Ничего святого

— Ты уверен? Может, мне пойти с тобой? — Намджун побарабанил пальцами по рулю. — Нет, я справлюсь сам, — Юнги взялся за ручку двери мерседеса. — Справлюсь. Он вылез из машины и прошёл мимо ворот, которые, видимо, успели починить, потому что они больше не болтались на ветру, правее к бетонным ступенькам. Он постоял у калитки, собираясь с силами, запустил руку под куртку, пощупал папку с бумагами. Немного успокоившись, Юнги наконец решительно вдавил кнопку селектора. После короткого разговора, автоматический механизм запищал, калитка открылась. Ноги слегка подкашивались, но Юнги заставил себя расправить плечи и, задрав нос, напустил нарочито равнодушный вид. Входная дверь распахнулась прежде, чем он успел подойти. — Так что вам нужно? — Ходжин стояла в нескольких шагах от него, на пороге. Она выглядела такой худой, почти измождённой, тёмно-зелёное платье-рубашка висело на плечах, как на вешалке. Юнги никак не мог заставить себя посмотреть ей в лицо, взгляд всё время цеплялся за тонкие белые руки, скрещённые на груди. Кто бы мог подумать, что в этом худосочном теле столько силы? — Чего молчите? — она зябко повела плечами, но не пригласила его войти. — Я думаю, — начал Юнги и нервно облизал губы, тут же отругав себя за слабость. — Нам нужно поговорить. — О чём мне с вами говорить? — О Хосоке, конечно, о чём ещё? — Зачем? Я всё равно его заберу. Он мой сын, а это его дом. Тот инцидент ничего не значит. — Мы можем войти? — Нет. — Почему? Вам ведь холодно. — Я потерплю, но вы в мой дом не войдёте. Юнги фыркнул, а Ходжин презрительно поджала губы. В эту минуту он её ненавидел, и всё же не мог не уважать за железную волю и непоколебимую уверенность в собственной правоте. — Ладно. Мне много времени не понадобится. Я только хочу попросить вас отпустить Хосока. — С какой стати? Он мой сын, если вы ещё не поняли. И я имею на него все, какие угодно, права. Я не собираюсь так просто сдаваться. Может, тебе и удалось сбить его с истинного пути, но это временно. Не надейся, что навсегда. Я никогда не оставлю попыток вернуть его, даже если мне придётся пойти в полицию, пусть наша семья снова окажется во всех газетах, но я верну его. Ты, посланник дьявола, не получишь его. Я буду бороться. Юнги надоело слушать её пламенную речь, он не без интереса оглядел двор. Его ЭрДжей не тронул, поэтому легко было представить, как Хосок, возвращаясь из клуба, крадётся ночью по траве. Они тогда впервые гуляли только вдвоем. Хосок рассказывал о сестре. Он доверился Юнги, хотя на это и не было никаких причин. Они сидели на остановке, шёл дождь. Юнги так хотелось поцеловать мягкие дрожащие губы Хосока. Но тот Хосок был не готов. Он был напуган, смятен из-за сестры, и несомненно тут же бы спрятался обратно в раковину. А тот Юнги мечтал об одном-единственном поцелуе и не догадывался, как всё обернётся. Пару месяцев назад любовь в нём, нежная и робкая, только-только начинала формироваться в смутное ещё желание быть с Хосоком. Было так больно и трудно сдерживать себя, смотреть, как Дженни беззастенчиво хватает его руки, как она, не стесняясь, тащит его на свидание. Теперь Хосок с ним, часть его. — Хватит! — прервал Юнги поток слов Ходжин, внутри всё клокотало от раздражения. — Замолчите наконец! — Да как ты смеешь? — Я пришёл не для того, чтобы слушать этот бред. Я пришёл сказать, чтобы вы отстали от нас раз и навсегда. — Да кто ты такой, чтобы мне указывать? Послушай меня… — Нет, достаточно, теперь вы будете молчать и слушать. Будет любопытно, — Юнги ехидно усмехнулся. — Я тут совершенно случайно узнал