Черепаховый суп

Элинор думала, что за время плавания свыкнется со своей новой жизнью достаточно, чтобы все эти мелкие неудобства не мешали ей в Нассау. В конце концов, тысячи женщин живут так — носят корсеты, вышивают гладью и молчат, когда говорят мужчины; ну и, разумеется, не бранятся скверными словами. Поначалу очень помогало напоминать себе о том, что недовольство нового губернатора может стоить ей жизни; потом — понемногу — она стала ловить себя на мысли, что ей приятно, когда он смотрит на нее. И вдвойне приятно — когда он смотрит с восхищением. Логично было предположить, что ему больше понравится смотреть на женщину хорошо одетую — об этом говорили ее новые платья, — и опрятно причесанную. Что ж, Элинор Гатри была готова измениться. К моменту прибытия в Нассау она уже почти не замечала на себе всю эту дребедень, о которой с таким отвращением думала раньше. Но когда ее обступили знакомые стены, знакомые люди и большей частью знакомые взгляды — она снова стала чувствовать себя так, словно напялила чужое платье и пытается притворяться кем-то другим. Это чувство покидало ее, как ни странно, в присутствии Роджерса, но там начиналась другая напасть — она слишком боялась его подвести, и от этого держалась подчас неловко и скованно. Ему, кажется, тоже порой бывало неловко — но, кажется, по другой причине. Со временем эта взаимная неловкость становилась все более нелепой, опутывая их какой-то дурацкой паутиной, еще более неуместной с учетом обстоятельств — и Элинор в конце концов решилась разорвать эту паутину первой, рассудив, что ее репутации уже вряд ли что-то повредит. Даже неудачная попытка соблазнить губернатора. Впрочем, попытка оказалась, с точки зрения сплетников, более чем удачной: не прошло и полгода, как Роджерс после очередного совета во всеуслышание просил ее руки. Развод, о котором он писал в Англию бывшей (теперь уже) супруге, он ухитрился деликатно замалчивать на протяжении всех тех месяцев, которые потребовались, чтобы его письмо и ответ Сары Роджерс проделали весь положенный путь между Нассау и Лондоном. Элинор все же сумела не показать всех своих чувств на этот счет. Дав согласие и кожей прочувствовав взгляды и сопровождающие их мысли многоуважаемых членов совета — кроме Макс, разумеется, но одной Макс было недостаточно, чтобы сберечь ее душевное равновесие, — она благовоспитанно сделала реверанс и удалилась, благо, деловые вопросы на тот момент были исчерпаны. Вечером того же дня она проделала путь от своих комнат к спальне губернатора, потратив на это времени примерно в полтора раза меньше, чем обычно. Роджерс еще не ложился — как всегда. Как всегда, сидел с книгой, хотя на мгновение Элинор усомнилась, что читал: уж очень легко оторвался. Ждал ее? Вероятно. Она остановилась в дверях, сложив руки на груди. Не благонравно, как предполагалось порядочной девушке, получившей столь завидное предложение, а с вызовом — и вопросом. — Добрый вечер?.. — Роджерс отложил книгу и вопросительно посмотрел на... невесту — при этой мысли Элинор вспыхнула. — Могу я спросить, сэр, — на «сэр» она слегка нажала, — какого черта?.. — Какого черта что? — Он поднялся и подошел к ней, глядя с искренним недоумением. — Какого черта я узнаю об этом чертовом разводе последней? Ведь последней? — Вовсе нет, — он чуть отвернулся. Элинор знала, что он делает так, когда ему неловко. Досада ее испарялась, как нередко бывало в таких случаях, стремительно, оставляя по себе все ту же неловкость. — Я не был вполне уверен, что мой запрос будет удовлетворен без проволочек, — помолчав, принялся объяснять Вудс. — Кроме того, я сомневался, что вам доставит удовольствие обсуждение этого вопроса. — А удовольствие отвечать вам в присутствии всех этих... стервятников?.. — вспомнив сладкую улыбку Фрезера и гримасу Берринджера, она снова вскипела. Ее будущий супруг развел руками: — Боюсь, об этом я не подумал. Вынужден принести вам свои извинения за это. Могу я как-то... загладить свою вину? Элинор вдруг поняла, что его отчасти забавляет эта сцена. Да что там, ей тоже стало смешно. В самом деле... — Я, — она приняла самый торжественный вид, какой только могла, — принимаю ваши извинения. — Превосходно! — Его Превосходительство губернатор Нью-Провиденса склонил голову набок и едва заметно улыбнулся. — Если вам удастся сберечь это выражение лица до церемонии, вы утрете нос всем этим достойным джентльменам... и леди. Элинор не сдержалась и прыснула; мгновение спустя рассмеялся и он. Еще мгновение — и они уже целовались; через минуту платье будущей миссис Роджерс упало на пол, а сверху опустилась сорочка ее будущего мужа. ...Она не боялась дотрагиваться до его шрамов. В конце концов, их было слишком много, чтобы избежать прикосновений вовсе; вот и теперь, целуя его шею, она не устояла перед соблазном коснуться губами рубца у ключицы — легко, словно бы невзначай. Вудс едва заметно вздрогнул, и она отпрянула, опасаясь, что причинила боль или неудобство. — Ничего, — шепот его был еле слышен, и на миг ей показалось, что он вовсе ничего не говорил, что она просто случайно подслушала его мысли, — ничего страшного... Тогда она провела кончиками пальцев по шраму снова, чуть сильнее нажимая, и снова почувствовала, как вздрогнул Вудс — с коротким судорожным вздохом, как напрягся его член у ее бедра, и поцеловала снова, уже не стесняясь, тревожа языком чувствительную кожу на границе рубца. Новый вздох — почти что стон — заставил ее забыть обо всем. Элинор выгнулась, прижимаясь к любовнику настолько тесно, насколько это было возможно. Она хотела быть с ним, она хотела быть в нем, она хотела быть им — и знала, что он точно так же хочет ее. — Плоть от плоти... и кость от костей моих... — шептал Вудс, двигаясь внутри нее. — И будут двое... одна плоть... — Да, — Элинор уже задыхалась, почти достигнув пика наслаждения, и едва могла его слышать, — да... И уже позже, когда они, обессиленные и удовлетворенные, лежали на сбитых простынях, и он, лаская, перебирал ее пальцы, повторила негромко: — Да. Я согласна.