Последний снег

      То были темные времена, о которых сейчас вспоминать не любят. Пришла в наш мир Долгая Ночь — злые дни, когда Солнце не появлялось на небе. Сперва никто и не заметил: говаривают, светило тогда было тускло, как едва теплящаяся лучина, светло становилось только к полудню, — да и заметить было трудно, но когда ночная темень не сменилась ни сумерками, ни серым зимним днем, забеспокоились, стали искать, чем же прогневили Первых. И правда оказалась ужасна…       Ан-Фаэрне — так зовут Солнце эльфы, помнящие больше нас, — был из младших Первых. Не самый сильный, это верно, не самый смелый, никто бы не оспорил, но он был самым ловким и самым красивым из всех младших, что когда-либо служили Шести Старшим и Двум Абсолютам. Да, самым красивым… И признал старшей над собой только Вирлэ-Тьму, а она приняла его своим учеником, приблизила к себе и восхищенная тем искренним светом, что пылал в груди Ан-Фаэрне, велела ему вести за собой смертные народы, сиять для них и направлять на верный путь. Так на небе появилось солнце.       Ан-Фаэрне привлекал внимание не только смертных созданий, но и других младших. Однако ни одна из прекрасных воплощенных в духах природы дев не познала его благосклонности: ни вилы и сильфиды — девы воздуха, ни нимфы с никсами, ни дриады — никто не был награжден даже взглядом. И горше всех было никсам. Водные девы любили красивые песни, — они и сами чудно пели, завлекая к себе в сети зазевавшийся люд, — а Ан-Фаэрне всегда встречал начало нового дня своим дивным голосом. И никсы заслушивались, забывали, как губителен для них любой свет, и гибли, обращаясь в пену, ряску или взморник. Повелитель Вод, Аурим, — мы также зовем его Аллиатаром, — видел, как горюют и гибнут его любимые девы-никсы. Видел и с каждым разом все ярче и ярче разгоралась в нем ненависть к любимому ученику Тьмы, слишком гордому, чтобы взглянуть лишний раз вниз, слишком жестокому, чтобы пожалеть хоть кого-то из других младших Первых, слишком верному возложенному на него Тьмой долгу вести вперед смертных. И не видел Солнце того горького яда, что разлился в груди Аурима, и был беспечен, как беспечным может быть лишь дитя. И не увидел он, как в сумеречных тенях, в полутьме, царящей у корней вековых Ясеня и Ели, отделяющих мир смертных от чертогов Ветра и Тьмы, затаился Повелитель Вод. Задумал Владыка Источников недоброе — вырвать сердце из груди Ан-Фаэрне, лишить Солнце жестокого, губительного для его, Аурима, детей, света.       В спину ударил Ан-Фаэрне Аллиатар, сам не в силах вытерпеть то сияние, что шло от любимого ученика Вирлэ. Застиг Солнце врасплох. Вырвал Аллиатар сердце из груди Ан-Фаэрне, и съел его, чтобы больше не погубило оно никого своим сиянием, волосы обрезал, чтобы лишить навсегда силы, и шипами прибил Солнце к стволам Ясеня и Ели, распяв меж ними. И тогда воцарилась Долгая Ночь — погасло Солнце.       Тьма горевала по любимому ученику, но ни слезы не уронила, когда нашла тело его распятым меж Ясенем и Елью. Горечью было полно ее существо и мщения жаждала душа, но верх взяло милосердие: не смертных винила она в гибели Солнца, но знала истинного убийцу. Затаила тогда Вирлэ внутри себя ярость, призвала все силы свои и принялась за работу.       Сперва испросила она у Кузнеца и Хозяина Недр крупный алмаз, прозрачнее слезы невиновного. И отдал Тьме алмаз Ард-Кузнец. Тогда Вирлэ обратилась к брату своему, Пламени, чтобы наполнил он алмаз жарким огнем, сияющим ярче всех звезд-жемчужин, что раскидала когда-то она сама по небосклону. И исполнил просьбу своей сестры Митриилир-Пламя. Нестерпимым блеском воссиял камень, зажатый меж ладоней Тьмы. И вернулась она в свой чертог, и вложила в разверзнутую рану новое сердце, алмазное и выжигающее своим светом все недоброе, чего только коснется сияющий луч. Но остался Ан-Фаэрне недвижим.       Тьма омыла холодное тело Солнца. Облачила своего ученика в богатый траурный наряд тонкой шерсти. Вернула Ан-Фаэрне его длинные густые волосы цвета золота. И приготовилась к долгому прощанию. То был Вёллентёг. День Даров.       