just friendship, no love

      Люди, которым доводилось хоть раз в своей жизни сдавать экзамены, прекрасно поймут то трепетное ощущение перед последним экзаменом. Когда всё сложное, казалось бы, уже позади и остался буквально один, но такой важный и решающий рывок. И как раз от этого решающего по коже Наташи пробегает дрожь.       Она вновь и вновь перечитывает написанное расписание экзаменов на стикере и вымученно выдыхает, ведь сколько не прожигай листок взглядом, экзамен по математике не подвинется, и его уж точно никто не отменит. У Романофф даже была мысль о том, чтобы попросту прогулять этот экзамен.       — Да ну, Бартон, наша математичка ненавидит меня, это всем известно, — попивая на этот раз бутылочку сидра, заявляет одним вечером рыжеволосая.       — Знаешь, с твоим посещением занятий тебе повезло, что она вообще тебя на дух переносит, — хмыкая, говорит в ответ парень.       Наташа бы поспорила тогда на этот счёт, но делу бы это точно не помогло. Она с большим сомнением садилась за учебники, которые ей передала Ванда, и с таким же сомнением пролистывала вместе написанные конспекты. В какой-то момент ей показался нереальным тот факт, что она сама писала это всё, переписывала и даже пыталась разбирать. Учителя обычно не советуют засиживаться допоздна с учебниками перед экзаменом, но Наташа всё равно уснула за столом, а после, потирая образовавшиеся за неделю мешки под глазами (регалии всех готовящихся к экзаменам выпускников), отправилась за спасительной порцией кофе на кухню.       До экзамена осталось пара часов, но желание передвигаться и как-либо шевелить своими конечностями так и не появилось. Опрокинув кружку горячего бодрящего напитка, Наташа осмотрелась по сторонам, будто пытаясь найти мысль, за которую цеплялась весь прошлый вечер, но которую так нагло и бесповоротно оборвал настигнувший её сон. Перед глазами плавно начинает вырисовываться образ едва пухлых губ, что расплываются в самодовольной усмешке, вздёрнутый носик, лисьи глаза, в которых столько уловки, но которым хочется быть преданным тотчас. И длинные русые волосы, такие светлые, переливающиеся в солнечных лучах и такие мягкие на ощупь.       Учила Наташа математику точно не с мыслью о том, чтобы сдать её. Поход на экзамен казался и до сих пор кажется ей единственным шансом вновь увидеть Ванду, мать её, Максимофф. Девчонка пропала с занятий под самый пик подготовки к экзаменам, а после объявлялась только на них. И сколько бы Наташа не пыталась ускорить свой темп написания теста, ей так и не доводилось пересечься с одноклассницей. Это дико раздражало и беспокоило. И не собственный мозг, что за годы игнорирования умственной работы находится в шоковом состоянии от такого потока информации, а поведение Ванды. У Наташи нет никаких сомнений, что та её избегает. Не в первый раз. И больше всего раздражало её в этом то, что она понятия не имела, какая может быть тому причина. Наташа уверена, что Клинт уже может получить степень психотерапевта после всех её излияний души, но даже в очередной раз, обдумывая все свои мысли, все свои чувства, которые были только о ней, она так и не могла найти ответа или хотя бы намёка на аргумент, оправдывающий отсутствие Ванды Максимофф в школе.       Уже сидя за школьной партой, Наташа получает бланк с вопросами и полем для ответов, предварительно словив подозрительный взгляд учителя математики. Девушка сама удивляется, как, будучи ещё толком не проснувшейся, она доползла до школы — гнать на байке не было сил, поэтому на этот раз он тащился с самой позорной скоростью в своей жизни — и смогла залететь в кабинет без опоздания. Да, скрывать нечего, Наташа Романофф удивила всех учителей своей посещаемостью за последний месяц. Историк даже начал бить тревогу, что злобные русские стали вербовать детей и действовать через них и, непосредственно, их успеваемость в образовании. Наташе хотелось в это охотно верить.       Мать родила её, когда сама была такой юной и неопытной до жизни. Бабушка не критиковала, поддерживала дочь, как могла, но это не отменяло того, что перспективы для развития в том маленьком городишке попросту не было. А молодой девушке так хотелось пожить жизнью своих сверстников, что строили карьеру, развлекались и во всех смыслах вкушали это сладкое время юности. Наташа не была балластом, скорее, долгом, который покинуть на плечи пожилой женщины, что едва ли сводила концы с концами на одной пенсии, просто не хватало совести. Переезд в штаты, неудачный брак матери — всё это пробежалось быстро перед детскими глазами, оставив только воспоминания о вечно холодной квартире на юге города, в которой так редко можно было кого-то застать. Наташа никогда не винила мать за то, что та пытается наладить свою личную жизнь. Вот только ни одна попытка не была направлена на саму Наташу.       