Вулканы

      Всякий раз, когда Герману говорили: «Я обожаю Питер», он скептически хмыкал. Все эти люди обычно кайфовали в солнечном летнем Петербурге, начисто игнорируя другую его ипостась — промозглую, дождливую, с хлюпающими лужами и носами.       А Гера любил свой город любым. У него было три дождевика, пять пар резиновых сапог и куча зонтиков под все оттенки настроения. Стоило Гере выйти на улицу, на его лице расцветала — в полном смысле этого слова — широченная улыбка. И неважно, что там оставалось за дверью парадной.       Деревню свою он любил чуть меньше. Но в Питере скрыться от вездесущих советчиков было невозможно. Воспитанный и подкорково-послушный Гера не мог отключить телефон и ночевать по хостелам. А в деревне ждал дедушка, суровая северная красота и Никитос, который отчаянно влюбился и теперь ломался, норовя втянуть в свои душевные метания еще и Геру. Телефон бомбардировки звонками не выдерживал, так что Гера с легким сердцем рванул в деревню, стоило только закрыть сессию.       Он думал, что отдохнет, подлечит пляшущие нервишки и подклеит все еще болящее сердце. Не то чтобы он до сих пор любил бывшего, но при мысли о том, что что-то подобное может повториться, хотелось проблеваться и уйти куда-нибудь в скит. Во избежание. Гера даже предположить не мог, во что выльется его поездка. Хотя поначалу ничего не предвещало. Гера наслаждался долгожданным спокойствием, которое не могли испортить ни промозглое лето, ни бесконечное нытье Никитоса, которому и хотелось, и кололось. И все нытье — Гера понимал это совершенно отчетливо — направлено было на то, чтобы услышать: «Да дай ты ему!» Вот только Гера взваливать на себя такую ответственность желанием не горел. Так что он юлил и изворачивался, заставляя друга принять решение самостоятельно. Все это было вполне терпимо.       Кроме одного. Кима Гера знал уже давно. Да его сложно было не знать — первого красавца на деревне. Говнаря и редкостного бессовестного сволочугу, который эти свои качества и не думал прятать. Геру отталкивал и равнодушно-масляный взгляд, и какая-то нечеловеческая, заоблачная самоуверенность. В общем, Кима он старался всячески избегать.       О происшествии — то ли волки напали, то ли медведь, то ли собака, то ли обиженный омега с вилами — Никита сообщил сразу. Давя злорадство, рассказал, как изменился Ким, что отрастил челку и закрылся во всех смыслах этого слова. Гера никогда в жизни не видел таких метаморфоз, так что, приехав в деревню, искал Кима взглядом. И совсем не ожидал, что при виде посмурневшего, мрачного Кима перехватит дыхание.       Гера просто сидел себе у окошка, попивал чаек, всячески оттягивая момент, когда придется тащиться на борьбу с сорняками. Ну и в окошко, ясное дело, посматривал. Тогда-то, впервые в этом году, Гера увидел Кима. Тот медленно прошел мимо дома, бросив короткий взгляд на их окно.       Как будто кто подтер всю бесшабашность, наглость. Кимин взгляд был больным, будто он потерял что-то. Или будто кто-то его бросил. В тот момент Гера почувствовал ничем не объяснимое родство с ним. И да — Ким все еще оставался неприлично красивым. И даже шрам не портил. Откровенно говоря, шрам-то и был причиной Гериных нездоровых переживаний. Он всегда спокойно относился ко всяким родинкам, пятнам и шрамам и только скептически вскидывал бровь, когда деревенские омеги, морща носы, перемывали Киму кости, поминая «уродливый шрамище». Гере, тогда, в окне, пресловутый шрам не разглядевшему, было жутко интересно. И он совершенно не ожидал, что при виде розовой полосы, пересекающей Кимины лоб и щеку, его так окатит жгучим возбуждением. А в спину еще добило хрипловатым «здравствуй», от которого ноги задрожали и чуть не подкосились.       Гера всегда только головой качал, слыша или читая о безумной внезапной любви. Той, что как снег на голову и без возможности отмены. Ну, в подростковом возрасте — куда ни шло, но после — это что-то странное, что-то вроде заедающей извилины. И вот теперь, по ходу, заело у него. Гера не мог находиться рядом с Кимом. Его накрывало от голоса, запаха, внешности. И от шрама. Гера аж до слез пытался прогнать мысли о том, как он поднимется на цыпочки и просто вылижет этот чертов Кимин шрам. Но мысли возвращались, как дурацкий бумеранг — чем сильнее отшвыриваешь, тем сильнее отдача по возвращении. Обязательном и всенепременном.       