Черепаховый суп

Платок не успели отгладить: над инициалами виден круглый след от пялец. Вышивка аккуратная, но безыскусная, приятный цвет... ...Он знает, что Элинор терпеть не может эти дамские штучки, и в груди теплеет от одной мысли: это — для него. Ради него. Ради него она колола пальцы иглой, ради него вела подобающие разговоры, ради него сидела в темноте... ради него. Из-за него. Всего мгновение, и всё это тепло внутри смывает багрово-черная волна ледяного гнева. Нечто темное, жестокое, безмысленное поднимается, подминает разум и логику, искушает дать себе волю. Иной раз в такие мгновения ему чудится шепот, словно из адских бездн его души говорит сам дьявол. Почему, зачем, к чему тебе это всё? Кто здесь смеет принуждать твою женщину? И почему ты всё ещё терпишь это?!.. Привычным усилием Вудс Роджерс овладевает собой, улыбается, произносит нужные здесь и сейчас слова. Жена отвечает; они не спеша идут мимо суетящихся, занятых сборами солдат, и удовольствие даже от этого короткого разговора перевешивает вечное, постоянное раздражение. Это раздражение — неизменный спутник его последних недель, с ним невозможно совладать надолго. В присутствии Элинор оно испаряется само собой в какие-нибудь полчаса, но сейчас некогда. К счастью, она всё понимает не хуже него. Никому от этого, разумеется, не легче, но, по крайней мере, избавляет от утомительных прощальных реверансов. Он целует её в щеку и уходит не оглядываясь, и с каждым шагом холодная тяжесть теперь уже узаконенного, рассудочного бешенства поднимается все выше, заполняя его целиком, позволяя справиться с желанием, тем более острым, что его невозможно сейчас утолить. Он старается дышать ровно. У них ещё будет время. У них будет бездна времени, когда всё наконец сойдется. И ей больше не понадобится покупать для него одобрение этих ничтожеств. Никогда.