об одном интересном способе ухода от налогов. Хотя вы, вероятно, о нём уже знаете. Ходжин едва заметно побледнела. — С чего бы мне знать о таком? — С того, что несмотря на то, что ваш муж — уважаемый человек в обществе… был уважаемым человеком, и церковь получала щедрые пожертвования, этого бы не хватило ни на этот дом, ни на этот милый сад. Правда, очень красивый, ландшафтного дизайнера нанимали? Юнги хотел ударить её за то, что она ударила Ханну, за то, что она била и унижала Хосока, чтобы она почувствовала всю боль на себе. Но он понимал, что его слова ранят сильнее кулаков. — Не понимаю, о чём ты. — О том, как вы помогали корпорациям уходить от налогов через свой благотворительный фонд, разумеется. — Что за чушь? — усмехнулась Ходжин, но Юнги заметил, как она сжала зубы. — Ну почему же чушь? Это ведь давно известная схема. Жертвуешь деньги на благотворительность, в фонд там или участвуешь в аукционе, и государство в благодарность списывает значительную часть налогов. А кто будет проверять церкви? Божьи люди не станут обманывать, они ведь не такие, они пекутся о других. А мы вот проверили, куда уходят деньги со счетов фонда. — Вы… как? Это незаконно! Вы не имели права! — Думаете, хоть кого-то будет волновать, как именно я узнал об этом, когда все вокруг узнают, что деньги просто возвращались корпорациям. Исключая небольшой процент для вас, конечно. А в таких сделках и полпроцента — огромные деньги, — Юнги снова усмехнулся. — Ну что, не обманул, любопытная история вышла, да? Ходжин на секунду закусила губу, бледные пальцы, очень похожие на пальцы Хосока, сжали локти. — История любопытная, но она ничего не стоит без доказательств. Это просто чушь. В чём вы меня обвиняете? В том, что у нас есть благотворительный фонд? Есть, но им занимался мой муж, пастор Чон. А его ещё сильнее в тюрьму не посадишь, — она уже совсем справилась с собой говорила спокойно и сдержанно. — Какое отношение эта история имеет ко мне? Это он виноват. — А документы утверждают обратное, — Юнги выудил из-за пазухи папку и протянул ей. Ходжин раскрыла папку, взгляд забегал по бесконечным строчкам финансовых отчетов. — Подпись, — подсказал Юнги. — Вы везде ставили свою подпись. Очень неаккуратно для такой ловкой схемы. Если что, это только копии, так что можете оставить себе. Ходжин посмотрела на него исподлобья. — Чего ты хочешь? — Я уже говорил: вы должны оставить нас всех в покое. Меня и Хосока, и Давон тоже. Когда и если они захотят с вами общаться — пускай, но вы ни словом, ни делом больше никогда не будете препятствовать им жить так, как хочется. Вы больше никогда и ничего не скажете поперёк их выбора. А я забуду о том, что узнал. Мы поняли друг друга? Ходжин сжала зубы, будто хотела разорвать ему горло, но сдержалась и процедила. — Вполне. — Папка — вам, как напоминание. А я пойду. Юнги не попрощался, сунул руки в карманы и, насвистывая, пошёл к калитке. У него был вид человека расправившегося наконец с каким-то важным, но неприятным делом. Мерседес Намджуна ждал у тротуара. Ходжин вернулась в дом. И только теперь поняла, насколько продрогла. В гостиной она присела в новое светло-зелёное кресло в стиле 60-х годов. Дом почти вернулся в прежнее состояние, мусор убрали, всё, что можно, отмыли или перекрасили, полы перестелили. Но это больше не был её дом, уютный, тёплый, где только она хозяйка и госпожа. Хосок больше не вернётся, Давон, не скрываясь, готовится к переезду. Ходжин откинулась в кресле, папка выпала из ослабевших пальцев, листки разлетелись по ковру. Она была совсем одна в большом, неприветливом