Вулканы

      С того дня у них появились отношения. Дружеские, потому что щенячья доброжелательность Геры заканчивалась ровно в тот момент, когда Ким нарушал интимную зону. Гера превращался в палку, только что закаменевшими мышцами не скрипел, и старательно отводил взгляд от шрама. Ким занавешивался мешающей челкой, старался не поворачиваться уродливой стороной и вообще был плюшевым медвежонком — захоти Гера уложить к себе в кровать, пролежал бы мягоньким улыбающимся бревнышком. Но контраст искренних широких улыбок и мелких рваных вдохов в сторону во время медляков убивал. Ким не приглашал Геру больше, не тянул половинок открыток, только периодически одергивал зарывающегося Дюху. Киму и тошно было от дня сурка, и страшно было делать шаги, хоть влево, хоть вправо. Права на ошибку не было. Ким цеплялся за каждый день, понимая, что промозглое лето заканчивается. И только Никитка насмешливо лыбился и поглядывал. Вот только понять, что все это означает, Ким никак не мог. А посланный в разведку Ленька был послан Никиткой уже не в разведку, а по другому адресу.       Тот день ничем особенным не выделялся. Разве что Гера с Никитой засиделись за ягодами и пришли в клуб без всяких омежьих марафетов — в футболках и плотных лосинках убойных расцветок. От них вкусно пахло лесом, недавним дождем и еще чем-то, что Ким никак не мог распознать.       Он взял открытку случайно, больше по привычке. Задумался, залип на смущенном Гере напротив и выхватил один из отрезков. Надо было сдать назад или еще что, но Ким все так же завороженно глядел на Геру и отчетливо понимал, у кого вторая половина. Вторая половина, конечно же, оказалась у второй половины. Ебучий каламбур и злая шутка судьбы в Кимином случае.       Надо было свести все к приколу, просто вывести Геру погулять или посидеть на крыльце школы, поболтать, но Ким протянул руку и вывел тихого, как мышонок, Геру в центр. Обхватил, прижал. Гера был странным. Он то привычно напрягался, то словно бы обмякал в Киминых руках и все пытался отстраниться. Осторожно так, деликатно, чтобы не то что не обидеть, а даже танца не прервать. Ким вглядывался в него. Послушно следовал всем невербальным инструкциям, пока не запутался окончательно во всей этой карусели и не прижал Геру тесно, как ни разу себе не позволял.       Ким тоже не заморачивался в тот день одеждой, пришел в удобных спортивках. И потому небольшой, но твердый член, прижавшийся к его бедру, почувствовал совершенно отчетливо. Удивился — изумился, охренел — настолько, что замер уже сам и непонимающе уставился на Геру. А тот вспыхнул, ярко, слишком отчетливо для видящего в полумраке оборотня, вывернулся из рук и убежал. И стал понятен вкусный запах, который примешивался к лесу и дождю. А Ким, как дурак, стоял посреди клуба и только недоуменно моргал.       Он всю ночь крутил ситуацию так и этак. Думал. Но концы с концами не сходились. А утром пришлось мчаться в Архангельск, чтобы порешать кое-какие дела с квартирой. Ким брел по городу, не переставая думать о Гере. Мысли то и дело скатывались в глупую надежду, что шрам не проблема, а потом рациональная часть мозга подкидывала картинки того, как Гера хмурится, едва заметно морщится и отводит взгляд. От шрама. Ким тормознул у зеркальной витрины и вгляделся в свое отражение. Накатила яркая, резкая злость. Обида за то, что все так. В кои-то веки красивая морда действительно нужна, а он… урод.       Ким стиснул зубы, шумно выдохнул и припустил в знакомый салон. Ярик Максимов, на сей раз пепельный блондин, вскочил с кресла и запорхал вокруг. Он забавно охал и причитал на тему того, во что Ким превратил свои волосы, чуть ли не пинками загонял его в освободившееся кресло и очень уж явно предвкушал.       — Это вообще не твоя стрижка, — горестно всплескивал Ярослав ручками. — Ну как так, Кима?       