Гера извел уже два флакона подавителя, обливаясь с головы до ног перед каждым выходом на улицу, потому что от Кима, просто оттого, что он сидит рядом, намокало белье.       Гере было страшно. Гера сбегал при каждой встрече. И все равно засыпал с мыслями о Киме. А ведь только что из кусков себя собрал. Клей еще даже не засох — тронь, и Гера рассыплется весь. Как такое возможно вообще? Но держать дистанцию было мучительно, тягостно, и когда Ким предложил помощь с дровами, Гера просто не смог сопротивляться.       Он оправдывался тем, что при близком общении Ким не сможет и дальше удерживать маску, что прорвется то старое, от которого Гера как-то готов был сигануть в крапиву. Гера вглядывался в Кима при каждой встрече.       Ким оказался идеальным. Нет, крохотные недостатки, еще отчетливей вычерчивающие его плюсы, имелись, конечно. Но их было явно недостаточно для того, чтобы хотя бы замедлить Герино падение. Надо было заканчивать все. Но каждый раз, встречаясь взглядом с Кимой, Гера еще на денек откладывал дистанцирование. День ведь и не решает, в сущности, ничего.       Он чуть не умер на крыльце магазина. Гера и представить не мог, что бывает вот так — ярко, совершенно бесстыдно. Чтобы даже не спрашивали — потому что знали, видели ответ. Гера и не думал, что альфа может настолько не думать о себе. Тогда-то и рухнули остатки стен, которые Гера навозводил вокруг себя. Нужно было что-то решать.       Никита давно уже вскользь и как-то оговорками упомянул, что Ким со товарищи не уедет из деревни. Архангельск — потолок, но и там он не останется, максимум до окончания учебы. И Гера отчетливо понимал, что Ким задаст вопрос, который давно читается в его глазах — «ты останешься со мной».       Было так славно быть пресловутым «целым миром», это завораживало и екало в груди немногим меньше, чем от вида Кима, его невозможно правильных, сходных с Гериными мыслей. Но у Геры был багаж, который не переставая оттягивал плечи, тащил назад, туда, где хороший и любящий альфа постепенно превратился в монстра из фильма ужасов, который оставил от наивного, солнечного Геры одну широкую улыбку. А Гера устал улыбаться. И ему чудилось, что вот именно у Кимы можно спрятаться на плече, отрыдаться, задрыхнуть, пуская слюни, а потом проснуться в том самом счастливом завтра, за каменной стеной из утопии. Но Гера разучился мечтать, а утопии были хороши только в качестве литературы. И потому он отчетливо знал, что сказать. Вот только не удержался.       — И ты не переедешь ко мне, так? — вырвалось само. И Гера знал ответ еще до того, как Кима досадливо нахмурился, до того, как попытался отвести взгляд.       — Я не смогу, — просто обрушилось между ними на все еще надеющегося — тупой идиот! — Геру. Почти осязаемое. Обдуманное и несокрушимое.       Но так, наверное, лучше, правильнее, что ли. Без лишних надежд, без боли, которая тем сильнее, чем дольше надеешься. Хорошо все-таки, что Ким не стал юлить. Такой он славный, правильный альфа. Сука.       Геру затопила веселая азартная злость. Все равно терять нечего. А тут еще этот закомплексованный дурачок стал опять тянуть про свой шрам. Ну как удержаться? Провел языком, ощущая каждый миллиметр неровной выпуклости, и рванул к дому, потому что зарекся продолжать, потому что в деревне у стен не только уши, но и глаза. Иногда даже в количестве нескольких пар. Пришлось потом врать дедуле, приплетая «улитку» и желание подразнить нарывающегося альфу. Тот долго расспрашивать не стал. Покачал головой на современные нравы — да и только. Гера, по сути, малой кровью отделался. Жаль, что с Кимом так не получалось. Гера ждал, что он обидится, но Ким был все таким же обаяшкой с неприкрытым восхищением и нежностью во взгляде. Сердце Геры кровоточило метафорическими фонтанами, отдаваясь вполне реальной болью. Вырвать бы эти гребаные аксоны и дендриты, чтобы хоть спать по ночам.       