доме, который теперь словно и не её. Не за что было больше бороться. — Неужели ты оставил меня, Господи? В тишине было слышно, как тикают большие круглые часы на стене. Ходжин заплакала. — Прости… Чонгук услышал в трубке короткие гудки, рука обвисла, как плеть. Он не мог осознать того, что случилось. Никто в классе не заметил, что после недолгого телефонного разговора жизнь Чон Чонгука закончилась. Была она иногда счастливая, радостная, иногда грустная или разочаровывающая, иногда непонятная, похожая на американские горки, но вдруг не стало ничего. Он огляделся, крыша не упала, не началось землетрясение, ураган не снёс стены, апокалипсис был только у него внутри. Вокруг одноклассники всё так же смеялись, разговаривали, шептались. Он вышел из класса и зашагал по коридору, не обратив внимания на предупреждение, что первый урок скоро начнётся. Потом Чонгук побежал, перепрыгивая через ступеньки, скатился по лестнице. Он не чуял под собой ног, летел вперёд, не обращая внимания на оклики и утренние приветствия, летел к выходу из школы. Чонгук пробежал вестибюль, проскочил мимо учеников в стеклянные двери и остановился на крыльце. Он тяжело дышал, облачка пара изо рта таяли в холодном воздухе. Одна минута, другая, Чонгук стоял, обтекаемый потоком людей. У ворот остановился лендровер, выскочил Хосок, за ним Юнги, они попрощались с кем-то внутри машины и, улыбаясь друг другу, пошли к школе. Чонгук одним прыжком преодолел три ступеньки и направился к ним. Они не успели даже увидеть его, как два кулака впечатались Хосоку в грудь. Он отлетел, повалился на асфальт. — Ты спятил?! — крикнул Юнги, помогая Хосоку подняться. — Это ты! Зачем?! — не обращая на него внимания, заорал Чонгук, снова набрасываясь на Хосока. — Знаю, это ты, только скажи, зачем?! Он легко оттолкнул Юнги, кулак врезался в челюсть Хосока, кровь из разбитой губы закапала на куртку. Мин зарычал и замахнулся ударить в ответ, но Хосок повис у него на руке. — Не надо! Чонгук кинулся на него, между ними встал Юнги, и все трое повалились на землю. Школьники столпились вокруг них, не каждый день во дворе элитного лицея давали такое «представление». Дежурный учитель куда-то запропастился, и разогнать свалку было некому. Но зазвенел звонок, двор быстро опустел. А Чонгук всё выл и пытался достать Хосока, тот отползал и лягался, пока Юнги удерживал Чона. Но Чонгук был больше и сильнее и раз за разом сбрасывал с себя Мина, снова замахивался на Хосока. — Да что с тобой? — Хосок перехватил его руку и прижал к асфальту, а другую навалился Юнги. — Это ты! — кричал Чонгук, как помешенный. — Ты! — Что я сделал, Чонгук? Что?! — Ты всем рассказал! — прокричал Чонгук в пасмурное небо, по вискам у него катились крупные слёзы. — Я думал, мы друзья, а ты все рассказа-ал! Он, как ребёнок, в бессилии застучал ногами. — Что я рас…? — Хосок осёкся. — Кто-то узнал о тебе и…? — Все! Все узнали! Её уже уволили, слышишь?! Из-за тебя её уволили, счастлив теперь? Ненавижу тебя! Ненавижу! Как ты мог?! Как?! Юнги приподнялся и влепил ему звонкую пощёчину, голова Чонгука мотнулась, как у тряпичной куклы и гулко стукнулась об асфальт. Он замолчал. Юнги, сгорбившись, сел прямо на асфальт. — Объясни по-человечески, — ледяным тоном велел он. — Хватит уже орать. — Она меня бросила, — тихо, надрывно, прерывающимся голосом произнёс Чонгук. — Ты же этого хотел, да? Хотел, чтобы мы расстались. А я её люблю… я так её люблю… Хосок сел, стёр тыльной стороной ладони кровь с подбородка. Сел и взъерошенный в изорванной форме Чонгук. Слёзы капали ему на грудь, губы некрасиво