Ничего святого

Мягкие ладони осторожно размяли сначала одну ногу, потом другую, большие пальцы помассировали стопы, разминая все напряжённые мышцы. Сильные, но аккуратные движения заставили кровь бежать быстрее. Губы оставили пылающий след на подъёме стопы, и тёплое дыхание обласкало кожу лодыжки, поднимаясь всё выше и выше. Мокрая дорожка языка пролегла от колена до самого паха. Хосок вцепился в простынь, кровь бешено зациркулировала в венах, на щеках расцвели красные маки. Он раздвинул ноги и подался пахом вперёд, прямо в эти опытные руки, навстречу языку и губам. Губы прикоснулись к бедру, ладони легли в складки паха, чуть разминая кожу. Хосок застонал, по его вставшему члену скатилась капелька смазки. — Давай же, — выдохнул он, — ну, давай! — Умоляй меня, — в голосе слышалась лёгкая дразнящая насмешка. — Умоляю! Пожалуйста! Сделай это! — Как-то этого недостаточно. Пальцы скользили по бедрам, доходя до самого паха, но так и не касались члена. Невесомые поцелуи застывали на бёдрах, отчего по коже бежали мурашки. — Пожалуйста! Пожалуйста! — чуть не плача взмолился Хосок, болезненно кусая губы, поднимая бёдра. Тёплый, мягкий рот накрыл головку члена… Хосок открыл глаза в тот момент, когда горячая сперма уже излилась в трусы и потекла по бедру. Пижамные штаны намокли и неприятно липли к коже. Хосок поскорее откинул одеяло, чтобы и на него тоже не попало. Горячая волна стыда прошибла его от ног до макушки. И теперь его щёки пылали уже не от страсти, а от смущения. Такие сны стали слишком часто его посещать. А хуже всего было то, что он точно знал, кто был их участником. Во сне он не мог контролировать эту грязную похоть, не мог прервать это наваждение, полное вожделения и низких желаний. Зазвенел будильник, и это означало только одно — через пару минут мама войдёт в комнату, как всегда распахнёт занавески и спросит, хорошо ли он спал. Хосок подскочил с кровати и стремительно пролетел по коридору до ванной. — Давон! Давон, выходи! — он забарабанил в дверь. Сперма медленно стекала по ноге, стягивая кожу и застывая неприятной корочкой. — Отвали! — донеслось сквозь шум воды. — Потерпишь! — Милый, — мама появилась на другом конце коридора, как всегда стильно, но сдержанно одетая — тёмно-серый кашемировый домашний костюм, аккуратная высокая причёска волосок к волоску. Какое бы ни было время года или время суток, Чон Ходжин оставалась неизменно безупречной как женщина, как мать и как жена. — Незачем так шуметь, — мягко заметила она. — Думаю, ты можешь дать сестре ещё пару минут. — Эм… — уши Хосока вспыхнули малиновым цветом, он почти распластался мокрыми штанами по двери ванной. — Я… я… не могу ждать. Давон! — Хорошо-хорошо, — проворчала сестра, распахивая дверь. Хосок оттолкнул её и быстро заперся. — Псих несчастный, — проворчала Давон. — Не выражайся, — тут же возмущённо шикнула мать, решительно приблизившись к ванной. — Да что я такого сказала-то? — вяло огрызнулась девушка и, шаркая, пошла в свою комнату. — Вы, барышня, слишком много себе позволяете последнее время. И, — она взяла дочь за локоть и развернула к себе, тёмные глаза внимательно осмотрели Давон, — сотри помаду с губ, пока отец не увидел. — Мама! Это бесцветный блеск, в школе все… — Меня не волнуют все, — от возмущения крылья носа раздулись и покраснели. — Главное, чтобы моя дочь выглядела прилично. Сначала помада, а потом что? Начнёшь замазывать всё лицо? Невинность — вот в чём красота девушки, а не какая-то там штукатурка. — Мам! — Ты — дочь священника, поэтому иди и сотри это с лица, иначе я сама это сделаю. Давон надулась, но послушно вытерла губы платком и поплелась прочь. Чон Ходжин, выждав минутку, прислонилась ухом к двери ванной. За ней раздавалось какое-то подозрительное сопение. — Сынок, всё