Успокоиться удавалось в лесу. И Гера обшаривал близлежащие полянки, хотя набирал от силы кружку ягод да находил пару грибов, которые дед потом обрезал до ничтожного состояния. Вот и в тот день, недели за две до отъезда, решил прогуляться. Сидел спокойно, обирал никем не тронутый черничный куст с крупными и сладкими ягодами, прикидывал, как натолчет с молоком. Тогда-то услышал взвизг.       Герин питерский друг, Альбертик, был странноватым. Может, и в психдиспансере на учете состоял. Ничем другим Гера не мог объяснить его болезненную увлеченность всякой мистикой. Привидения, инопланетяне, йети, чудовища всех мастей — у Альберта в голове было подробное досье на каждую такую хрень. Он регулярно смотрел всякие каналы, утверждающие господство рептилоидов и подобную чушь, а потом пересказывал Гере. Так что, когда узнал, что Гера едет в деревню, тут же вывалил очередной поток. Гера, правда, ждал чухни из серии вампиров-оборотней-зомби, но теория Альбертика была на удивление приземленной.       — Опыты, — с видом знатока утверждал Альберт. — Там проводят масштабные опыты, требующие секретности.       — М-м-м, — промычал Гера.       Но вообще, непроходимая глушь, дебри и болота, как ничто другое, вписывались в такую вот версию. Ну, то есть, если бы на Севере действительно располагались секретные правительственные лаборатории и бункеры, Гера бы не удивился. Да и народ в массе своей пьющий. Увидел ли, приглючилось ли — фиг разберешь.       Гера ломанулся на животный взвизг. Он был вообще человеком сердобольным и жалостливым. Как мог помогал приютам, иногда — если родителей дома не было — мог и взять кого к себе на передержку на пару дней. Ну и хозяев подыскивал, конечно. И в лесу отреагировал чисто инстинктивно — резко подорвавшись на вопль о помощи. Но только собакой зверюга, угодившая в капкан, не была. И волком. И медведем тоже. Гера изумленно смотрел на это и не мог даже пошевелиться.       «Опыты над людьми, например, — проговорило в голове голосом Альберта. — Берут и скрещивают со всякими зверями. Ты вообще, конечно, темный — не знаешь ничего».       И глядя на «зверушку» напротив верилось и в опыты, и в то, что Гера действительно темный. А потом меховая махина испуганно, непередаваемо виновато съежилась, сжалась, тихонько заскулила. И Гера вспомнил Гелика, несчастного забитого песеля, прозванного ангелом за невероятное человеколюбие. Он явно натерпелся, но, боясь, всегда тянулся к людям. Стоило проявить немного участия — и он готов был броситься за тебя в огонь и воду. Гера в лепешку разбился, отыскивая ему хорошую семью. До сих пор ощущал комок в горле, когда новые хозяева пересылали фотки ухоженного, счастливого зверя. И это несчастное существо очень напоминало тогдашнего Гелика, ощущающего вину просто за само свое существование.       Гера медленно, четко отслеживая реакцию, приблизился и тихо позвал:       — Эй? Малыш?       Зверь выглянул из клубка одним глазом, заскулил и забил хвостом, мелко перебирая лапами. Звякнула цепь, и Гера закусил губу. Бедненький! Продолжая приговаривать какие-то ласковые глупости, Гера приблизился еще. И еще немножко. Зверь явно радовался ему, не переставая егозить. Лапа вся была в крови.       — Ну тише, тише, маленький. Спокойно. Сейчас я тебе помогу. Все будет хорошо. Вот какой умница.       Зверь мотал хвостом, как оголтелый, но хотя бы перестал пританцовывать. Гера протянул руки, в общем-то отчасти готовый к тому, что через секунду останется без них, и нажал на педальки — спасибо одному из приятелей, заядлому охотнику, за науку. Стоило освободиться, зверь припал к земле. Он отчего-то поворачивался только боком — косил желтым глазом, повизгивал и смешно потявкивал. Гера сразу перестал бояться. Ясно же, что зверюга ручная. Он потянулся и погладил лобастую голову. Зверь простелился ближе и уткнулся носом в живот. Он фыркал, норовил полизать руки, а Гера, уже совсем расслабившийся, смеялся и чесал все, что попадалось под руку.       — Ты чей же, такой славный?       Зверь заскулил и заелозил носом, будто собираясь зарыться Гере в живот.       — Ты голодный, наверное?       