кривились. На щеке была грязная ссадина, будто кто-то возил его лицом по асфальту. — Это не я. Я бы не стал, — не глядя на него и будто обращаясь к кому-то другому, сказал Хосок. — Только ты знал. Мы ведь никому… а ты знал. — Это не он. Они дружно обернулись. Учитель Юн медленно, держа в руках картонную коробку, сошла с крыльца. Сердце Чонгука рванулось к ней, но он не пошевелился. Она была такой красивой в этот холодный пасмурный день в длинном горчичном пальто и серой шляпке. — Зашла забрать документы и вещи, — грустно улыбнулась и кивнула на коробку она. — ИнНа… — только и смог выдавить Чонгук. Она поставила коробку на землю и присела рядом с ним на корточки. — Твои друзья ни при чем, Чонгук, — ИнНа вытащила из кармана платок и стёрла грязь и кровь с его лица. — Они ничего не рассказывали. Мы сами виноваты. Рано или поздно нас бы всё равно поймали. Чонгук протянул к ней руку, но она отстранилась. — Мне было так хорошо с тобой, что я позабыла обо всём на свете. Хосок ведь прав, я не должна была позволять тебе… Нет, я не должна была давать даже повода. — Я сам хотел. — Нет-нет, это все моя вина. И моя ответственность, я не должна перекладывать её на тебя. Они, — ИнНа оглянулась на школу, — они отпустят меня тихо, если мы больше не увидимся. Я уйду, и всё закончится. — Нет, пожалуйста… — простонал Чонгук. — Не плачь, — её глаза наполнились слезами, она опустила голову и судорожно выдохнула. — Так будет лучше для тебя. Тебе только семнадцать, всё ещё впереди. — Неправда. Как может быть лучше, если я без тебя не смогу?! Хосок впервые видел друга таким разбитым, таким ранимым. Невозможно было поверить, что за маской весельчака и души компании скрываются такие сильные чувства, такие глубокие переживания. Разве этот вечный ребёнок мог чувствовать так глубоко и любить так беззаветно? — Не плачь, — умоляюще произнесла ИиНа, — пожалуйста, не плачь. Не надо… Всё пройдет. — Не уходи… Не могу без тебя! Не могу! — Любимый, — едва слышно сказала она и повторила, словно в этом слове было всё, что ещё не сказано. — Любимый… Хосок сжал руку Юнги и закусил губу, горячие слёзы затапливали глаза. Юнги, хмурясь, смотрел в сторону. — Не уходи. ИнНа поднялась, и Чонгук схватился за край её пальто. Она отцепила его пальцы, на ткани остались красные пятна, и мягко задержала в ладонях разбитую руку. — Мне было с тобой так, как ни с кем и никогда. Так не бывает. Не может быть всё так хорошо. Это была наша с тобой мечта, сон, а теперь пора проснуться. Нельзя разлюбить за один день, но однажды ты вдруг поймешь, что теперь я стала для тебя незнакомкой. И я так же постараюсь забыть. Потому что так правильно. Нужно поступить правильно. — Мне правильно только одно — любить тебя! — Люби… другую. Мы ошиблись… а я всё исправлю. Прости. ИнНа чуть дёрнулась, словно собиралась поцеловать его в макушку напоследок, но передумала и, подхватив коробку, быстро зашагала прочь. Они помолчали, думая каждый о своем, Чонгук глотал слёзы, утираясь рукавом. Юнги первым потянул его с асфальта. — Вставай, простудишься. — Отстань, — дёрнул рукой Чонгук, но Хосок уже подхватил его с другой стороны. — Идём. — Куда? — Пить, конечно, — проворчал Юнги, отсылая смс Намджуну и Чимину. Обняв друг друга за плечи они медленно побрели по улице. И Хосок вдруг, подняв ладонь к серому пасмурному небу, заметил: — Первый снег. Ветра не было, и снег падал тихо-тихо, мягкими крупными хлопьями. Снежинки, кружась, опускались на дорогу и таяли. Юнги грустно улыбнулся Хосоку поверх опущенной головы Чонгука и заметил, что ресницы у него уже побелели от снега.