Вдумываться в оставшиеся шесть заданий не было смысла: в одном из них был непонятный Наташе арифметический знак, (или она просто его забыла) в другом букв было больше, чем самих цифр, а на подобный расклад Романофф уж точно не соглашалась. Ванда бы упёрлась и заставила решать до конца, а потом сверять с ответами или вовсе заново перерешивать для проверки, решай они сейчас вместе. Точно, Ванда! Девушка оглядывается по сторонам и не замечает знакомой, склонившейся к самой парте головы. Кто бы знал, что с первых парт, на одну из которых её усадили, такой ужасный обзор на весь класс. Повернувшись назад, Романофф замечает одноклассницу, чья фигура еле выглядывает за спиной сидящего перед ней одноклассника. Они словно поменялись на этот раз местами: Наташа сидит за первой, а Ванда — за последней.       Оставшееся время шло до невозможности медленно. Наташа даже предприняла попытку решить последнее задание, чтобы хоть как-то убить время, но в итоге в поле ответов всё равно полетело рандомное число. Она будто под стражей держала входную дверь в кабинет и следила за каждым, кто сдавал свою работу. Среди уходящих так и не было Ванды. Пять минут до конца экзамена были самыми длинными в жизни Наташи. И вот знакомое постукивание небольших каблуков, доносящихся с последних парт. Романофф вся напряглась. Она не должна сразу поворачиваться, она не должна сразу вскидывать голову. Ванда обязательно заметит и сбежит. Не в первый раз.       Дождавшись, пока Максимофф сдаст все свои черновики и заполненный бланк, а после покинет кабинет, Наташа подрывается с места и несётся к преподавателю, что принимал готовые работы.       — Ты за кем погналась, Романофф? — на весь класс соизволила спросить та самая «математичка». — За пять минут до конца работы не принимаются, так что досиди уже до конца.       — Но… — Наташа осеклась и посмотрела на дверь, за которой буквально недавно скрылась её одноклассница.       — Ванда сдала за шесть минут, чувствуешь разницу? — женщина постучала по своим наручным часам.       Наташе ничего не оставалось делать, кроме как досиживать эти пять минут экзамена, на который ей, честно говоря, давно стало побоку. Она сама не знала, что заставляло её всё это время ходить на занятия и сами экзамены. У ребят на районе успело пройти столько движа, от которого отказаться было полнейшим свинством с её стороны. Но что-то подсказывало Наташе, что хотя бы после экзаменов, когда этот рубеж будет преодолён, она сможет разобраться в том, что гложет её всё это время.       На самом деле у Наташи очень чесались руки, чтобы наподдать учителю за то, что её заставили досиживать эти жалкие пять минут. Пять минут, которые в любой другой ситуации ничего бы не решили, но именно сейчас для Наташи эти пять минут значили всё. Выбежав в коридор, а следом — на улицу, она, как и ожидалось, не обнаружила знакомой фигуры и даже намёка на её присутствие.       — Блядсвто! — выругалась Наташа.       Она отправилась к своему бобберу. Вены пульсировали по всему телу. Они будто играют в догонялки, но Наташа даже не знает, куда стремится её цель. Да и что догонять, когда она исчезает, промелькнув перед глазами всего мгновение?       — Сука, какое же всё дерьмо! — она со всей силы ударяет по подножке мотоцикла, тем самым лишив его равновесия. Ей не хочется добивать «лежачего», она переключается на мусорный бак, что стоял рядом.       Наташа не замечает боль от хаотичных ударов по прочному металлу. Как только нога перестала попадать по цели, она сменила ногу руками, которым не потребовалось много времени, чтобы окраситься в кровь. Как же Наташа сейчас ненавидела всю эту ситуацию. Она ненавидела школу, в которой подросткам приходится торчать столько лет, словно в колонии, она ненавидела эту чёртову систему образования, которая на деле не обеспечивает знаниями, а лишь даёт льготы за деньги, либо изрядным немощным. Ненавидела весь мир и жизнь, в которой приходится вертеться как угодно, лишь бы не стать пустым местом, где необходимо учить и делать что-то только ради того, чтобы было, ведь для кого-то это весомый показатель. Да, и что греха таить, она ненавидела эти логарифмы, которые ей целую неделю объясняла Ванда, но которые от этого понятнее не стали.       