За домами

Она стоит там, на залитом солнцем крыльце, как гребанная принцесса в своем платье из ситца – красном в мелкий белесый горошек – подол которого то и дело взлетает, подхватываемый порывами ветра, оголяя ее острые колени. Светлые волосы упрямо лезут в лицо, она бледными пальчиками заправляет прядь за ухо, вскидывая руку – по ней тут же вниз струится широкая манжета, красная ткань которой увенчана полосой оборки – гипнотизируя этим жестом, приковывая все внимание к узкому запястью и выпирающей на нем косточке. Не оставляя ни единого шанса не разглядывать девчонку полностью, ее одну, такую удивительную. Она как призрак из прошлого мира, до вспышки вируса, до этих жутких смертей, до сорвавшихся с цепей живых. Или вовсе – из другого. Слишком уж оторвана от этого, чтоб казаться к нему привязанной хотя бы в прошлом. Даже ее сестра, явившаяся им на лесной опушке, словно амазонка верхом на коне, чтоб указать путь к своему дому, кажется теперь на фоне ее совсем уж приземленной, обыкновенной. Она стоит там как «привет» из прошлого (в своем чистеньком отглаженном и накрахмаленном платье), как чертово болезненное напоминание о том, что когда-то было иначе: мертвые не восставали, чтоб жрать живых с этим отвратительным жадным чавканьем. Она как маяк среди бушующих в море бурь, не дающий кораблям заблудиться. И из всех ступивших на землю отцовской фермы, ожидающе переминающихся перед ее семьей, она выбирает почему-то именно Дэрила, чтоб вскинуть взгляд своих удивительных голубых глаз и встретиться с его – серо-синими, с плещущейся на их дне тьмой: грязная серость словно застывший по дну синего озера ил, не тревожимый никем годами. Ее взгляд выжигает до самой души, и Дэрилу под ним делается тревожно, сердце пропускает удар. Гребанная принцесса мнется на деревянном помосте крыльца, поодаль от всех, бледнокожая и чистая – Дэрилу чудится в воздухе запах цветения абрикосов, хотя на милю вокруг лишь выжженная зноем трава, и только лес за их спинами, без плодоносных деревьев, из которого они вышли; он поклянется на что угодно, что до сего момента запах не разносился по округе, раздражая рецепторы. И это настолько дико в их новом мире – иметь возможность быть вымытым и благоухать цветениями – что он даже хочет ухмыльнутся: вокруг царят хаос и разрушения, а бледнокожея девочка находит время нежиться под струями теплой воды, намыливая кожу душистым мылом. Но за свою, покрытую потом и налипшей дорожной пылью, кожу, за всклочные и немытые волосы, за несвежую одежду, делается почему-то стыдно. На щеках проступает алым румянец. Под щетиной и грязью, конечно, не видно. Спрятать бы еще под челкой (хотя бы) лицо, да жаль, что волосы не достаточно отросшие. Дэрил с каким-то мазохистским удовольствием ожидает, что вот-вот еще секунда, и белокурая девчонка сморщит свой аккуратный нос, скривит брезгливо свое прехорошенькое лицо, и наконец отвернется от него. Фыркнет недовольно на пришедшего в ее королевство грязного простолюдина, и сбежит вглубь дома, чтоб никогда больше с ним не столкнуться. А она только, напротив, продолжает разглядывать его – именно его, из всей сгустившейся у дома разношерстной толпы, и никого больше – и небесная лазурь ее глаз словно бы подсвечивается еще ярче. Это заметно даже через расстояние между ними. Удивительное ощущение, ведь ей вовсе не приходится дотрагиваться до него рукой, чтоб коснуться самого сердца – он буквально чувствует ее прохладные пальцы на своей грудине. Словно она ходячий, а он совсем не хочет ей сопротивляться, и подставляется в жадно протянутые руки: на, жри, принцесса, в свое голодное удовольствие, пусть только тебе никогда не будет больно, пусть только ты никогда не заплачешь. Но лить слезы скорби, оплакивать тяжесть утраты, она, конечно, будет, и не раз – если не сдохнет первой как самая слабая из них – потому что таков теперь их мир. Тревога под ее пристальным вниманием только растет, пугая Дэрила. Этот страх ширится в нем с невероятной силой, пропуская по позвоночнику жгучую вспышку холода. Дэрил пугается того, что неотвратимо: не суметь уберечь ни от одной потери в ее жизни, оказаться бессильным в схватке с судьбой, выгрызая ее близких из лап смерти. И этот страх, он прорастает в нем, как сорняк в заброшенном поле, не требующий дополнительной подпитки – ни тепла, ни влаги. Поэтому к гребанной принцессе в платье из ситца, он решает, лучше вовсе не приближаться. Целее будет его нервы. Только волосы обязательно отпустит, чтоб под отросшей челкой прятать глаза, озера в которых взбаламучены тонкостью ее рук с бледной вымытой кожей и прохладными, достающими до самого нутра, пальчиками.