Ким поднял челку и показал шрам. Яр, конечно, был в курсе. Все, кто имел отношение к оборотням, были в курсе. Ибо Тима Антипов и ибо нехуй. Ким все понимал. Но Ярик всегда был странным.       — Ой, да подумаешь! — отмахнулся он. — Это ужасная, убогая прическа уродует тебя куда больше небольшого шрамика. Ты утрируешь, Кима.       Ким недоверчиво вскинул бровь, внимательно вгляделся в легкого, всегда воздушного Ярослава. Но тот смотрел уверенно. Не жалел — он вообще не примешивал никогда личного в профессиональное, а просто был на все сто убежден в своем мнении.       — Хрен с тобой. Стриги.       И закрыл глаза. С закрытыми-то не так страшно.       Ярик работал быстро. Щелкал ножницами и жужжал машинкой. Тепло дышал в шею и кромку уха. Киму было щекотно, но он терпел. Глаз не открывал. И рта тоже, потому что велик был риск сорваться, выкрутиться и свалить. Пусть даже наполовину оболваненным.       Волосы оказались слишком короткими. Челки не было вообще. Все уложено, зафиксировано воском. Ким узнал бы себя прошлого, если бы не… Шрам было видно. Слишком. И Ким понимал, что, даже если он сейчас заставит Ярика вымыть ему голову, опустит челку, как пай-мальчик из приходской школы, ничего не изменится — Ярик мастер своего дела.       — Я пойду, — глухо пробормотал Ким, пытаясь не выдать паники и тупого безысходного бешенства. — Спасибо, Яр.       — Пожалуйста, — тихо и печально ответил тот. Ну да, он привык, что после его работы клиенты в восторге, потому что он чувствует и знает, как сделать правильно. Но только не в этот раз.       Нужно было выезжать. Отец пару раз звонил, но Ким сбросил и отбил эсэмэску, что все в порядке. А Леньке вообще отвечать не стал — и так через связь понимает, что жив-здоров.       Ким наматывал километры по Архангельску. Хотел посидеть в кафе, подзарядиться перед дорогой, но даже не допил кофе, а пирожное просто расковырял. Потом вспомнил, что сто лет не был в кино, но не нашел ничего, что хотелось бы посмотреть. Зачем-то прошелся по магазинам, хотя перебирание вешалок не вызвало ничего, кроме острого приступа раздражения. В итоге купил новые кроссы и несколько толстовок с капюшоном. Домой приехал около часа ночи. Припарковался и думал пойти спать, но его вдруг скрутили и куда-то потащили. Ким, понятное дело, сразу узнал своих придурков. Он как-то странно измотался за день, так что вырываться не стал — хер бы с ними, даже когда понял, что тащат в клуб, хотя туда вот совсем не хотелось. Стая, гогоча, как полоумные гуси, поставила его на настил, и тут Дюха, явно перебравший, все еще на что-то обиженный, все еще пытающийся задеть, сдернул с Кима капюшон.       Гера оказался близко. Ближе, чем Ким думал, когда еще на руках у стаи выделял нотку его запаха из мешанины других. Просто перед самым носом. Ким сразу зацепился за его взгляд, ни на кого не смотрел больше, но…       Это было уже. И гнетущая тишина, и наверняка взгляды, испуганные, брезгливые. Шрам-то не побелел. Проверить Ким не мог. Он смотрел на Геру. И почему-то никак не мог разглядеть привычной брезгливости. Недоумение, легкий испуг, изумление. Но брезгливости не было. И вдруг Гера огляделся, нахмурился, стиснул губы и решительно шагнул к Киму. Без слов он ухватил его за руку и потащил в клуб. Бросил взгляд на Никитку, который диджеил, кивнул, и тот быстро включил медляк.       Только когда Гера устроился в его руках, прижался ближе, чем обычно, Ким допетрил, зачем он утащил его в клуб. Ким тихонько фыркнул и стиснул Геру покрепче. И вот когда отпустило, когда стало плевать решительно на всех, кто остался по другую сторону его рук, Ким почувствовал.       Гера тек. Он был под блокаторами, весь обрызган подавителями запаха, но все это действовало только на людей. Запах течки ни с чем нельзя было спутать. Это было не просто возбуждение, для волка это было однозначной готовностью омеги, его доступностью. Учитывая, что Гера был Парой, неудивительно, что крыша у Кима начала понемногу съезжать.       