И Наташа хотела бы сказать, что ненавидела в этот момент Ванду, но это будет ложью. Она ненавидела тот факт, что не может сама разобраться в своих чувствах, что так распирают её изнутри, что заставляют её каждый чёртов день думать об этой зубриле с первой парты. Она ненавидела тот факт, что чувствует что-то впервые, потому что это не то, что можно пустить на самотёк. Наташа ненавидела то, что придавала значение своим чувствам. Но она уж точно не могла ненавидеть свои чувства.       — Эй, тише-тише, — кто-то сзади отдёргивает её от мусорного бака. — Нат, успокойся. Успокойся, Нат! — Клинт развернул её к себе лицом и сильнее сжал её плечи, дабы предотвратить попытки сопротивления. — Дыши глубже, — он стал показывать, как следует дышать, и Наташа, сама не зная зачем, стала следовать его действиям. — Вот так, а теперь спокойно, не торопясь, объясни, с чего вдруг такая ненависть к общественной собственности.       Девушка с силой сжала свою челюсть. Почему-то именно сейчас ей хочется очень сильно кричать, кричать на Бартона, возможно, даже ударить его. Но в этом нет смысла. И в «избиении» мусорного бака тоже не было смысла, но ведь так же выпускала она раньше пар, не так ли? Наташа делает очередной глубокий вдох, а затем выдох, прикрывает глаза. Сердце бешено колотиться и хочет вырваться при первой возможности. Каждый удар затрудняет дыхание и Наташа ничего не может с этим поделать.       — Клинт, я, — начала она, прикусывая нижнюю губу, — Клинт, я так больше не могу. Я не могу без неё, понимаешь? — влага сразу подступает к глазам. — Я не могу видеть её, но не иметь возможности поговорить или прикоснуться. Просто поговорить, просто услышать её голос. Это мучает меня, — из груди раздаётся нервный первый всхлип. — Каждый раз, когда я думаю о ней, мне будто тепло. Я не знаю, как это описать, но мне хочется думать о ней каждый день, и я не жалею об этом. И я думаю о ней. Каждый день, — она подымает глаза, что успели наполнится слезами. — Клинт, я, кажется, люблю её, — почти шёпотом выдаёт Наташа.       И это было последней каплей в выдержке Наташи Романофф. Слёзы сами стекают по щекам, рыдания рвутся из груди, а овладевающую телом дрожь невозможно унять.       — Тише-тише, — Клинт успокаивающе приобнимает девушку, поглаживая по спине. — Нат, это прекрасно, я рад за тебя.       — Но, — хнычет ему в плечо Романофф, — а что если…       — Вы так и не поговорили, о никаких «а что если» и речи быть не может, — Бартон целует Наташу в макушку. — Моя девочка, ты со всем справишься, ты же помнишь? — он заглядывает ей в заплаканные глаза. — Ты всё сможешь, и поговорить с ней тоже. Просто возьми и езжай к ней прямо домой, можешь сразу с порога заявить. «Так мол и так, я люблю тебя, делай с этим, что хочешь, » — он комично состроил серьёзное лицо. — Тебе не идёт, когда ты плачешь из-за неё, — Клинт вытирает слёзы с лица подруги, — тебе больше к лицу то счастье, что вы разделяете друг с другом.       — Господи, Бартон, почему у тебя всё ещё нет девушки? — усмехаясь, Наташа принимается сама вытирать слёзы. — С такими пафосными фразочками, ты давно должен был кого-то подцепить.       — Я не хочу «подцепить», я хочу именно найти, — он пожимает плечами. — И ты прекрасно знаешь, не обязательно именно девушку.       Наташа не может сдержать искреннего смешка. Когда влага на лице усохла, девушка садится на мотоцикл и заводит его.       — Я верю, что у вас всё сойдётся, — в знак поддержки сжимает кулак.       — Я надеюсь на твою веру, — Наташа улыбается широко, — я на минутку.       Наташа не врала, когда говорила, что кататься на байке без Ванды стало как-то непривычно. Тепло, ощущаемое спиной, стало таким родным, будто так всегда было и должно быть. Ванда Максимофф быстро вписалась в жизненных обиход Наташи, стала такой привычной, такой необходимой. Поэтому сейчас, разъезжая по улицам их города по направлению к дому девушки, Романофф чётко осознавала, что теперь езда на мотоцикле никогда не будет прежней без Ванды. Только если с ней.       Она хотела припарковаться перед домом девушки, но там стоял огромный грузовик, поэтому ей пришлось расположить свой байк у садового дерева. Наташу распирала такая энергия изнутри. Кажется, это именно то, что люди называются «бабочками в животе». У каждого они ощущаются по-разному, но корень этого чувства един — ты окрылён конкретным человеком.       