Эпилог.

8 месяцев спустя

Хосок поставил на стол несколько тарелочек с гарнирами, а Юнги — стаканы. Лёгкий летний ветер шевелил газовые занавески на распахнутых окнах. Солнечные пятна падали на тёмно-янтарный деревянный пол. Птицы с щебетом срывались в полёт с крыши домика. — Хорошо, — негромко сказал Хосок, прижимаясь к Юнги, тот поцеловал его в лоб и кивнул. Летом загородный домик семьи Намджуна был ещё уютнее и краше, чем зимой. Сладко пахли жасмины, кивая белыми головками. Река, вскипая мелкими барашками, прыгала по камням. От её ледяной воды больше не сводило зубы, наоборот хотелось погрузиться в неё до самого подбородка, лишь бы спастись от зноя. Чонгук, уткнувшись в телефон, сидел в ротанговом кресле, перекинув одну ногу через подлокотник. — Всё готово! — громогласно объявил Намджун, появляясь на веранде с огромным блюдом, больше походившим на таз, в руках. Гора мяса на нём терпко пахла дымом и специями. Ким брякнул блюдо на стол, так что всё остальное подскочило. — Эй, вы! — закричал он Давон, убегавшей от Сокджина по мелководью. Она обернулась и помахала им, ветер трепал её длинные чёрные волосы и белую безразмерную рубашку. — За стол! Жрать пора! Давон кивнула, а Сокджин подкрался сзади и подхватил её за талию, закружил в фонтане серебряных брызг. Она взвизгнула, болтая ногами в воздухе, и засмеялась. — Пиздуйте сюда, а то пропадут мои старания нахуй! — Какой ты строгий, — промурлыкал Чимин и чмокнул его в щёку. Намджун расплылся в улыбке. — Тебе такое нравится, ангел? — Может быть, — Чимин облизал губы и обнял его за шею, прижался к бедру. — Мне по-всякому нравится. А такого мы ещё не пробовали… — Фу, кончайте свои брачные игры, — скривился Чонгук, пододвигаясь к столу вместе с креслом. — Пиздюк, завидуй молча, — бросил Намджун, но уже выпустил Чимина из объятий. Когда все расселись, а соджу, пиво и сок были разлиты по бокалам, Давон легонько постучала палочкой по своему, все посмотрели на неё. — Не буду долго говорить, потому что вам точно не терпится наброситься на еду. Скажу только одно… — она оглядела их с теплотой. — Я думала, что у меня есть только один брат. Что во всем мире, я могу положиться только на него, мы вдвоём против всех. Я... ошибалась. Оказалось, что моя семья гораздо больше. У меня шесть братьев… — Но я ведь не твой брат, я твой муж, — воскликнул Сокджин, Давон рассмеялась и погладила его по щеке. — Точно! У меня пять чудесных братьев и любимый, драгоценный муж. Это очень много. Я благодарна вам, ребята. Если бы не каждый из вас, не знаю, что бы со мной было, где бы я сейчас была. Спасибо, что помогали день за днём, из раза в раз! За вас! Давон подняла бокал, смахнув слезинку, и все чокнулись, выпили и замолчали. — Да хавайте же вы! — первым нарушил молчание Намджун, накладывая в тарелку Чимина мяса. Тот засмеялся и снова звонко поцеловал его. — Да-да, я такой голодный. — Как много мяса, и пахнет вкусно. Намджун, ты гений! — Все такое аппетитное, глаза разбегаются! Зазвенели тарелки и палочки. — А у меня есть отличная новость, — Давон подцепила маринованную луковичку. — Позавчера я наконец вступила в права наследования. Бумаги подписаны, дедушкин дом теперь снова наш, Хосок. И, — она грустно улыбнулась, — дедушка позаботился о нас. Денег, отложенных на наши имена, хватит на учебу тебе, мне и нашим детям. Хосок потянулся через стол и сжал её руку. — А ещё в гараже его