хмыкнул.       — Наверное, это было бы даже забавно, — едко продолжил Ленька, — если бы мой волк не загибался от недостатка силы и не тянул ее из меня. И если бы Дюха не агрился от переизбытка этой же ебаной силы. Я теперь даже не представляю, кстати, как он выплывет.       У Кима загудело в голове.       — Почему никто не сказал мне?       — Не сказал кто? — отгавкался Ленька. — Я? Наверное, потому, что не хотел, чтобы меня в очередной раз ткнули носом в мое место, не напомнили, что я уебищный хилый дрищ? Насчет твоего отца не знаю. Либо он думал, что до тебя, как до нормальных волков, дойдет и без постороннего вмешательства, либо ты как всегда ничего не слушал. Ты же заднюю врубал, стоило хоть немножко начать избавлять тебя от тупости.       — Лень…       — Ой, да похуй уже, — сразу как-то сдулся Ленька. — Я ж сам тебя, тупенького такого, выбрал, значит, сам и виноват. Для чего-то же это нужно было.       — Да для чего это вообще могло быть нужно? — горько отмахнулся Ким, которому тошно стало — жуть.       — Ну, — задумчиво протянул Ленька, — например, для того, чтобы я чуть больше занимался мозгами. Тебе — для того, чтобы не свалить в горячо любимый Архангельск. Или в Северодвинск.       — Лень.       — М?       — Спасибо, друже.       Ленька хмыкнул и притянул Кима к себе.       — Пожалуйста, мой капитан. Только теперь держитесь другого курса. На рифах мы уже побывали.       Поначалу Ким думал, что, стоит только начать регулярно бегать по лесу, задавить в себе навязчивое желание выбраться в инет или хотя бы позвонить кому-то, все разом вернется. Но Ленька презрительно фыркнул и разом спустил на землю:       — Чувак, лес — не папочка. Это ему ты можешь напиздеть с три короба, сразу заслужить прощение и снова хуевертить. Тут так не получится. Меняйся.       Ким не понимал, как можно меняться по заказу. Да, он был таким, каким был. Изнеженным городским парнем, которому лучше бы и не быть волком, лучше бы и не испытывать всего этого дерьма, которое валилось из всех щелей. Пусть даже со средней внешностью и без звериного обаяния, которые в глазах омег легко компенсируются хорошими шмотками, стильной стрижкой и подкачанным телом. Ким был чужим в лесу.       А в середине августа случился туман. Ким проснулся рано, раньше Леньки, который всегда вставал первым и был куда свежее разбитого Кима. Но в то утро почему-то не спалось. Как будто звало в сероватую хмарь. Ким прокрался мимо посапывающего Леньки и неверяще выдохнул, глядя на дымку вокруг. Туман был густой и словно тянул вглубь себя. Ким не сошел — соскользнул с крыльца и провалился. Медленно бродил в белесой пустоте, огибая невидимые глазу препятствия. Обернувшись, валялся в сырой траве, ощущая непостижимый катарсис. Он не чувствовал прощения леса, не ощущал прилива сил. Ему просто было хорошо. Забылось, что изгой, отщепенец, без перспектив, почти без будущего, с одним Ленькой за спиной. Очищение. Хотелось наизнанку вывернуться — настолько стало правильно внутри.       Ким вернулся, когда туман развеялся. Молча вошел в дом и взмахом руки остановил открывшего было рот Леньку — не хотелось слов. Они могли нарушить с трудом обретенную чистоту. А Ким так хотел сохранить ее хотя бы на немного. Но Ленька, которому всегда не терпелось высказать свое сверхценное мнение по любому поводу, неожиданно промолчал. Непонятно мотнул головой и на секунду прикрыл глаза, глубоко вздыхая. Ким ополоснулся холодной водой и, абсолютно не чувствуя голода, завалился в постель.       