Три дня оплакивала Вирлэ Ан-Фаэрне. Три дня пела по нему печальную песнь. И лишь в самом конце хлынули из глаз Звездной Госпожи жемчужные слезы. Слезы пролились на яркое, но каменное, а потому бесполезное сердце, и тогда то омылось, очистилось от пустого и ненужного, и засияло еще ярче. Забилось тогда сердце, Ан-Фаэрне открыл глаза и с улыбкой на губах приветствовал свою госпожу, прогоняя ее печаль и горе.       То был День Нового Пламени. Последний День Зимнего Солнца. Последний день Долгой Ночи.       Хоть и кончилось темное время, хоть и завершились дни без солнца, Ан-Фаэрне все же ослаб и безмерно. Отныне входит он в силу лишь к месяцу Сватовства Арда, а ближе к Гли Бэйду слабеет вновь и уходит на покой. Дорого далось ему чужое коварство…       Слова жрицы разносились по залу, поднимались вверх, к сводам храма и терялись, обращённые в треск огня. Сегодня в храме Пламени было не в пример обыкновенному многолюдно, но даже так пришедшие поклониться, кинуть веточку в священный алтарный огонь, оставались тихими и задумчивыми, внимали словам служительниц.       — В детстве, ещё до нашей первой встречи, — начал Натаниэль шепотом, чтобы не спугнуть хрупкого умиротворения других, — я мечтал стать жрецом. Мне все время казалось это странным: нас с рождения кормят легендами, рассказывают про Первых, кто есть кто, велят обращаться за мудростью к Арду, за милостью к Миёлин, а чистотой к Ауриму. Молись светлым, говорят воспитатели, но стоит случиться беде, все падают перед алтарями именно темных Первых. А потом я узнал, что Митриилир, Вирлэ и Эрель делают для людей куда больше. И все задумывался, почему… — на молодого человека стали неодобрительно коситься, и он предложил выйти на свежий воздух. Дель не возражала. — Так вот, я не понимал, отчего так происходит, и стал с усердием учить те легенды, которые нам в детстве забыли рассказать. И только изучив всё, понял. Темные просто ближе к смертным, они лучше нас понимают и потому хранят. Всемать подарит тебе покой и милосердие смирения, но что они значат, когда тебе нужно врачевание или смелость уйти — подарки Вирлэ? Мудрость дарит Ард, но тяжёлую и полную горечи, тогда как совет Эреля всегда лёгок, чист и полон воодушевления. И можно сколько угодно искать ума или чистоты помыслов у Аурима, но получить хитрость и способность самому найти выход у Митриилира. Светлые боги добры, но далеки от понимания, что именно нам нужно. Темные — всегда рядом. Когда я постиг это, решил, что вырасту и стану служителем одного из темной триады… Не довелось, как видишь.       Натаниэль улыбался, спокойно и мечтательно, а там забыл, что надо держать лицо, что есть те, кто смотрит и все подмечает, и в этой забывчивости крепко сжал ладонь Ирондель, лежавшую до того на сгибе его локтя.       — Знаешь, а ведь я никогда не слышал этой легенды. Север помнит куда больше Юга, Востока или Запада.       — Север редко что-то забывает, — Дель высвободила руку из крепко сжатых пальцев. — Потому что здесь нельзя забывать. Никогда и ни о чем. Что до светлых и темных — все это условно. Темные темны лишь потому, что покровительствуют войне. Светлые же иногда творят вещи гораздо хуже, чем могли бы Ветер, Тьма и Пламя вместе взятые. Например, Аурим. Мне понравилась легенда про Солнце, хоть она и довольно мрачная.       Маггилан застыл у кованых перил, разделяющих узкую дорогу к храму Пламени и долгий крутой откос, заканчивающийся занесённым снегом яром. Сощурился, подставив лицо слабому по зимнему времени солнцу, и улыбнулся ещё мечтательнее.       — Если бы я мог стать жрецом, выбрал бы Вирлэ.       — Если бы ты мог стать жрецом, Тьма сама бы выбрала тебя, — Дель запрыгнула на перила, поерзала, пристраиваясь поудобнее и поправила на коленях сбившуюся ткань хангера. — Мне кажется, что Тьме бы ты понравился в качестве ее служителя.       Все больше холодало. Прохладный полдень медленно уступал свое право морозному и звонкому до треска на стеклах вечеру.       — У меня есть для тебя два подарка, Ферни. Первый — с твоей лёгкой руки меня запрут в Раккасе до оттепели. Конунг Ингвальд надеется, что к этому времени в Ноктюрне все поутихнет. А второй ты найдешь у себя в покоях, как вернёшься в замок. Носи его с радостью, если способен. И вспоминай меня. Боюсь, что это — наша последняя встреча. После Дня Нового Огня я уезжаю. А вещи, как и моих наперсниц, уже отослали. Ты добился, чего хотел.       — Я хотел не этого.       Это Ирондель понимала прекрасно: Натаниэль не желал ей ни затворничества, ни долгих, полных скуки дней в бревенчатом кроме второй, древней, столицы, он пытался ей помочь, предупредить, остеречь от неверного шага. Пытался, но не вышло.       — Я ни в чем тебя не виню, — она спрыгнула с перилец и поправила нарядную шубку, — и все же, будь счастлив, Ферни. Кому ещё сиять для других, если не тебе. Поцелуй в щеку вышел колким, по-девичьи поспешным и неловким, но даже этого было слишком много. Дель знала, что вряд ли когда-либо встретит своего друга и неудавшегося жениха снова: к праздничным пирам ее теперь не допускали, слишком опекая, после Зимнего Солнца и вовсе обещали запереть, а к синему льду Маггилана уже не будет ни в Альдеге, ни в Форосууре.       Прощаться, это тоже ей было известно, она не умела…

***

      Держать обещания Дель умела. Она ни разу не лукавила, говоря Дарию, что пропущенная тренировка заставляет ее чувствовать себя неуютно. Тело теперь отзывалось глухой болью на каждое действие, жаловалось натужно, когда его заставляли двигаться, и, казалось, скрипело несмазанной тележной осью. Ирондель терпела, заставляла себя бежать дальше, взбираясь на стены по скользким камням, держаться за узкие выступы и подтягиваться все выше и выше. Однажды, чувствовала, она малодушно сдастся, разожмет сведённые до белизны пальцы и полетит вниз, чтобы разбиться о землю внутреннего двора. Однажды, но не сегодня. Под боком ворчал недовольно Ормгейр, которого также заставили подниматься на стену без лестниц. Фырчал сердитым лесным зверьком и тихо порыкивал, когда Дель оставляла его позади. Проигрывать девчонке ему было зазорно. Врать, что поддавался — стыдно.       — Хватит, слезайте! — достал их голос Бьорна. Тот стоял посреди двора, щурясь на солнце, и махал рукой, веля спускаться порасторопнее. Дарий, следивший за подъемом новых учеников, недовольно поглядывал на слишком мягкосердечного наставника.       — Так они ничему не научатся.       — Да полно тебе, не ярись. Праздник, пусть хоть немного отдохнут.       — В бою им никто не даст отдыхать, — и бросил подбежавшим Дель и Орму, — на стрельбище ступайте. Рано радуетесь.       Дарий следил, как Ирондель выпускает одну за другой в едва различимую глазу мишень стрелы. Ни разу не промахнувшись, ловко, будто родилась с луком в руках. Следил внимательно и пытливо, но мыслями все чаще возвращался к Тьме.       «Какая немыслимая насмешка Прядильщицы, — думал он, — оставлять память, не давая возможности поделиться тем, что проносишь сквозь века. Разочарование, боль, радость или триумф — все теряет свой смысл, если не с кем разделить пережитое. Да и поймет ли она, если попробовать все рассказать?»       Глаза у воплощений Тьмы всегда разные — один синее другого на полтона-тон, — но ни одно из них ни разу не задалось вопросом, отчего. Отчего темнота льнет к пальцам домашней кошкой, отчего меч в руках верен каждому замысленному движению, отчего дикие быстроногие кони так легко усмиряются, покладисто ржут, переступая нетерпеливо. Отчего топит порой темной жаждой крови на ладонях, танца смерти и чужих криков. Отчего внутри клокочет столько безумия.       Изначальная Тьма вечно рвется из хрупкой оболочки человеческого тела.       Дарий это видел, видит и, скорее всего, увидит ещё не единожды. Но никогда не может рассказать почему.       — Не того назвали люди Змеем Копий, — засмеялась Дель, ожидая, пока Ормгейр закрепит лук на стойке. — Я более меткая, чем ты, Орм.       Младший княжич улыбнулся, стиснул задиру за плечи и уронил в пышный сугроб, чтобы неповадно было зубоскалить. — Зато я сильнее, Кьель-птичка. Так что, кто ещё вперёд станет се-конунгом!       Хевдинг поморщился едва заметно. Может, в его веси ровесники Орма и Дель считались взрослыми, но княжич с кузиной вели себя порой так, словно не вышли еще из детского возраста.       — Грейтесь идите, — бросил через плечо. — Застудитесь.       Гомон за спиной смолкнул.