Надо было держать себя в руках, потому что животным Ким не был, но рука, будто сама по себе, принялась поглаживать поясницу Геры. Мягко, скользя пальцами по кругу, проводя вдоль позвоночника. У Геры сбилось дыхание.       Нельзя было обнюхивать его, учитывая, что с каждой секундой запах усиливался — блокаторы сбоили. Но Ким не мог — дышал шумно, уже не скрываясь, водил носом по волосам, зарывался им за ухо тихо всхлипывающему Гере. А потом не выдержал — с силой надавил на крестец, вжал в себя, втиснул колено Гере между ног. Грубовато, слишком откровенно для дискотеки, но так, блядь, вело. Гера вскрикнул, вздрогнул всем телом, вывернулся и выскочил из клуба.       Ким решил не бежать за ним — только смущать еще больше. Он плюхнулся в кресло и запрокинул голову, вглядываясь в скачущие цветовые пятна. Возбуждение мягко плескалось в теле. Оно то чуть затихало, то снова бурлило, взбаламученное умилением и нежностью.       Сидеть до самого конца не хотелось. При звуках медляка Ким поднялся и пошел к выходу. Уже прошел магазин, когда из-за угла ему навстречу выскочил Гера. Выскочил и замер, глядя перепуганными глазами.       Днем раньше Ким бы мило улыбнулся. Ну, может быть, предложил до дома проводить. Он бы побоялся напугать, передавить. А теперь он только внимательно вглядывался в Геру, тяжело, чтобы как зубами по холке. И очень отчетливо видел, как блестят его глаза, слышал сбившееся дыхание и чувствовал запах. Вот именно запах выдавал Геру с потрохами. Его — пробивающееся наружу возбуждение — нельзя было спутать ни с чем. Не волку. Не влюбленному оборотню.       Ким шагнул вперед, не отрывая взгляда. Гера сглотнул, моргнул и попятился. Ким сделал еще шаг, все так же продолжая давить взглядом. Гера шагнул пару раз, а потом развернулся и побежал. Ким усмехнулся и двинулся за ним — Гера побежал не к дому и не к клубу, Гера рванул к старому зданию магазина.       Стало жарко. Ким на ходу расстегнул толстовку и снял капюшон. Гера метался по крыльцу магазина, но не убегал. Ким усмехнулся и шагнул на крыльцо. Гера замер, тяжело задышал, приоткрыл рот и уставился на Кима. Пахло так, что, наверное, все подавители и блокаторы сдохли сразу. Ким подошел ближе. Гера отступил и уперся в запертую дверь. Он чуть ли не дрожал, а взгляд мутнел с каждой секундой. Ким придвинулся вплотную и склонился, прижимаясь носом к виску. Тщательно обнюхал место за ухом, шею, и Гера задрожал. Ким ухватил его за подбородок, заставил посмотреть в глаза и чуть оскалился. Гера тихо, тоненько застонал. Ким опустился на колени и потянул вниз Герины штаны.       Он пропустил его сразу до горла. Глубоко. Гера взвыл наверху, но вовремя заткнул рот кулаком. Киму хотелось смять его бедра с нежной гладкой кожей, чтобы до следов, до красных отметин. Но Ким не мог. Потому что Гера ему не принадлежал, и метить его — как бы то ни было — Ким права не имел. Зато имел право делать хорошо. Ким подхватил Геру под коленку, поднял ногу и выпустил член изо рта. Гера горестно всхлипнул, но Ким тут же скользнул языком дальше. Он очень хотел побыть нежным, просто поласкать, сделать приятно, но не удалось. Гера значил слишком много, чтобы тормоза срабатывали каждый раз. Ким не вылизывал — он трахал Геру языком. Раздвигал ягодицы и не мог остановиться — до пелены перед глазами. Гера приглушенно стонал и всхлипывал, периодически оседал, потому что ноги не держали. Но его вес был просто смешным для Кима — вперед, лапушка, давай.       Гере-то в итоге немного надо было. Ким даже устать не успел, когда тот вывернулся и забрызгал пол на крыльце. Капли ярко осели на сухих досках, а изможденный Гера вновь облокотился о дверь.       