Проснулся только следующим утром, в кои-то веки чувствуя себя отдохнувшим. Выскочил на улицу, даже не пытаясь прислушаться к тому, что говорит Ленька. Обернулся и затрусил по лесу. И неожиданно ровный бег подарил почти то же самое умиротворение. Забытье, в котором плаваешь, как, наверное, в животе у папы, когда проблем просто нет, когда они еще не существуют.       Ким спал в лесу. Не хотелось в дом, в давящие стены и нависающий потолок. Ким задрал голову и уставился на россыпь звезд, на яркую луну. Вой засвербел в горле, и Ким не стал сдерживаться — гулко завыл, выплескивая боль, страх и обиду. И тут же подхватило, отозвалось вдалеке, словно эхом. Ким мотнул головой, обрывая вой, и свернулся калачом, прикрывая нос хвостом. Почувствовал приближение Леньки, который дождался, сумел не сорваться и дотерпел до зова вожака. Ленька улегся рядом, ткнулся носом в бок и сразу же заснул — видно, нелегко ему дались Кимовы блуждания. Ким развернулся, тщательно, как волчонку, вылизал крутой лоб и снова скрутился — сил по-прежнему было мало, и теплообмен страдал.       С той ночи они бегали по лесу вместе, понимая друг друга без слов. Весь окружающий мир в какой-то момент перестал существовать. Это не было потерей человеческой части, а скорее отбрасыванием всего лишнего, мелкого, наносного. Ким совсем не хотел в цивилизацию.       Вернуться заставил отец. Прибежал в середине сентября, обвел суровым взглядом дом, Леньку, поджавшего хвост, и напряженного Кима.       — Восстанавливайтесь в институте, — коротко бросил он. — Ваши каникулы слишком затянулись.       Потом вгляделся Киму в глаза, хмыкнул, и взгляд его потеплел.       — Вам тут больше делать нечего.       Ким поначалу и не понял толком и только выбегая из леса прочувствовал: прощен. Ощутил ласковое поглаживание по холке, теплое, очень нежное принятие. Ким чуть не разрыдался. Метнулся обратно, рухнул на землю, зарылся мордой во влажный мох. Как же не хотелось уходить. Каким это сейчас было ненужным и лишним. Несвоевременным. И только жалобное поскуливание Леньки привело в чувство. Ким знал, чем может обернуться такая привязанность к лесу. У медали две стороны. Одичать он был не готов.       И все-таки человеческий мир стал чужим. Неправильно суетным, дурно пахнущим и раздражающим. Все эти проблемы, которые сваливались на Кима, казались смешными и надуманными. Было странно, что совсем недавно его могло волновать то же самое. Мода, тусовки, развлечения — это не давало успокоения, а только засасывало в тупую мышиную возню, из которой не было выхода.       Ким учился, как лямку тянул. Отсчитывал дни до каникул и с ужасом ждал каждых новых выходных. Потому что моментом похорошевший и возмужавший Ленька с головой ухнул в кутеж. Раньше он терялся на фоне остальных членов стаи, уходил даже не на вторые роли, а в дебри массовки, но теперь с полным правом наслаждался всеобщим восхищением. Ким не мешал. Он больше не был конкурентом, не оттягивал ставшее ненужным внимание омег.       Шрамы с тела сошли. От ран не осталось и следа. И только по всему лицу змеился жирный уродливый шрам. Финальный аккорд антиповской ярости. Он тянулся через весь лоб, а потом спускался на щеку. И даже почти не побледнел. Зрелище было настолько неприятным, что впервые увидевший себя в зеркале Ким даже отшатнулся. Таким уродом стал. Это не должно было его теперь волновать, потому что дело ведь не во внешности, а совсем в других вещах. Но волновало. И Ким прислушивался к довольным шепоткам за спиной, язвительным, торжествующим, что вот, мол, и закончилась вся красота.       Ким отрастил челку и полюбил капюшоны. Ленька вздыхал и говорил, что Ким слушает не то и не тех, старался утаскивать подальше от сплетников. Но дело ведь было не в них. Ким ясно понимал, что выглядит стремно.       