в порядке? — Д-да, мам, всё нормально. Хосок запихал мокрые штаны и трусы поглубже в корзину для белья и теперь старательно отмывал бёдра от липкой корки. Кожа казалась скользкой, будто покрытой мерзкой слизью. — Ты ведь не делаешь там ничего… такого? — Нет! Мама, — он стыдливо взглянул на дверь и задёрнул занавеску в душе, будто мать могла взглядом прожечь дырки древесине и подсмотреть за ним, — просто забыл открыть окно перед сном, а ночью жарко было. Я вспотел. — Хм, ну хорошо. Спускайся к завтраку, как закончишь. — Можете не ждать меня. — Не глупи! Сам знаешь, правило отца — завтракать всей семьёй! Последнюю фразу они произнесли в унисон. Разумеется, Хосок не мог забыть об этом, просто никогда не терял надежды отвертеться от утренних ритуалов. Не получилось ещё ни разу. Когда Хосок спустился вниз, Давон уже заняла место за столом. Она, закусив губу, смотрела куда-то в сторону, брови её то и дело становились трогательным «домиком». Мать, очевидно, не замечала или не хотела замечать, как распухли глаза и нос дочери. Она возилась с завтраком, выставляя на стол всё новые и новые пиалы. Хосок сел рядом с сестрой, мимоходом отметив, как она комкает в пальцах под столом подол школьной юбки. В то время как юбки остальных старшеклассниц с каждым годом становились всё короче, Давон давно смирилась с тем, что ей не позволят надеть ничего выше середины голени. Мать специально из года в год относила юбку в ателье. Хосок осторожно притронулся к руке сестры под столом и, когда она глянула на него, вздёрнул вопросительно брови. Давон покачала головой. — Доброе утро, семья, — отец вошел в кухню с неизменной легкой полуулыбкой на губах. Семья нестройно откликнулась на приветствие. Сверкнули круглые очочки на конце мясистого носа картошкой. — Что с твоим лицом, Давон? — Все хорошо, папа, — выдавила сестра, ещё сильнее опуская голову, тяжёлые тёмные пряди выскользнули из причёски и закрыли лицо девушки. — Давон, — Ходжин наконец закончила с сервировкой и тоже села за стол, — что это с твоими волосами? Приличным девушкам не пристало ходить распустёхами. Перед школой заплети волосы. — Да, мама. — Не будь такой строгой, дорогая, девочки в её возрасте всегда бунтуют против всего подряд. Нужно быть снисходительнее, — отец ласково потрепал жену по руке. — Помолимся. Хосок протянул руки матери и сестре и автоматически повторил слова утренней молитвы. — Прекрасно, когда утро начинается с семейного завтрака. И разве не здорово возблагодарить Бога за новый день? — отец, лучезарно улыбаясь, окинул семью взглядом. — Мы должны быть благодарны за каждый прожитый день. День, прожитый без греха. — Разумеется, дорогой, — Ходжин поспешила подать ему чашку чаю. Хосок вновь покосился на Давон, которая едва ли положила в рот хоть ложку риса. На льняную скатерть упала крупная слеза — прямо на лист одного из вышитых тюльпанов, словно роса. Наверное, мама снова пол-утра доводила её своими придирками по поводу внешнего вида. Никто не смог бы соответствовать всем её идеалам, хотя Давон, признаться честно, и не старалась. В утренней тишине слышны были только стук приборов, да шум воды на кухне — помощница по хозяйству уже принялась за уборку. Хосок скорее заглотил свою порцию и попросил разрешения выйти из-за стола. Отец по обыкновению поколебался минуту и отпустил сына. Хосок захлопнул за собой калитку и, закинув рюкзак на плечо, почти не касаясь педалей велосипеда, покатил вниз с холма. Мелькали бесконечные бетонные заборы — такие высокие, будто обитатели престижного района стеснялись друг друга. Шины шуршали по асфальтированной дорожке, солнце светило прямо в макушку. Дорога была такой знакомой, что Хосок мог бы проделать весь путь с закрытыми глазами. Летние каникулы недавно