***

      Ингельда не любила Веллентег. Не потому, что праздник этот так и не стал ей родным, а потому, что невыносимая тоска ее брала всякий раз, стоило ей услышать легенду об Ан-Фаэрне. Неясная тревога зарождалась, стоило лишь шагнуть в храм Пламени в эти дни. И беспокойство все больше и больше росло с каждым разом. Она винила во всем давнюю историю, произошедшую еще до замужества. Винила, но не стремилась ее раскрывать. Да и стоило ли, когда такая тень могла пасть на ее доброе имя. И сколько бы она не была холодна к своему супругу, а нет-нет, благодарностью проникалась, что избавил ее от последствий.       Вышло это как раз в канун Веллентега, когда везли ее богатым поездом в Форосууре. Волчьи следы на тракте, нападение хищников в ночи, и неясная, не иначе наведенная кем-то немыслимая страсть к одному из сопровождающих поезд воинов. Словно проклятье Митриилира. Закрывая глаза, Ингельда всегда видела давнее увлечение воплощением Ан-Фаэрне. Светлым, всегда улыбчивым и не лезущим за словом в кошель. Богатым на веселые истории и тягучие северные песни. Может, и правда Пламя одарил ее за брошенную в алтарный огонь веточку горячим чувством, а все одно — обернулось горечью. Она уже тогда не могла дать свободы сердцу, а уж как узнала, что прикипела душой к не к простому хирдману, а к перевертышу-соболю, и вовсе попыталась задушить в себе то немногое тепло, на какое была вольна. Она смогла, а вот Соболек нет, потому и отправлен был на дальние заставы, где, к горю ее, и сгинул. А вместе с ним пропали и те крохи подаренного Пламенем счастья. — Негоже солнцеликой госпоже стоять в одиночестве, — тронула за расшитый рукав платья Ингельду жрица. Кивнула недовольно на выход, указывая, что уж слишком дроттнинг задумалась у изваяния Митриилира, что слишком уж разгалделись подле хода юные девицы-помощницы. Ингельда кивнула коротко, опустилась на колени перед алтарем Пламени, подбрасывая в огонь последнюю оставшуюся веточку. И, поднявшись, ушла прочь. Много дел у княгини, чтобы отдыхать.