BMW стоит… Может, заберёшь? Ну если хочешь, конечно. Хосок пожал плечами. — У меня и прав-то нет. — Значит, ты теперь снова богатая городская девчонка? — Сокджин обнял Давон за плечи. — А я удачно женился. — Надо было составлять брачный контракт, — буркнула Давон, шутливо пихнув его локтем в бок. Зазвенел телефон, и Чонгук, не принимавший в общей беседе участия, извинившись, выскользнул из-за стола и сбежал по ступенькам в сад. — Как он? — негромко спросил Намджун. — Уже получше, она согласилась с ним разговаривать, — ответил Хосок. — У него был такой убитый вид, что родители подарили ему «сонату». — Hyundai? Нахуя? — Думали, это его утешит. Намджун фыркнул. — После такой хуйни надо было сразу — мерс. — Ну вот, — надул губы Чимин. — У всех теперь машины, а ты когда мне подаришь, а? Скоро все начнут подозревать, что я с тобой не из-за денег. — О нет! — в притворном ужасе воскликнул Намджун. — Я такой пиздец допустить не могу! Срочно покупаем ауди Железного Человека и заебошим его кристаллами Сваровски! Чимин засмеялся и, привалившись к его боку, положил голову на плечо. Чонгук отошёл достаточно далеко прежде, чем ответить на звонок. — Привет. В трубке помолчали, словно не ожидали ответа. Чонгук терпеливо ждал. — Привет. — Как дела? Как устроилась на новом месте? — Всё нормально. Место хорошее, люди тоже. Как у тебя? — Хорошо. Теперь буду играть за университетскую сборную… Чонгука угнетал этот вежливо-бессмысленный разговор, словно у двух старых друзей, которые уже слишком далеко разошлись по жизни. Или, может, беседа знакомых, которые пытаются неловко заполнить паузы, лишь бы не оставаться в тишине. Чонгук замолчал и тяжеловесно выдал: — Мне без тебя плохо. — Чонгук, — в её голосе послышались нотки осуждения. Она ведь только и согласилась говорить при условии, что он не будет так делать. — Не могу я врать и прикидываться, что всё нормально, что так и должно быть. Я умираю без тебя каждый день, — дрожащим голосом сказал он. — Умираю! — Мы же договорились… Ты обещал. — Знаешь, я ведь больше не твой ученик. Нам больше не нужно будет прятаться. — Прошу, не надо… — Почему? — Потому что… — ИнНа судорожно с полу всхлипом вздохнула. — Потому что… — У тебя уже кто-то есть? Ты больше меня не любишь? Она могла бы положить трубку, прервать болезненный разговор, разорвать все связывающие их нити, но оттягивала и оттягивала момент. Руки дрожали, трубка прыгала около уха. Перед внутренним взором, как живые виделись ей умоляющие глаза Чонгука. — Возвращайся… — Это неправильно. Твои родители… — Им всё равно. — Друзья… — Поймут. Я не могу больше обходиться дежурными фразами и делать вид, что всё хорошо. Не могу прикидываться, что всё прошло, когда это не так. Я ничего не забыл. Я тебя люблю, слышишь? — Слышу. — Я… Ты любовь всей моей жизни. Да без тебя и жизни никакой нет. А ты можешь… можешь оставить меня позади и жить счастливо? Можешь жить без меня? ИнНа молчала, зажимая рот рукой, чтобы не всхлипнуть. Слёзы капали на прижатые к груди колени. — Любишь? — спросил Чонгук тишину в трубке. — Люблю… — эхом отозвалась она и повесила трубку. — Это так грустно, — сказала Давон, обнимая Сокджина. Хосок подждал губы. — Это неправильно. — Ну и что? Лучше пусть он мучается? Хосок молча покачал головой. Незаметно опускался вечер, разговоры постепенно стихли. Дружно убрали со стола, разбрелись по дому. Чимин, нацепив фартук, загружал