Черепаховый суп

— Роджерс, блядь... — Элинор осеклась, закусив губу и зажмурясь. Новая схватка заставила ее стиснуть пальцы на запястье мужа, но стоило ему с подобающей, если во всем его нынешнем положении могло быть хоть что-то подобающее, нежностью положить вторую руку сверху, как она оттолкнула его: — Мудак! Ненавижу!.. Не смей ко мне прикасаться, Роджерс!.. Слышишь, блядь, никогда! Убирайся! Уже наученный горьким опытом, он отступил к двери, но уходить не спешил, несмотря на неодобрительный взгляд повитухи, и оказался прав: Элинор села в постели, одной рукой придерживая этот свой чудовищно необъятный, завораживающе отвратительный живот, и устремила на Вудса пронзительный, разом ненавидящий и умоляющий взгляд: — Ты куда?! — Но... — Это, блядь, твой сын или мой?! Я что, блядь, одна тут буду... — она снова зажмурилась, некрасиво оскалясь, и повитуха, пользуясь моментом, словно бы невзначай подтолкнула Роджерса к двери, в которую как раз проскользнула черная девчонка с неизменным тазом подогретой воды, а за ней вторая, с ворохом какой-то ветоши. Вудс все же замешкался; в следующий момент Элинор, должно быть, стало легче, и на него обрушился новый шквал портовой брани, полный блядских, распроблядских мудаков, из-за которых, блядь, женщина превращается в пиздоблядский кусок ни на что не годной ебанины, и все только, блядь, для того, чтобы распроблядский мудак, еби его черт в аду головнями в жопу, смог подержать в руках своего мудоебского ублюдка, да что ты стоишь, Роджерс, блядь, за руку меня держи!..