***

      Руки ловко порхали над вязанием, завершая то, что должно было сделать много и много раньше. Ингельда прихватила кончиками пальцев изделие и довольно хмыкнула. Может, племянница, и не выросла правильно воспитанной девой, а вязала на диво неплохо для ветренной девицы, у какой на уме лишь недевичьи забавы с мечом да стрелами и шалости детские.       — Подарок у меня тебе есть, идем, милая.       Ирондель поднялась нехотя, кивнула своим наперсницам, прощаясь. Одна из них лишь нахмурилась в ответ, но дела своего, украшения вязанного шарфа пушистыми кистями, не бросила.       — Строгие у тебя подруги, — мелодично рассмеялась дроттнинг, усмехнулась довольно и потянула Дель прочь из комнаты. — Одно жаль, что не нашего племени.       — Были бы нашего, не были бы подругами, — как дхой в ответ вспорола.       Горница Ингельды была загодя жарко натоплена, отличалась неестественной чистотой и оказалась на удивление светлой. Светильники и плошки с маслом парили теплом, делая покои дроттнинг едва ли не душными.       — Присядь, будь добра.       Ирондель послушно опустилась на лавку, но разглядывать комнату так и не бросила. Рассматривала тяжёлый гобелен, изображавший Легенду о Снежном Гоне, выписанные по беленым стенам сцены охоты и ждала.       — Не стану говорить, что осуждаю тебя, моя милая, но должна заметить, что добром это кончается редко, — Ингельда выплыла из боковой комнатки, вынося на руках объемный свёрток. — Ну, не делай вид, будто не понимаешь, о чем я. Я не слепая, Ирондель. Да и ты не была особенно аккуратна. Я не собираюсь ругать тебя. Только поговорить…       И все же Дель не понимала, о чем именно хочет с ней говорить тетка. Развернула послушно протянутый сверток, без интереса рассматривая подарок, тяжёлый светло-голубой хангерок из плотной шерсти и расшитый фартук к нему, с волчьим узором. Торопилась тетка, ой как торопилась, даря одёжу с гербами княжичей. Будто бы кроме как в браке с Ормом Ирондель и не видела.       — О чем же хочется говорить вам со мной, тетушка?       — Да, вот, например, о Дарие твоём. — Дель вздрогнула заметно. — Я же говорю, я не слепая, чтобы так легко из виду упустить, какими взглядами ты его одариваешь да какими улыбками, провожаешь каким взором. И как к нему бегаешь вечерами. Да только не выйдет из этого ничего доброго. В жены он тебя не попросит, осторожный слишком. А попросит, так не долго после проживет, уж я постараюсь. Верни ему плащ, девочка, не кличь беду.       Ирондель поджала губы, отложила в сторону подарок и сердито нахмурилась.       — Вы находите что-то крамольное в том, что дядька Нордара помогает мне научиться лучше фехтовать? К тому же нет у меня его плаща. Еще в Бльодтёг вернула.       Ингельда рассмеялась. Нарисованной на лице Дель искренности она ни капли не поверила.       — Не ври мне, Ирондель Сатакьели. И не думай, что ты всех умней. Лучше послушай, — она села рядом с племянницей, обняла ее за плечи и притянула к себе, чтобы ласково ладонью провести по волосам Дель. — Я ведь тоже прошла через это, Кьель-птичка. Чуть старше тебя была, а тоже пережила. И чем дольше это длится, тем больнее после.       — Но…       — Нет. Не перебивай, — с несвойственной ей горячностью прервала попытку Ингельда. — Мне было чуть больше, чем тебе, когда меня отправили сюда, в Форосууре. И выделили мне сопровождение, как со стороны Ноктюрна, так и со стороны Северного Ветра. Его звали Эгиль. Чудесно хорошенький собой, чуть моложе, чем Дарий сейчас. Один из княжьих перевертышей. Соболь. Юркий, красивый, все время пытавшийся меня рассмешить. Я никогда до нашей встречи и не видывала таких мужчин. Сперва я и не замечала его, а после перестала дичиться. Начала отвечать на его шутки, смеяться над ними. А после случился канун Веллентега. Тогда стояла жуткая метель, мы сбились, поезд разметало, и я оказалась заперта со своей компаньонкой и Эгилем в возке. Что было дальше, я рассказывать не стану, но к моему прибытию в Форосууре… Эгиль думал даже вызвать Ингвальда на хольмганг, чтобы тот отпустил меня. Но конунг словно заранее все знал. И что я еще пыталась держаться, пока мы путешествовали, и что задумал Эгиль… Ему не позволили зайти уже в Раккасу, что говорить об Альдеге. Отправили сразу подальше от столицы. А там он и пропал… Лицо Ингельды вдруг стало отрешенно-холодным, будто и не было вовсе ни ее рассказа, ни попыток образумить Ирондель, уберечь ее от возможной беды. Она отстранилась, разгладила складки на подоле платья и покачала головой.       — Иди, милая, к себе. И подумай, стоит ли тешить себя глупыми надеждами. Дель поднялась, задумчиво почесала кончик носа ноготком и покачала головой. Ей хотелось ответить, до безобразного честно и невежливо, но воспитание пересилило.