Наташа собирается постучать в дверь, но она тут же распахивается, и перед ней предстаёт Ванда Максимофф, одетая в обычную уличную одежду, с полным рюкзаком за спиной и двумя немаленькими по весу сумками в руках. Наташе не надо долго думать, краем глаза она замечает в грузовике мебель, а у вывезенной из гаража машины — сумки. Приступ былой ненависти вновь подступил, только в этот раз он приобрёл иной окрас, окрас обиды.       — Какого чёрта, Максимофф? — выпучив глаза, вспылила рыжеволосая.       — Прости, Наташа…       — За что «прости»? — прищуривается. — За то, что всё это время избегала меня? За то, что не появлялась в школе и даже не думала предупредить? За то, что сбегала после экзаменов при первой возможности, лишь бы не встретить меня? Или за то, что наврала про танцы, когда ты их на деле уже бросила? А может за то, что ты прямо сейчас бросаешь меня, так ничего толком и не объяснив? — Наташе срочно нужен воздух после такой тирады вопросов, но она продолжает дышать носом, раздувая тем самым шире ноздри.       — За то, что не могу ответить на твои чувства, Наташа, — Ванда хотела бы виновато опустить глаза, но она продолжает смотреть прямо в растерянные глаза стоящей напротив.       — Что?       — Я вижу, что ты ко мне чувствуешь, я это поняла, так что можешь не объясняться. Но пойми, — она сглатывает образовавшийся комок в горле и выдыхает, — я не хочу проснуться одним утром и осознать, что что-то чувствую к тебе. Потому что я не хочу что-то испытывать к тебе, Нат.       — Но всё, что мы делали, разве это не то, что люди делают, когда испытывают друг к другу что-то? — Наташа сейчас находилась в прострации. Она совершенно не понимала, к чему клонит Ванда. точнее, она больше всего боялась понять это.       — Мы хорошо проводили с тобой время, вот и всё. И мы бы проводили дальше, не начни ты что-то испытывать ко мне, — Ванда устала от зрительного контакта и опустила глаза к своей обуви.       — То есть, я виновата в том, что начала что-то испытывать к тебе? Да ты хоть понимаешь, что несёшь? — Наташе было плевать, услышат их соседи или сами миссис и мистер Максимофф. Ей хотелось достучаться до этой головы, которая, видимо, из учебников давно не вылезала. Наташа осознавала, что накручивала себя из страха, но пока она ехала сюда, в её голове столько раз прокручивали их совместные моменты. Разве они у людей появляются из-за того, что им просто хорошо вместе? Наташе хорошо было выпивать со Старком и компанией, неплохо было устраивать уличные бои и делать ставки, но то были совсем другие ощущения, совсем не те. Они были лишь моментом из тысячи, которые можно прожить. То, что Наташа ощущала рядом с Вандой, она хотела ощущать всю жизнь. — Ты не можешь просто так взять и уйти.       — Наташа, это ты меня к себе впустила, ты впустила меня в свой мир. Позволь мне и уйти…       — Но ведь тогда… — Наташа заикалась. — Тогда после гонки, ты меня первой поцеловала.       — А ты ответила, — с вызовом вновь подняла на неё глаза, как бы оправдываясь. — Наташа, прости.       — Ванда, я…       — Наташа, не стоит, — Ванда выставила руку вперёд. По её выражению лица было видно, что она не хочет слышать то, что ей сейчас собирается сказать Наташа.       — Ванда, — Наташа всё же настаивает и заглядывает в её глаза, — я люблю тебя, — и касается пальцами оттопыренной вперёд руки.       — Наташа, не стоит, прошу, — в глазах Ванды столько жалости и сожаления. И это то, что Наташа больше всего терпеть не может, что она люто ненавидит. — Не надо, прошу.       — Ты не можешь сказать мне, не чувствовать к тебе что-то, когда я уже.       — Я никогда не просила тебя испытывать что-либо ко мне, не просила говорить, что нравлюсь тебе, целовать меня. Я не просила тебя влюбляться в меня.       Ванда сжимает губы в линию, у неё больше нет сил смотреть в глаза Наташи, да и есть ли желание в принципе? Она отстраняется от девушки и проходит вперёд, устремляясь к машине. У Наташи ноги будто свинцом залиты, она не может пошевелиться с места, а Ванда всё идёт и идёт. И вот она уже у машины, в которую складывает все собранные сумки семейства. По опустившимся плечам видно, что девушка тяжело вздохнула. Она оборачивается наполовину, когда открывает дверь заднего сидения, видимо, там будет дожидаться родителей.       — Удачи, Романофф, береги себя и спасибо за всё.       У Наташи ноги потеряли чувствительность, она не двигается с места даже тогда, когда мимо проходят родители Ванды. Лишь глаза провожают отъезжающую машину и следующий за ней грузовик. Когда-то Наташа жила мгновениями, но придав однажды значение одному из них и потеряв его вскоре, она забыла, что делать дальше.