Киму о стольком надо было сказать ему, о стольком спросить, но он только аккуратно натянул на Геру штаны и ушел. И по всем правилам Киму положено было дрочить полночи, но к тому моменту, когда он дошел до дома, внутри кипела уже не страсть, а нежность. Ким забыл про шрам, про скорый отъезд Геры. Наверное, он лыбился даже во сне.       На следующий день он еле дождался одиннадцати, чтобы уж точно не разбудить Геру, и решительно постучал ему в дверь. Гера был заспанным, взъерошенным, он недоуменно хмурился и облизывал пухлые губы.       — Мне поговорить с тобой надо, — попросил Ким, удерживая руки — очень уж хотелось погладить.       Гера кивнул, опустил глаза. Он так и шел за Кимом — понурый, как в воду опущенный. И Ким, в общем-то, уже знал ответ на свой вопрос. Но не спросить не смог, хотя и реально было все вывезти, переключиться на какую-нибудь стороннюю херню.       — Ты будешь со мной встречаться? — И голос-то собственный Гериному виду под стать.       Ким грустно ухмыльнулся. А Гера так и не посмотрел на него.       — Кима, — грустно начал он, идя по заранее ясному сценарию, — я не могу. Извини.       — Я понимаю, — тихо ответил Ким. Удержать улыбку сил не хватило. Рука сама собой скользнула к лицу и потерла шрам, который не болел и не чесался.       А Гера вдруг вскинулся. Нахмурился и посмотрел обиженно и зло.       — И что же ты понимаешь? Почему, по-твоему, я отказал?       Ох, недовольный какой!       — Я… — Ким настолько опешил, настолько это не вписывалось в логичное продолжение беседы, что даже ответ не выстраивался.       — Думаешь, из-за шрама, да?       Ким, все так же безуспешно пытаясь собрать мысли в кучу, кивнул.       — Ну ты и идиот! — воскликнул Гера и поджал губы. А потом глубоко вздохнул и снова стал понурым. — Я всю ночь думал. Ведь, Кима, я не останусь здесь. Я Питер не просто люблю — я его обожаю и никуда не уеду, понимаешь? И ты не переедешь ко мне, так?       Он вгляделся Киму в лицо, и стало понятно: надеется, ждет, что Ким переедет. Наверное, уже и варианты подготовил, и аргументы, как можно двум студентам прожить в культурной столице. Всю ночь думал… Наверное, год назад Ким бы и правда переехал. Но не сейчас. Сейчас волчья природа держала на месте так же крепко, как и тянул за собой теряющий надежду Гера. Вот только лес был сильнее его. Ким покачал головой:       — Я не смогу.       — Я так и думал. — Гера помолчал. — Мне страшно, Кима. Я и так еле держусь на этих наших невнятных отношениях. Мне и так уже тяжело, — он горько вздохнул. — Кима, я не готов снова себя из кусков собирать. Это очень больно, правда. Давай оставим все так? — У Геры дрожал голос. Он еле давил из себя эту кислотную правду.       Выхода не было. Ким улыбнулся, и кажется, что-то больно треснуло внутри вместе с этой улыбкой.       — Значит, не из-за шрама? — весело спросил он, нагибаясь, чтобы заглянуть Гере в глаза.       — Да нет же! — Гера вскинулся, снова нахмурился и пробубнил: — Мне твой шрам… нравится.       Он покраснел, отвел взгляд, а Ким почувствовал, как резко усилился его запах.       — Так ты что же… — недоверчиво переспросил Ким, но так и не смог договорить.       Зато Гера вполне смог податься вперед и с чувством провести языком по шраму:       — Нравится очень.       И резво ускакал домой.       Ким сел на корточки и со стоном запустил пальцы в волосы.       Поначалу ему казалось, что все в порядке. В самом деле, ведь этот итог был предсказуем. На это Ким и рассчитывал. Все остальное было из области мечтаний. Так что опустошение, которое накатило после отказа Геры, было меньшим из возможных зол. Терпимо так-то.       Никитка брякнул, как обычно не подумав, на следующий же день. Сидел у Леньки на кухне, почесывал его, балдеющего, и ни с того ни с сего выдал:       — Малыша мой уезжает через две недели. Уже скучаю.       Он сразу же округлил глаза, поняв, что и при ком ляпнул. Ленька тут же подскочил и выжидательно уставился на сидящего рядом Кима.       — Нормально все, — прохрипел тот и прокашлялся.       И вот тут-то накрыло. Сил хватило только на то, чтобы, кое-как удерживая лицо, выползти из дома. А потом Ким, срывая дыхание, рванул в лес. Но и там спокойствия не было. Его не могло быть. Потому что две недели, блядь. Две ссаных недели. Мысль даже не развивалась. В голове трубил срок.       Ким шарахался по лесу и понимал, что никто помочь ему не может. Ни родители, ни Ленька с Никиткой. Ник-то…       Ким замер как вкопанный. Только один человек мог помочь. Ким развернулся и помчался к реке. Он не оборачивался. Обувь только скинул на берегу и нырнул в холодную воду. Перемахнул реку и рванул к деревне.       Его встретили у огородов. Саня хмурился и еле слышно рычал. Дима был напряжен и, кажется, готов просто оторвать Киму голову. А вот Костя пока ждал. Ким дрожал — совсем не от холода — и смотрел ему в глаза, не в силах найти подходящих слов. Костя начал раздражаться, нахмурился и стиснул зубы, и тут Ким выпалил:       — Он уезжает. Две недели всего осталось.       И Костя сразу как-то выдохнул. Посмотрел понимающе, сочувствующе и стянул толстовку:       — Раздевайся давай. Заболеть не заболеешь, конечно, но и в мокром ходить — приятного мало.       Он отвел Кима к себе домой, где его переодели, а потом сдали в руки охающим Роме и Антону. А Киму все больше казалось, что зря он пришел, что здесь тоже не помогут ничем. Только время потеряет. Минус день из четырнадцати. Всего тринадцать останется.       Но Антон смотрел выжидающе и так уверенно, что Киму показалось, что он все-таки может что-то сделать. Действительно помочь. И он, косноязыкий как никогда, принялся выкладывать остатки своей немудреной истории. Уложился минут за пять, потому что рассказывать было особо нечего, а любовь его, которая, собственно, и составляла всю историю, хоть была непомерной, но делиться ею не хотелось.       — Н-да, — проговорил Антон, стоило установиться тишине, — вот и не верь после этого в карму.       Это было совершенно не тем, что Ким ожидал услышать. Но Антон только махнул рукой на вопросительный взгляд.       — Все очень просто, Кима, — мягко проговорил он. — Связь между оборотнем и человеком не возникает просто так. Тебе кажется, что ты его теряешь, что он уедет и не вернется. Оттого эти страхи и метания. Но это не так на самом деле. Он не может уйти от тебя, понимаешь?       — Он уже отказал мне.       Антон весело ухмыльнулся, и Киму захотелось укусить его за нос.       — Ну ты тоже долго думал, прежде чем понять, насколько он для тебя важен. Дай и ему немножко времени.       — Он уедет в Питер.       — Питер не на Марсе, знаешь ли, — фыркнул Антон. — Вернется. Ты только дождись его, ладно?       Ким кивнул. У него выбора не было.       Антон не сказал ничего особенного. Его слова ничем не подкреплялись. Но Ким верил. То ли потому, что хотел верить, то ли потому, что верил сам Антон. Полностью, как в прописную истину, которую и доказывать-то смешно.       На берегу Ким отдал Косте толстовку и перекинулся — мокрая одежда раздражала. Переправившись на свой берег, Ким тут же нырнул в лес и сразу почувствовал Геру. Тот иногда собирал ягоды на ближайших полянках в одиночку. И сейчас он был один. Ким начал подкрадываться. Замер буквально в паре шагов от сидящего перед кустом Геры, зная точно, что тот в жизни не заметит, и пожадничал — шагнул вперед, не сводя с Геры глаз.       Какая падла поставила капкан, Ким не знал. Не понимал толком и того, как ухитрился не заметить и не почуять его. Но только металлические зубцы пропороли лапу, и Ким от неожиданной боли взвизгнул. Гера обернулся так быстро, словно сигнала ждал. И теперь он не мог не увидеть. Ким съежился, понимая, что напугал Геру до смерти. В ушах тумкало сердце, так что шагов он не услышал, потому вздрогнул от близкого:       — Эй? Малыш?