***

      Полумрак, царивший в зале совета с наступлением зимы, не могли спугнуть и сотни светильников, благо конунг никогда и не боролся с недостатком света. Казалось, что его вполне все устраивает. Устраивало и Дария, пробирающегося в тенях к своему месту. Мимо проскользнул гость из Ноктюрна, кивнул вежливо и, неожиданно улыбнувшись, вышел вон, оставляя гадать, отчего же ему стало так весело.       — Овцы, быки… что там еще дарят?       Вопрос в пустоту, не требующий ответа. Ингвальд и без чужих советов знал, чем одаривать своих приближенных.       — Три пшеничных снопа и козу, — не удержался все же от ответа Дарий.       — Все шутишь, — конунг махнул рукой, позволяя уже разойтись собравшимся по своим делам. Веллентег был днем светлым, требующим долгой подготовки, чтобы каждый остался доволен подарком. — Ты плохой советчик в этом деле. Садись уже.       — Какой есть, — не стал отпираться Дарий. Оперся ладонями о спинку высокого кресла с иной главы стола, без особого интереса окинул взглядом карту.       — Уже решено, кого осчастливить Нигаардом?       Ингвальд усмехнулся в усы. Кто же назовет добрым подарком змеиное логово. Нигаарду требовалась жесткая рука, а кого можно было бы туда отправить, все отказывались.       — Здесь разве что приказывать. Даже ты туда не хочешь. Остальные, у кого семьи да хозяйство, и вовсе белее молока становятся, стоит только заикнуться. Ты чего пришел-то? Я тебя только к пиру ждал, не раньше.       Дарий поморщился. На пиру ему было нечего делать. Оно и радости ему не приносило особой.       — Думаю обезопасить себя от Нигаарда семьей.       — Да ты никак остепениться вздумал! Вот уж не чаял. А как Ингельда обрадуется. А то шипит все кошкой, что ты дурной дядька моим сыновьям, без жены да детей, а все туда же — учить вздумал. Кто счастливица-то?       — Боюсь, что княгиня не обрадуется, — вздохнул Дарий. И назвал имя.       — Ирондель Сатакьели? За проведенные здесь годы ты так и не научился шутить, Дарий, — конунг Ингвальд фыркнул в усы, разглядывая собственного хевдинга. Как правитель, он всегда был щедр, ему не жаль было одаривать верных, чествовать заслуживших, так что Дарию не на что было бы жаловаться, но…       — Я более, чем серьезен в своей просьбе, конунг. Хочешь — гони за это, но знай, что уйду я все равно с Ирондель.       Ингвальд сжал крепко ощеренные волчьи морды на подлокотниках. Просьба хевдинга почти оскорбительна, но не признать, что он отдал бы за верность Дария и большее, конунг не может. Дарий стоит многих, а большинство никогда не сравняется с ним в мастерстве, и, все же…       — Ты вечно отказываешься от одаля, не хочешь принимать предложенный тебе раз за разом титул ярла, но просишь у меня отдать тебе в жены мою племянницу. Если это не попытка рассмешить меня, то ты обезумел.       Забарабанил нервно пальцами по столу, обдумывая. Проворчал:       — Ее род — третий в очереди на престол Ноктюрна, а тот, кто возьмет ее в жены, сможет требовать власти над Форосууре, если с моими сыновьями что-то случится. Или ты думаешь, что Ингельда из пустой симпатии пророчит девочку в жены Ормгейру? — и вздохнул вдруг, — я бы с радостью отдал ее в твой дом, но место моей племянницы рядом с моим младшим сыном. А ты можешь выбрать любую другую девушку, вошедшую в возраст невесты.       — Но она еще не просватанная невеста, — с тенью улыбки заметил Дарий. — Твоя племянница уже давно вошла в пору. Кого еще выбрать, как не ее?       Ингвальд промолчал, а после хмыкнул вдруг, довольно улыбнувшись.       — Хорошо. Если моя племянница сама не против, а Ингельда до синего льда не объявит ее невестой Ормгейра, получишь в жены Ирондель. Но и от земли с титулом уже не отвяжешься. А помимо того, разберешься с Нигаардом. Надо будет, с землей сровняешь и заново отстроишь.       И кивнул коротко. Дал понять, что на этом разговор окончен. Ингвальд знал, что пока в голове дроттнинг Ингельды живет мысль связать Запад и Север, Ирондель Сатакьели, пусть еще не названная при всех, но невеста Ормгейра. Но точно так же он знал, что выйдет все так, как хотелось бы хевдингу, если удастся утаить этот разговор от дроттнинг.       — Иди уже, Дарий. Обрадуй невесту. Если в слезах не прибежит, то есть у тебя надежда. Другие дела после обсудим.