закончились, и до перехода на зимнюю форму было ещё далеко. Тёплый ветер ласкал голые руки, надувая рубашку парусом на спине. Хосок лавировал между сонными прохожими на бешеной скорости несясь вперёд. Через пару минут он вырвался из тесных каменных улиц и уже гораздо медленнее поехал по мощёной дорожке над рекой. И тут картина была столь же привычна. Он помахал знакомым бабулькам, занимавшимся утренней гимнастикой у самой воды, кивнул собачникам. Всё шло по обычному сценарию: всё те же лица бегунов каждое утро, продавец рыбных пирожков, катящий свой лоток к парку в конце набережной, блеск лучей на волнах, запах свежести. Он будто застрял в дне сурка. Город давно проснулся и зашумел, заволновался, засигналил в пробках, замигал светофорами, но у реки пока было тихо. Не успели ещё выйти пузатые будущие мамочки и их уже родившие подружки, и для уличных музыкантов ещё было рано. Поэтому не было нужды лавировать между колясок и бояться наехать на зазевавшегося прохожего. Заметив впереди знакомую спину, Хосок сильнее крутанул педали и легонько хлопнул парня по плечу. — Хэй! — Привет, — Чонгук выпрямился, отпуская руль. — Я сегодня рано или ты опаздываешь? — Сам знаешь, я никогда не опаздываю. — Значит, я нынче ранняя пташка, — Чонгук зевнул во весь рот и потянулся. — Круто, что мы снова в одном классе! — Лучше бы так спешил на линейку в начале года. Директор Хон… — Хон ничего не сделает. Ведь я… — Чонгук самодовольно усмехнулся и воскликнул: — его мегазвезда баскетбола! Хосок только губы поджал. В детском саду они сидели на соседних горшках, в начальной школе — за соседними партами. Чонгук вечно попадал в истории, а Хосок сторонился любых мало-мальски рискованных предприятий. Но это не мешало им и по сей день оставаться лучшими друзьями. Иногда самонадеянность друга ставила Хосока в тупик. Разве можно ко всему относиться с такой лёгкостью, с таким пренебрежением? Рано или поздно Господь накажет его за гордыню. Хосок открыл рот, чтобы предостеречь друга, но Чонгук в очередной раз просто отмахнулся. Он скорчил забавную рожицу, и Хосок невольно рассмеялся, забыв о нравоучениях. Несколько кварталов, и они уже у школьных ворот. Оставив велосипеды под крышей на парковке, они направились через двор к широкому крыльцу, вливаясь в общий поток учеников. Чонгука со всех сторон окликали, приветствовали или просто махали издалека. Парень, наслаждаясь вниманием, подмигивал и демонстрировал все 32 безупречных зуба. Хосок тоже улыбался немного смущённой, растерянной улыбкой. — Доброе утро, учитель Юн! — Чонгук слегка склонил голову. — Вы сегодня дежурите? — Доброе утро, мальчики, — учительница физкультуры приветливо кивала всем ученикам. Синий, цвета школьной формы, спортивный костюм невероятно ей шёл, подчёркивая длинные ноги. Из-за жаркой погоды курточку она повязала на бёдра, открыв поджарые руки с очень женственными узкими запястьями. — Увидимся сегодня на тренировке? — Непременно, маленькая звёздочка. — Я, — он чуть наклонился вперёд и понизил голос, — давно не маленький. — Чонгук, — возмущённо прошипел Хосок и потянул друга прочь, но тот упёрся. — Идите в класс, ребята, скоро звонок, — велела учитель Юн. Даже если что-то в словах Чонгука, который был на полторы головы выше и ровно в два раза шире, и смутило её, то Юн ИнНа ничем этого не выдала. — Зачем ты так?! — Да ладно тебе, Хосок. Она же просто секси! — Чонгук на ходу обернулся, пожирая взглядом подтянутую спину под белой футболкой. — Сколько ей по-твоему? Двадцать три? Двадцать четыре? Она мне улыбнулась. — Учитель Юн всем улыбается, придурок. — Ого! Что это было? Нехорошее слово вылетело из твоего праведного рта?! — Мы опоздаем, — щёки залила предательская краска. — До звонка ещё полчаса, святоша. Пойдем лучше к автомату, я