Гера прекрасно знал, что кормить животное, особенно дикое, человеческой едой не рекомендуется. Но этот смешнуля был до того милым, что удержаться не было сил. Тем более на захваченных с собой бутербродах была не колбаса, а запеченное мясо… Да и лапу было бы неплохо осмотреть. Гера зашуршал фольгой. Зверь насторожился и, все так же упорно не поворачиваясь другим боком, уставился на бутер.       — Хлеб тебе нельзя, — пояснил Гера, откладывая его обратно в рюкзачок, — а вот мясо поешь-ка.       Зверь потянулся к мясу, но Гера отодвинул кусок в сторону и протянул ладонь.       — Дай лапу, — уверенно потребовал он.       Кем бы ни было это существо, собакой в нем и не пахло. Было наивно думать, что оно сможет понять команды. Но зверь скептически глянул на Геру — типа: «Ты серьезно?» — и уложил на ладонь лапищу, тут же слизывая мясо.       Раны не было. Спекшаяся кровь, но никакого намека на разорванные ткани, кровотечение и уж тем более переломанные кости. Как о веточку оцарапался.       — Ого… — задумчиво пробормотал Гера, оглядывая лапу.       Зверь осторожно потянул ее на себя, видимо считая, что мясо свое он отработал.       — У тебя с глазом что-то? — решил Гера проверить его до конца. Слишком уж подозрительно он отворачивался.       Но зверь вдруг зарылся ему в подмышку и зафыркал. Настолько внезапно и щекотно, что Гера повалился прямо на мох, хохоча как ненормальный. А когда поднялся, зверь убежал.       Гера отряхнулся и поплелся к дому. История вышла настолько странной, настолько противоестественной, что не удавалось как-то сильно переживать по этому поводу. Геру распирало желание поделиться с кем-нибудь, но он одергивал себя всякий раз, когда пытался открыть рот на эту тему. Во-первых, история про генетические опыты в недрах, как говорится, тундры непосвященным людям вполне могли показаться признаком поехавшей кукухи. Позориться и прослывать чудиком Гере не хотелось. А во-вторых, Гера немного опасался за зверя. Мало ли кто кому и что расскажет. Чуточку исковерканное голливудскими блокбастерами сознание рисовало картинки, как зверюга сбегает из лаборатории, где его пытают и истязают. Пусть на воле живет. Мирное же существо. И такой невероятный, общительный, ласковый и пушистый милаш. Гера не переставал думать о звере и на следующий день прихватил баночку тушенки и снова помчал на то же место.       Зверя не было. Гера обглодал черничник, устроил со злости комариный геноцид в отдельно взятой местности и устало уселся на поваленное дерево. Свистнул, ничего, в сущности, не ожидая, и чуть не кувыркнулся от внезапно появившейся меховой стены. Зверь, правда, тотчас же опустился на четыре лапы и, поскуливая, пополз к Гере.       — Сладенький, — заворковал Гера, жестом фокусника вытягивая из кармана банку. — Пришел!       Он быстро вскрыл крышку — зверь все это время ласкался и чуть не сшибал Геру на землю, хотя был крайне деликатным, — и вывалил мясо на землю.       — Кушай, масечка.       Зверь замер. Недоуменно посмотрел на тушенку — видно, не верил своему счастью! — потом перевел взгляд на Геру. Если бы животное могло смотреть скептически — то вот это определение очень бы подошло.       — Ешь-ешь, — подтолкнул Гера.       Зверь как-то очень по-человечески вздохнул и не спеша принялся за угощение. Гера налюбоваться не мог. Он протягивал руку, но тут же вспоминал, что животных трогать во время еды нельзя, и конечность свою отдергивал. А зверь был такой пушистенький! Мех у него был удивительно ухоженный, густой и мягкий. Он переливался на свету и прямо-таки манил к себе прикоснуться. Еле дождавшись, пока зверь закончит трапезу, Гера приступил к почесушкам. Занятие это он всегда находил медитативным, а здесь, на свежем воздухе, в лесу, сам не заметил, как уснул. Вот так улегся, как на диванчик, и вырубился. Проснулся Гера оттого, что шерсть полезла в нос, и чихнул. Зверь под ним чуть дернулся и приподнял голову.       — Ох, малыш, совсем я тебя отлежал, да? — Гера поспешно скатился. — Ну ладно, мне домой пора. Увидимся завтра?       