Потому и холодное лето порадовало. Можно было закутаться в толстовку или мантию во время редких прогулок по родной деревне. Не замечать любопытных взглядов омег и тоскливо-обиженных — бывшей стаи. Похудевшие и какие-то изможденные альфы отчего-то нередко оказывались на пути. Миха даже заговорить решился. Попросился обратно, воровато оглядываясь. Ким изумленно поглядел на него, а потом отрицательно мотнул головой:       — Не могу, Мих. Связь-то оборвана. А новую я сейчас не смогу создать.       Мог, конечно. Но не с ним. Не с ними, с которыми общего — альтер-форма. Миха зло улыбнулся и, резко развернувшись, ушел. Больше ни он, ни остальные бывшие члены стаи к Киму не подходили. Кивали при встрече, но на этом все. Ким думал, что должно же болеть, должно же сладко отдаваться радостью отмщения. Но было просто жаль их, трусоватых, слишком похожих на него прежнего, и только. А потом как-то незаметно их дуальная стая разрослась. Ким даже не отбирал новых членов. Не потому, что готов был брать любых, а потому, что приходили к нему только свои. Ким сразу чувствовал их, будто знал всю жизнь и чуточку дольше. Непостижимое человеческому разуму единство — вот чем теперь стала стая. Даже формировать не потребовалось. На этот раз не из-за человеческой тупости. А просто так похожи они все оказались.       Вот только избушка стала маловата. Пятерым альфам не развернуться толком. Ким хмыкнул и, оббегав лес, нашел подходящее место. Они быстро набросали макет, шутливо переругиваясь из-за всяких мелочей, и сами принялись за строительство. Могли бы быстрее, но, в отличие от Кима, остальные альфы вели полноценную социальную жизнь. То есть три дня в неделю отрывались в клубе, а остальные — в ночных тусах. Потому частенько по утрам Ким не мог их добудиться. Да и после они, разнеженные, сладко пахнущие омегами, то и дело залипали. Ким вздыхал, вяло поругивался, но, конечно, смотрел сквозь пальцы.       И в тот день он тоже просто пришел будить Леньку. Но тот хныкал, отбивался и норовил спрятаться под подушку. Ким стянул с него одеяло, шлепнул по заднице и распахнул окно. Пусть померзнет, проветрит мозг.       Ленькиным соседом был пожилой омега, так что у него всегда было тихо. Ну чем там дедуле шуметь? Его и не видно было почти. Но только сейчас дверь шумно распахнулась, и Гера выскочил из дома:       — Да погоди, я сейчас принесу!       Как будто в «солнышко» врезали. Не вдохнуть. И звон. Тяжелый, оглушающий начисто. Ким захрипел, ухватился за горло, зажмурился и осел на пол. Очухавшийся Ленька тряс его, может, что-то говорил, но Ким не слышал, не слушал. Это огромное, что распирало его изнутри, хотелось вырвать, потому что он не просил, он не готовился, не ждал. А это слишком. Не бывает так. Не должно быть. Слишком сильно и слишком больно. Антипов — игривый котик по сравнению с…       Ким лежал на спине и, тяжело, с хрипом дыша, пялился в потолок. Образ Геры вырисовывался четко, как солнечный диск, если потаращиться на него. Глаза закрывать бесполезно. Только четче силуэт. Хотелось… Ким сглотнул, потер ладони, провел пальцем по нитке шрама и горько усмехнулся краем рта.       Ленька, псевдорасслабленно сидящий рядом на полу, завозился, приготовился подскочить.       — Нормально все, — прохрипел Ким и закашлялся. — Пацаны ждут небось. Погнали.       На выходе Ленька ухватил его за плечо и сжал, подбадривая. Понял все, ясное дело. Ким уткнулся лбом ему в плечо и замер, наслаждаясь близостью члена стаи. Не так страшно. Иллюзия того, что все будет хорошо. Что вообще теперь может быть хорошо?