хочу клубничного молока. — Разжиреешь, и тебя выгонят из команды. Знаешь же нашего математика, он бесится, если видит, что мы не читали перед уроками. — Да ладно, у меня сегодня тренировка, всё пойдёт впрок. Кстати, ты придёшь? Не хочу тащиться домой один. — Лето кончилось, у меня начались допы. Пусть тебя твои поклонницы проводят. Уверен, они будут просто на седьмом небе от счастья. — Фу! Девчонки бесят! Вечно они визжат, глаза закатывают, чуть ли не в трусы писаются по любому поводу! — Но не учитель Юн?.. — Ооо, — мечтательно протянул Чонгук, бросая в щель автомата мелочь. — Она просто нечто. Я, может, только из-за неё и стал на баскетбол ходить. — Не ври, извращенец. Она пришла позже, чем ты стал играть. — Ну, — пожал плечами парень, высасывая залпом почти весь пакетик молока, — одна из причин. Очень приятная причина. Может, с сиськами у неё и не очень, но зато, какая попка и ножки. Жаль, что она не ходит на физру в шортиках, как некоторые девчонки. — Чонгук! — Хосок покраснел от шеи до корней волос. — Прости-прости, — Чон поднял руки, словно просил пощады. У него сегодня было просто замечательное настроение, так что Чонгук почти что летел по коридору, улыбаясь всем подряд. — Я совсем забыл, что мой лучший друг чёртов… — он затормозил посреди холла и заорал, указывая в Хосока руками: — Девственник! — Чонгук! — парень, привычный к таким выпадам, только закатил глаза и, махнув рукой на друга, пошёл в класс. Чонгук скакал позади, напевая: «Девственник, девственник». После влажной полуденной жары приятно было наконец вдохнуть полной грудью в прохладе церковных сводов. Оштукатуренные белые стены, тёмные скамьи за годы посещений стали такими знакомыми, родными. В церкви Хосок всегда чувствовал себя спокойно, будто под защитой. С самого детства он был неразлучен с домом Божьим, а вера в Бога была для него такой же непоколебимой, как и убеждение, что завтра взойдет солнце. Стыдно было за то, что он соврал Чонгуку про дополнительные занятия. Но тот и так не упускал случая подколоть его за излишнюю религиозность. Хосок вознёс короткую молитву и извинился за ложь, надеясь, что Бог простит ему такую слабость. Хотя отец не простил бы. Он поздоровался со знакомыми парнями, они как всегда холодно кивнули в ответ, и пристроился во втором ряду. До вечера следовало прочитать две главы писания, чтобы обсудить их с отцом, так что Хосок не стал терять времени и раскрыл пухлый потрёпанный том. Книга досталась ему от отца, поэтому некогда тёмный корешок посветлел от времени, а на кожаной обложке появились полосы и борозды, словно морщины на лице старика. Стоило ему только углубиться в чтение, как что-то прошуршало рядом и кто-то опустился на скамью. — Привет. Хосок поднял глаза да так и замер. Перед ним застенчиво улыбался беловолосый ангел. Хосок моргнул, но видение не пропало. Парень в белой рубашке, которая невероятно ему шла, откинул со лба светлые пряди и заглянул Чону в лицо. Была какая-то странная хитринка в глазах незнакомца. Он застенчиво улыбнулся. — П-привет, — подавился приветствием Хосок. — Привет, — повторил парень, закусывая пухлую нижнюю губу. — Не против, если я здесь посижу? — Э-ээ… — Хосок почувствовал себя идиотом от того, что никак не мог собрать мысли в кучу. — Р-разумеется. Садись… вернее, ты уже сидишь… Короче, я не против. Он глянул на остальных парней, которые оживленно что-то обсуждали. Все делали вид, что им нет никакого дела до красавчика-незнакомца. Но Хосок успел заметить несколько украдкой брошенных взглядов. Парень, не обращая внимания на чужое любопытство, наклонился и будто что-то интимное сообщил: — Я Пак Чимин, кстати. — Чон Хосок… Ты… новенький? — Да, только переехал из Пусана. Теперь мы живём неподалеку. Ты в какой школе? Хосок