Под сенью цветущих сакур

Жёлтый лист плывет. У какого берега, цикада, Вдруг проснешься ты? (Мацуо Басё)

Под колёсами велосипеда звонко лопались жёлуди. Надя среза́ла путь к кампусу от магазина через маленький перелесок и нарушала одну из главных заповедей всея Японии: говорила по телефону. Да ещё и за рулем. — Вить, ну не срастается с разделением мусора, всякое бывает, устроюсь. Даже месяц стажировки не прошёл. Тут такая жара. У меня уже загар такой, дачный. — А у нас дожди зарядили. Ну октябрь, хули. — В наушниках с другой стороны великого интернета, где-то в Москве, на шесть часов назад, щелкнула зажигалка. — Ты говорил, что бросишь. — Мало ли, что я на тебе говорил… Надя фыркнула. Она не любила, когда от поцелуев разило табаком. Юмор ниже пояса и заезженные фразочки не любила тоже. — Ладно, не грусти, — повинился всё же Витька. — Пошёл я с Бусей гулять. — Почеши её за ушком от меня. — Люблю тебя, зай. — Я тебя тоже… Витька отключился, и в наушниках автоматически ожил Шевчук: «Просвистела и осталась на столе. Чуть поела да скатилась по золе…»¹ Солнце жарило в плечи. Ритм был бойкий. На светофоре Надя не удержалась и отстучала его пальцами по резиновым ручкам руля. Настроение было приподнятое. Её, простую московскую студентку, ждали полгода в чужой стране, в чужом мире, среди инопланетян с другим разрезом глаз, образом мысли и строением души. Здравствуй, Университет Цукубы!

***

— Пэ…цу… — Петрова! Такаяма-сан восхищённо выдохнул. Русские фамилии, даже такие простые, вызывали у японцев гору восторга и недоумения. Вообще, здесь, когда впервые где-то появляешься, японцы посматривают на тебя с плохо скрываемым интересом и надеждой: может, у тебя какой вопрос есть? Какие-то наивные, солнечные, но запертые на сто замков. Наде хотелось объять их всех, поднять какую-то тему, оживить, растормошить — смертельно не хватало практики языка! Казалось, что все четыре года в институте их учили чему-то не тому. Выдуманному языку, деревянному, как Буратино, но уж никак не японскому. Надя, как исследователь, была обязана посещать общий семинар: занятие раз в неделю под руководством преподавателя, где в порядке очереди отчитывались о ходе своей работы. Ватанабэ-сэнсэй команду собрал небольшую: всего восемь человек. Вот О-сан — китаянка. Маленькая, ответственная, глаза из-за очков как кунжутные семечки. Рэй-сан из Лаоса — она едва достает ростом Наде до груди… Хоть остальные японцы. Девочки в широких модных штанишках и длинных юбках, бешеный фанат России Такаяма-сан. Он умудрился проехать её от Калининграда до Владивостока: пил самогон где-то на полустанке под Екатеринбургом, живо интересовался, чем овин отличается от гумна, постоянно норовил практиковать свой смешной русский. Семинары — если после трёх можно делать какие-то выводы — проходили достаточно тухло: докладчик бубнил с листа, сбиваясь на вежливых формах, оппоненты вымучивали вопросы… А потом строгий Ватанабэ-сэнсэй забивал весь спич, превращая какой-никакой огород исследования в сад камней. Очередь Надиного выступления наступала через месяц… И было жутковато. Сэнсэй явно разбирался в филологии лучше, чем она. А ещё он всегда опаздывал. Первые полчаса студенты были предоставлены сами себе. Такаяма сидел рядом с Надей. Сегодняшней сферой его интересов были богатыри. — Почему Алеша Попович? — Ну потому что сын попа. — Он из попы? Надя густо покраснела. Она ещё не успела привыкнуть к тому, что японцы совершенно спокойно относятся к биологии, смерти, почти что мерзости. — Да нет же!.. Прошуршало дверью, нескрипучей, лёгкой, белой. Такой даже не хлопнешь. Всё не как у людей! Надя подняла голову. Пора отвлечься от превратностей судьбы бедного богатыря и перейти к судьбе собственной — самое время было появиться сэнсэю Но это… — Кто она? — не отводя взгляда, спросила Надя. — Аодо-сан. Аодо Маю-сан. Она болела, потому так долго не могла… прийти. Плоский профиль и вздёрнутый носик. Волосы, чёрные как уголь, — короткие, прямые, постриженные шапочкой, но как по линеечке. Одежда… Как из старых японских фильмов. Красивая, строгая и простая. Чёрные колготки. Платье. Низенькие каблуки-рюмочки. И стрелки. Размазанные по углам, неловкие, но очень гармоничные для такого лица. Что же делало её глаза почти вишнёвыми? Японка смотрела в ответ на обомлевшую Надю — удивлённая, смущенная. Не знающая, улыбнуться ли в ответ, кивнуть, подойти… Или сражённая такой же волной цунами? Аодо-сан. Аодо Маю-сан. Запустился какой-то механизм. Маленький, но беспощадный. Невидимый, но безвозвратный. Беспощадный, как пожар в бумажном доме. Произошло… что-то. Не «первый взгляд», не «щелчок». Что-то более глубокое. Чувственное. Страшное. Надя жгла японку взглядом. Какая же она красивая. Аодо-сан. Аодо Маю-сан… Это не было «просто». «Просто влюбился, вот и всё». Не просто. Не просто… Надя судорожно перебирала в голове всё, что могла вспомнить о Вите: профиль, анфас, сильные плечи, вены на тыльной стороне кисти, его музыку, песни и стихи, посвящённые Наде. Ничто не было так прекрасно, как простое появление Маю-сан в этом белом пластиковом классе… Да, она женщина. Но разве женщины не так волшебны и загадочны?.. Перезвон кандзаси² из сложной прически. Силуэт за тонкой бумагой сёдзи³… Всё это — она. Не было ничего более утончённого и отчаянно японского, чем Маю. Ожил Такаяма. Как всегда, неловко и невовремя. — Aodo-san!.. Kocchi ni suwatte kudasai!⁴ Ей уже было не отвертеться от третьего места за длинной партой. Рядом с Надей.