***

      Маленькая теплая ладонь легла на плечо, отвлекая от тяжелых мыслей. И Дарий, впервые за многие годы переставший сам себе напоминать натянутую струну, мелко вздрогнул. Она сама пришла. Хотя сегодня он ее встретить раньше обрыдлого пира не думал. Дель села напротив, протягивая ему чашку, полную горячего меда с травами. Отвлекла от задумчивого разглядывания дали. И губы сами дрогнули в тонкой улыбке.       — Холодает, хевдинг.       В темноте ее глаза вновь казались бездонно-черными, а при желании в них даже можно увидеть отраженный небесный жемчуг.       Чашка обожгла пальцы, задурманила медовым запахом.       — Иди в кром, Ирондель. Тебя хватятся.       Она хмыкнула. Покачала сердито головой и губы поджала, словно недовольна чем.       — Я варежки тебе принесла. Сама вязала в подарок на Веллентег. Чтобы не мерз.       — Не стоило, Дель. Мне и в ответ одарить тебя сейчас нечем.       — Да мне и не надо ничего в ответ, — глянула серьезно, по-птичьи наклонив голову к плечу. Забрала пустую чашу, чтобы отставить тут же на лавку. И шагнула ближе. — А в прочем, если уж хочется так одарить… поцелуй меня. Как тогда, на острове после боя.       И словно в омут бросилась, вскинула руки, чтобы сомкнуть в объятиях. Сама коснулась губами его губ. И Дарий тут же забыл, о чем размышлял с тех самых пор, как вышел от Ингвальда…       Дель оторвалась первой. Покачала сердито головой и снова нахмурилась. Тени, залегшие по углам смотровой башни, словно бы загустели. Кто выказывал недовольства больше: сама Ирондель или же Тьма, нет-нет, а прорывающаяся из девушки? Хевдинг прогнал наваждение.       — Дурная ты, замерзнешь.       — В Ночь Крови меня холод за свою принял, не уж-то ты думаешь, что в Веллентег Винтар решит меня прибрать?       «Немудрено... — про себя хмыкнул Дарий, — Смерть Тьму ни за что не тронет. Хоть чары Прядильщицы и разрушить вышло, да просто так ее плетение не распускается. Как бы Винтар не любил Хозяйку Судеб, а просто так уйти Вирлэ не позволит...»       Дель обхватила ладошками его лицо. Взгляд девушки заметался, будто она пыталась разглядеть в глазах Дария что-то. Но вдруг отпустила резко.       — Тетка сгноить тебя думает. Не посмеет. Велела подальше от тебя держаться, потому что осторожный слишком и против дядиного да ее слова не пойдешь и меня за собой звать не станешь. Не верю. Обещай, что в ночь на первый день Сватовства Арда хэндфастинг пройдешь со мной.       Тени по углам совсем чернотой налились. Вспомнилась брошенная по глупости шутка, не видит ли шаман гвальк'хов в Ирондель своей тари, своей госпожи. Вспомнилась и догадка, зло кольнувшая теперь, что Дель однажды ждет колдовская инициация. Не может не ждать. И заберет она много...       Дарий вздохнул.       — Конунг добро дал мне забрать тебя в свой дом. Но есть и условие. Дождись синего льда, Дель, если условие выполнится, тогда пообещаю. А гнев дроттнинг я не страшусь, твой будет безжалостней.       Девушка поджала губы, кивнула нехотя.