ответил, и Чимин чуть помрачнел, на несколько секунд поджав губы. — А я в школе для мальчиков в паре кварталов отсюда. Не помню названия, но если пойти направо и вверх, то… — Я знаю, это приходская школа… и она ведь для… — Ну да, — Чимин мило порозовел и неловко заправил за ухо чёлку, но пряди тут же снова упали на щёки. — Мой отец ведёт там богословие, — поспешно пояснил Хосок. — Он священник. — Ого, а я думал священникам нельзя… ну… жениться и все такое. — Вера не запрещает священникам заводить семьи, это просто такая традиция. К тому же он принял сан после рождения моей нуны. Так что да, мой отец священник, а у тебя какое оправдание? Чимин вскинул брови. — Почему ты записался в церковный хор? — О, я… — он не успел ответить, вошли глава прихода — отец Хосока — и молодой викарий Чхве. В помещении будто кто-то резко уменьшил громкость на радиоприемнике, разговоры стремительно сошли до шёпота и затем вовсе затихли. Отец окинул мальчиков добродушным взглядом из-за стёкол круглых очков, покивал и скрылся в своём кабинете. Хосок улыбнулся викарию, но тот не ответил, между густых бровей залегла глубокая морщинка. Чхве поприветствовал всех необычно сухо и сделал жест рукой, мальчики споро построились в две шеренги перед алтарем. Хосок отвернулся от тренировки и подставил лицо тёплым лучам солнца. Он сидел на пороге между раздвижных дверей школьного спортзала, слева от него ветер тихо шелестел листьями дубов во дворе учебного корпуса старшеклассников, а справа баскетболисты обливали потом и кровью напольное покрытие. На скрещённых голенях Хосока покоился небольшой скетчбук, где парень делал зарисовки. На страницах перемежались цветы, лица, божья коровка на листике и стремительный рывок к кольцу. — Ух ты! У тебя здорово выходит! — тень упала на белые страницы. Щёку Хосока защекотали концы тёмных локонов. Он моментально захлопнул скетчбук и оглянулся. — Ты кто? — от неожиданности вопрос прозвучал грубее, чем Хосоку хотелось. — Прости, — девушка прижала руки к груди, трогательно свела брови. — Нельзя было смотреть, да? Ты не хотел? Прости. — Ничего, — мягко ответил парень. — Но мы всё же незнакомы. — Ах, — она всплеснула руками, — точно! Какая же я глупенькая! — девушка, очаровательно наклонив голову на бок, протянула Хосоку узкую ладошку. — Я — Ким Дженни из второго класса, недавно перевелась. — Дженни? — Мои родители фанаты глобализации. Вроде как все должны стремиться к стандарту, как номера на европейских машинах. Корейские имена слишком сложные для произношения, а мы жили в Новой Зеландии… я вообще впервые в корейской школе, раньше приезжала только на каникулы… К моей бабушке… Она из Кёнгидо… Пока девушка стрекотала обо всём на свете, Хосок успел её разглядеть. Тёмно-синяя форма, которая многих девчонок уродовала, сидела на ней идеально. Даже сквозь несуразную юбку в складку и блузку заметна была точёная фигурка без единого изъяна. Тёмные волосы крупными волнами спускались на плечи, а большие глаза с поволокой даже дерево вдохновили бы на подвиги. Не хватало только одного: чтобы ярко-вишнёвый рот наконец закрылся. — Ты тоже из баскетбольной команды? — родился вдруг вопрос из бесконечного потока речи. — Нет. Мой друг играет, я — нет. Дженни без приглашения уселась рядом. — Кто твой друг? — она с интересом стала рассматривать парней, будто фотографии блюд в меню. — Тот симпатичный? Или тот? Ой, хотя они все очень ничего, познакомишь меня с кем-нибудь? — Что? — Хосок немного опешил от такого напора. — Я ведь новенькая, и ещё совсем никого не знаю. Кстати, ты ведь так и не сказал, как тебя зовут. — Если бы я мог вставить хоть слово, — пробормотал парень и громко представился. — Хосок? Красивое имя, хоть и совсем не европейское. Ты мой первый корейский друг, хотя