Зверь внимательно оглядел его, потерся мордой и засеменил вглубь леса. А Гера понимал, что прикармливать его чревато. Что деревенские вряд ли станут приплетать таинственные лаборатории. Примут за чудище и пристрелят — всего делов. Но он, малодушный, слабый червяк, продолжал приходить. Рядом со зверем отступали проблемы, страхи, вообще любое напряжение спадало, стоило зарыться пальцами в мех. Почти как с кое-кем другим, с человеком, который должен был обидеться, расстроиться, но продолжал так же тепло улыбаться при каждой встрече. И у Геры от одного взгляда на него сердце кровью обливалось. Он сто раз уже успел пожалеть, что не согласился тогда, потому что ведь мог бы урвать хоть кусочек, потому что болело все равно. Болело так, что страшно было даже подумать об отъезде. Но Питер ждал, и он всегда залечивал все раны. Гера точно знал: поболит и перестанет.       Чем ближе был отъезд, тем больше Гера нервничал — и тем спокойнее, как ни странно, становился Ким. Потому именно ему Гера и решил доверить зверя. Ну а кому еще? Не дедушке, не Никитке — тот бы наверняка при одном виде полуволка, полу-еще-кого-то в обморок грохнулся. Гера думал позвонить Альберту, но тот все-таки странноватым был. С него сталось бы заварить какую-нибудь уфологическую байду и сделать только хуже.       Потому-то Гера и отозвал Кима в сторонку за два дня до отъезда и вывалил на него и историю знакомства со зверем, и свои волнения о его дальнейшей судьбе.       — То есть, — медленно проговорил Ким, совсем не выглядевший удивленным, — ты встретил в лесу какую-то неведомую херню зубастую, никому не сказал и подкармливаешь ее. А теперь хочешь, чтобы я это делал. Гера… — укоризненно покачал он головой.       — Пушок никакая тебе не херня, а прелесть, — возмутился Гера.       — Пушок, — неверяще повторил Ким и как-то нервно оглянулся на остальных парней, хотя Гера специально увел его подальше, чтобы никто посторонний не мог услышать.       — Я думал назвать его Пирожком, но Пушок больше подходит.       За спиной у Кима грохнул ржач альф. Ким горестно выломал брови и вздохнул:       — Ладно. Буду кормить. Мне не трудно, в конце концов.       И тут Гера задумался.       — Надо вас познакомить, а то мало ли…       — Не надо! — встрепенулся Ким. — Тварюжка умная, так что я буду просто оставлять ему еду, если показываться не захочет. Не переживай.       — А когда ты уедешь?       — Ему в любом случае нужно привыкать к самостоятельности. Скоро осень. Придется уйти глубже в лес от охотников. Прогуляемся?       Ким чуть повернул ладонь, удобнее перехватывая руку Геры. Странно, Гера совершенно не помнил, в какой момент вцепился в него. Сжал крепче пальцы и пошел за Кимом, отставая на полшага, чтобы Ким как будто немножечко вел его за собой.       Ким свернул за деревню и пошел в поля. Их любимый маршрут. Белые ночи закончились, фонарей за деревней не имелось, но дорога была настолько знакома, что Гера даже не пытался смотреть под ноги. С Кимом было приятно молчать. С ним одним, пожалуй, тишина не давила, не заставляла выискивать темы, словно оправдываясь за не вяжущийся разговор. Просто хорошо было идти рядом, смотреть по сторонам, сбиваясь на мысли о своем, краем глаза поглядывать на Кима и ловить такие же осторожные взгляды в ответ. Гера наслаждался присутствием Кима рядом. Поговорить тоже можно было. Ким был интересным и умным альфой, так что они много обсуждали, иногда спорили до долгой пятиминутной обиды, а иногда соглашались на полуфразе. Но вот это молчание Гера особенно ценил. Оно было какое-то очень интимное, которое, наверное, бывает с единицами за всю жизнь. Гера так не хотел уезжать.       Они вернулись, когда все уже расходились по домам. Время перевалило за два часа, так что да. Пора было ложиться баиньки. А Гера все никак не мог выпустить Киминой руки, а ведь слухи и так поползли.       — До завтра, — мягко потрепал его по голове Ким, когда половину народа уже развели и оставшаяся половина топталась неподалеку от Гериной калитки.       — До завтра, — промямлил Гера, судорожно пытаясь не подставляться под прикосновения.       Уже когда за спиной хлопнула калитка, Гера услышал обрывок разговора между альфами:       — Ну че, Кимыч, погнали ко мне? У меня папа напек пирожков.       Альфы грохнули хохотом, перебудившим, наверное, половину деревни. Гера пожал плечами и пошел к дому.       «Тонкий юмор альф, непонятный простым смертным», — думал он, забираясь в постель.