Черепаховый суп

— Я... измучил ее. В груди как будто поворачивается нечто холодное и зазубренное; казалось бы, что может болеть у мертвеца — но нет. Больно. На мгновение кажется, что все остальное — вся кровь, вся ненависть, весь разверзшийся перед ним в последний год ад, чудовищная воронка, в которую рушилось все, за что бы он ни брался, в которую падал сам, — неважно. Только погасшие глаза и усталые руки женщины, которую он никогда не звал своей женой. А Томас молчит. Это молчание громче рева шторма в снастях, страшнее безжизненного плеска и мертвой зыби в Саргассах, тягостнее треска пожираемого морем и пламенем корпуса «Моржа», который Джеймс — капитан Флинт — слышал тогда так же ясно, как сейчас слышит неровное дыхание человека, бывшего для него дороже всего на свете. «Дороже?» — переспрашивает кто-то внутри него голосом... нет, не Миранды. Сильвера. «Что, если бы ты узнал...» Он бессмысленно-привычно проводит рукой по темени, по лицу. Плечи ноют от непривычной работы... ерунда. Сумерки сгущаются уже в настоящую темноту. Пора расходиться. Хранители этого чистилища более чем снисходительны, но дразнить их не стоит. Пока не стоит. Пока еще есть надежда. Пока можно начать с начала. Пока в земле дремлют под тяжелой крышкой укрытые шелком и бархатом тусклые шарики черного жемчуга, прячутся в мешочках жемчужины белые — крупные, словно яйца сказочной птицы; спит спрятанный в неограненных камнях свет, молчат драгоценные слитки... Будь у них с Мирандой хотя бы десятая часть этого богатства, когда они сошли на берег в Нассау в первый раз, — может быть, они сейчас были бы живы. И она, и... он сам. Снова приходит, наваливается отступившая было — тепло, радость, облегчение — страшная, мертвящая усталость. Ей нельзя поддаваться. Томас здесь, Томас жив, значит, можно жить, жить дальше. Нужно. Хотя невозможно надеяться, что он простит. Невозможно — а значит, и просить об этом не имеет смысла, как давно уже нет смысла молиться Богу. Значит, просто двигаться вперед. Это то, что он умеет лучше всего. — Я... Ему не дают сказать: Томас придвигается ближе. Хватка длинных сильных пальцев на затылке привычна и желанна; поцелуй позволяет не думать, не чувствовать — только быть. Снова — быть. Вокруг безумолчно орут вездесущие цикады — звук, привычный настолько, что просто так не замечаешь, нужно умереть и родиться заново. Ночь внезапно обретает вкус и запах — запах горячей сухой земли, срезанных стеблей, невидимого отсюда моря... и горько-соленый вкус, словно море само пришло сюда. — Я не надеялся увидеть тебя снова, — говорит это его новое море. — Пожалуйста, будь осторожен.