у меня была подруга, когда я гостила в детстве у бабушки, но сейчас она, кажется, переехала. В любом случае теперь я живу здесь, и заведу много друзей. Так ты меня с кем-нибудь познакомишь? Я уже горю от нетерпения, высокие красавчики — моя слабость, только никому об этом не говори, а то я умру от смущения… Хосок начинал уже всерьёз волноваться, не упадет ли она в обморок от недостатка кислорода: слишком уж мало эта девчонка делала вдохов между словами. Дженни продолжала болтать, а Хосок посмотрел на площадку. Нашёл глазами Чонгука, в очередной раз подивился тому, как ловко тот обращается с мячом. А потом невольно взглянул на парня прямо в центре зала. Его мятные волосы выделялись среди тёмных макушек остальных. Повязка на лбу совсем потемнела от пота, но Хосок всё ещё мог видеть вышитых на ткани чибиков. Мерный стук мяча об пол отдавался ударами сердца. Говорят, у мужчин туннельное зрение. Может, поэтому Чон видел только движение сильных пальцев, как они касаются пупырчатой поверхности. Для этого парня с мятной головой на площадке не было никаких препятствий. Пас, проход за спиной, два шага под корзиной и бросок одной рукой. По свистку все замерли, а парень поднял край майки, обнажая плоский живот с тугими полосами мышц, и вытер мокрое лицо. Рассмеялся чужой шутке, отчего лицо стало по-детски милым. И вдруг он посмотрел прямо на них и, смущённо улыбаясь, потёр шею. — Кто это? Твой друг? — Дженни с любопытством разглядывала парня. — Друг? Нет, — Хосок поспешно отвернулся и ткнул пальцем в Чонгука. — Вон мой друг, его зовут… — Но я видела, как ты… — Тренировка уже закончилась, пойдём, познакомлю тебя с другом, — Хосок стремительно вскочил на ноги и почти побежал к Чонгуку. Дженни чему-то улыбнулась и поспешила следом. Солнце окрасило небо алым и оранжевым, когда Чонгук и Хосок вышли из крохотного семейного ресторанчика, расположившегося на полпути от школы. После плотного ужина брюки стали чуть сильнее давить на живот, зато настроение было самое позитивное. Чонгук травил какие-то бородатые анекдоты, Хосок посмеивался скорее от ностальгии, чем от веселья. Велики, взобраться на которые едва хватило сил, шуршали шинами, дребезжали звонками чуть недовольно словно оттого, что о них забыли. — Твои родители не будут ругаться, что ты опаздываешь к ужину? — Нет, у отца сегодня встреча с прихожанами, мама будет ему помогать. Вернее, это только называется «встреча», на самом деле будет грандиозная вечеринка с благотворительностью, выступлениями. Полночи будут толкать речи и благодарить друг друга за помощь сиротам Африки. А у Давон всё равно какие-то дела. — Так вот почему мы сегодня так круто проводим время, на один день тебя спустили с поводка. — Нет никакого поводка. Все… — Я тебя умоляю. Предки держат тебя на привязи, даже не спорь. Так было с самого детсада, и ты вряд ли куда-то денешься. — Я же не заключённый. — Разумеется, ведь даже им положено свободное время и час прогулок в день. А ты только и делаешь, что занимаешься. — Да я же всё время с тобой тусуюсь, на тренировках и всё такое. — Только потому что ты в школе, а, значит, под присмотром. К тому же, ходишь на все дополнительные занятия, которые они придумывают. С этим сложно было спорить, ведь даже Чонгук остался в жизни Хосока в обмен на обещание никогда (НИКОГДА!) не прогуливать хор. Хор, еженедельная месса, молитвы и помощь маме с благотворительностью — всё это обеспечивало хотя бы мнимую свободу. Они остановились перед пешеходным переходом, дожидаясь пока красный светодиодный человечек станет зелёным. Зажигались первые фонари, делая улицу голубовато-оранжевой. Хосок поёжился, когда прохладный ветер укусил его за голые плечи. — Смотри, — Чонгук сощурился, вглядываясь в противоположную сторону