посудомоечную машину, а Намджун, усевшись рядом на стол, развлекал его разговорами. — Ты такой милый в этом фартучке, ангел. — Не начинай, Намджун, — проворчал Чимин, но не сдержался и улыбнулся. — Что? Я просто говорю, что ты милый. Я же не сказал, что предпочел бы, чтобы на тебе ничего кроме фартучка не было. Он прикрыл бы всё самое интересное, но кое-что осталось… Намджун спрыгнул со стола, и его руки скользнули Чимину в задние карманы джинс. Пак замер, так и не нажав кнопку «Вкл». Намджун коснулся губами мочки уха. — Намджун, не здесь. — Почему? Никого ведь нет, — в кухне они и правда были одни, но из зала слышались голоса. Остальные, собравшись у камина, видимо, наконец решили, во что будут играть. — Увидят, — пискнул Чимин, но по позвоночнику уже побежали мурашки, а кровь прилила к паху. — А мы быстро, — голосом змея-искусителя отозвался Намджун. Чимин только застонал в ответ, потому что руки Кима уже расстегнули ширинку и поглаживали член сквозь ткань трусов. Когда в штанах стало совсем тесно, он развернул Чимина и усадил на столешницу над посудомойкой. Чонгук вошел в кухню и тут же зажмурился. Но он успел увидеть раскинутые в стороны ноги Чимина и голый зад Намджуна. — Я люблю тебя… так люблю, — стонал в такт ритмичным движениям Чимин, обняв Кима за шею. Чонгук для верности прикрыл глаза ещё и руками и тихо вышел, никем не замеченный. — Эй, ну и где сок? — спросил Юнги. Они с Хосоком устроились на ковре и раскладывали карточки в Монополии. Сокджин, единственный не принимавший участия в игре, сидел в кресле. У его ног пристроилась Давон, положив голову ему на колени. Пальцы Сокджина ласково перебирали её волосы. — Я… я… не нашёл, — выдавил Чонгук, плюхаясь к ним в круг. — Хм, да он же в холодильнике, что там искать? — Юнги уже приподнялся, но Чонгук вцепился в его руку. — Нет! В смысле, кончился! Кончился сок. — Но я хочу пить, пойду хоть воды возьму. — Не хочешь! — с нажимом сказал Чонгук. — Тебе кажется! Ничего ты не хочешь. Подожди, и всё пройдет. — Что происходит? — нахмурился Хосок. — Ничего, ничего не происходит, — быстро ответил Чонгук. — Ни-че-го! И на кухне тоже ничего не происходит. Всё как обычно. Теперь уже все посмотрели на него с недоумением, а Чонгук стремительно покраснел. — Ничего. — Чё орёте? — появился в дверях Намджун, приглаживая всклоченные волосы. — Ничего! — воскликнул Чонгук. — А… а вы уже кончили… хм… закончили загружать посудомойку? — Ну да. А что? — Просто Чонгук... — начал было Хосок, но Чон успел прикрыть ему рот ладонью. — Хотел попить соку, но передумал. Шёл-шёл до кухни и не дошёл. Лень вдруг стало, может сходишь? Нет? Ну тогда я сам, — Чонгук вскочил и выбежал вон. Намджун пожал плечами и тоже сел в круг. Ночью разомлевший зацелованный Хосок лежал в объятиях Юнги. Через открытое окно в комнату врывался ласковый ветерок и холодил их разгорячённые тела. Стрекотали ночные насекомые, полная луна заглядывала сквозь занавески, разбавляя темноту и делая всё вокруг густо-синим. Юнги поймал пальцы, гладившие его грудь, и поцеловал каждый по очереди. — Хорошо, — тихо сказал Хосок. — Разве бывает так хорошо? — Ты чего вдруг? — Пытаюсь запомнить этот момент, когда всё хорошо. Лето закончится, эта ночь закончится, и будут новые проблемы и переживания. А пока что мне так хорошо. Хосок повернулся к Юнги и медленно, нежно поцеловал. — Ты счастлив? — Да, очень счастлив.

Конец