улицы. — Это не твоя сестра случайно? — Давон? — У тебя, кажется, одна сестра. Или я чего-то не знаю? — Что ей тут делать? Она вроде к подруге из нашей церкви собиралась. К тому же, — Хосок тоже сощурился: девчонка в короткой юбке и блестящей майке на тоненьких бретельках всем телом прижалась к высокому парню; она приложилась губами к его скуле и отобрала сигарету. Девушка взглянула на светофор, но дым синеватым облачком заслонил её лицо. — К тому же, моя сестра так не одевается. Мама бы её убила за одни только распущенные волосы, не говоря уже об этой майке. — Это даже не майка. Скорее, кружевной лифчик. — Откуда такие познания? — ухмыльнулся Хосок. — Моя кузина… — Чонгук не успел договорить, как загорелся зелёный, и девчонка, пританцовывая, пошла к ним навстречу. Она снова затянулась и выдохнула дым в лицо своему спутнику. — Блять! — Не выражайся… — на автомате отозвался Хосок, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Это же твоя сестра, чувак! Это, сука, твоя сестра! — Вижу, — пролепетал Хосок. — Что она тут делает? И в таком виде… Хосок? Но Хосока уже не было рядом, тот быстро метнулся в сторону, присел на корточки за ближайшей клумбой. Он обнял велосипед за раму, как умирающего на поле боя друга. Парочка, не заметив их, проскользнула мило, оставив только запах сигарет и дешевого сладкого парфюма. — Ты чего? — Чонгук заглянул в белое как мел лицо. Хосок только дышал через рот и бешено таращил глаза. Худая грудь ходила вверх-вниз, как кузнечные меха. — Слушай, понятно, ты в шоке, но тебе не кажется, что это чрезмерная реакция? Хосок поднял на друга глаза и резко согнулся пополам, словно его тошнило. — Успокойся, ладно? — Чонгук погладил его по дрожащей спине. — Всё нормально, всё будет хорошо. — Ничего… н-ничего, блин, не нормально. Это… очень далеко от… «нормально»… Хосок уселся прямо на асфальт, отпустив наконец велик. Тот обиженно брякнул звонком об край клумбы. Люди вокруг удивленно оборачивались на двух с виду приличных мальчиков, одному из которых очевидно стало плохо. Какая-то старушка сердобольно поинтересовалась, не нужна ли молодым людям помощь. Чонгук уверил её, что они сами справятся. — Что с тобой? — А ты не понял? Это же моя сестра… — Ей уже восемнадцать, в большинстве стран мира она вполне совершеннолетняя. Захотелось ей погулять, и что? — И что? Если только мама узнает… — Откуда? Разве что ты ей расскажешь. Я знаю Давон, она неглупая девчонка и не станет так подставляться. — Ты не понимаешь… — Всё я понимаю, она выбралась из своей скорлупы, сорвалась с поводка, а вот ты пока нет. — Чонгук… — Вставай, — парень потянул Хосока за руку, — не то простудишься. Может, тебе стоит поговорить с сестрой, а? Хорошая мысль, приятель? Хосок медленно встал, тщательно отряхнул брюки и поднял велик. Они в молчании побрели к дому. Чонгук думал о том, что раньше не замечал, какая у его друга сексуальная сестрёнка, и ещё о том, что эту мысль, пожалуй, стоит держать при себе. Хосок в основном думал о том, как Давон удаётся так ловко прикидываться папиной дочкой, и знает ли он вообще свою сестру. Что за человек живёт рядом с ним семнадцать лет. Она всегда была такой? У подножия холма, как и по утрам, шумела вода, люди выходили на вечернюю пробежку, а местные старушки разбрелись по домам смотреть шоу в прайм-тайм. Всё было как всегда, но всё же иначе. Они остановились у развилки. Одна дорога уходила прямо, к дому Чонгука, широкая и ярко освещённая белым светом. Другая, зажатая между высоких каменных оград, шла резко вверх, и там фонари горели жёлтым. — Чонгук… — М-м?… — Не зови меня приятелем, хорошо? — Окей, бро. Хосок поморщился, но посмотрев на Чонгука рассмеялся. — Не пори горячку, — негромко сказал тот уже в спину Чону. — Не пори горячку, бро.