Последний снег

      Тугой корсет Оддню и Сигни затягивали на Ирондель вместе: та не поправилась, но девичье самолюбие требовало уменьшить и без того тонкую талию еще на полтора-два дюйма.       — И зачем вы только это носите? — злилась Сигни. — Мало того, что дышать наверняка нечем, так еще и без того тощие все. А у тебя вообще самая тонкая талия во всем Форосууре.       Дель повела плечами. Корсеты на востоке и западе носили не только для хорошей фигуры, но и для осанки. Да и грудь, спасибо кружевам и подушечкам-вставкам, от этого казалась больше.       — Она у меня оттого самая тонкая в Северном Ветре, что вы пренебрегаете подобным благом.       — Дурь это, а не благо, — фыркнула Сигни и силой потянула на себя шнуровку. — Нет бы как все умные люди ходить, чтобы и дышалось вольготно, и щеки румяные были, таскаетесь бледные да немощные. Гадость.       Ирондель покосилась на зеркало и довольно хмыкнула. Сколько бы сестры-наперсницы не ворчали, а справлялись с работой всегда отлично. Желание герцогини исполнилось.       Оддню застегнула на спине теплое шерстяное платье, отороченное у ворота куньим мехом, поправила складки и погладила теплую шкурку.       — А красиво…       Сигни одернула сестру, подала Ирондель короткую шубку, коротко рассказывая, что сегодня вечером будет происходить.       — Раньше проливали человеческую кровь. Выбирали жеребьевкой девушку и парня, наряжали их и на капище резали горло. Это считалось почетным — быть избранным. Как только те переставали дергаться, считалось, что Винтар и Тьма взяли тех к себе в чертоги. Даже приметы были связанные с этим: долго уходят — плохой знак, а если легко и не мучаясь — то и весна придет скорее, и год выдастся удачным. Теперь все иначе, — девушка помогла повязать тонкий шерстяной платок и заколола его осторожно серебряной фибулой. — Обычно вызываются сами. Или жрицы выбирают, тут как повезет. Так же наряжают, дают в руки чашу с жертвенной кровью и вся делов — на алтарь плеснуть, — смазала подруге щеки и губы тонким слоем гусиного жира, чтобы не сохла и не трескалась кожа. — Ты точно хочешь ехать на охоту и смотреть, как загоняют кабана? Еще не поздно сказать дроттнинг, что ты останешься в кроме.       — Сказать еще не поздно, — кивнула Дель, — только она не позволит остаться. Ей жрицы Вирлэ шепнули, что, если она позволит мне участвовать в сегодняшнем ритуале, это будет добрым делом, за которое ее после Первая наградит своей милостью. К тому же, мне самой интересно.       Сигни вздохнула:       — Тогда будь осторожнее.       Лес был старым: темнел дремучей чащобой, мешал коням поваленными деревьями под толстыми сугробами, пугал звериным и птичьим стоном, но удивительно пах хвоей и тайнами.       Дель и не собирались выпускать в числе стрелков — мала да соплива — зато позволили пройти по следам, пока не доберутся до стоящей в лесу охотничьей вышки, а оттуда наблюдать за охотой.       — Если повезет, — поправил шапку Орм, — даже сможешь выстрелить. Главное целься в голову, шею или под лопатку.       — Если повезет, — согласилась Дель. — Но я буду надеяться и буду готова.       Нордар смерил ее задумчивым взглядом и хмыкнул. Ормгейр зря давал Ирондель надежду. Скорее всего, все закончится гораздо быстрее, чем предполагает полуэльф.       — Если до темноты не появимся, зажги сигнальный костер наверху и возвращайся одна.       Девушка усмехнулась. Зимой на кабанов охотились именно с наступлением сумерек, если не в темноте, так с чего бы ей уезжать так рано?       — Посмотрим, — фыркнула и, повернувшись к княжичам спиной, полезла вверх по лесенке.       — Зря ее взяли, — шепнул Нордар брату. — И одета она не для охоты, а словно на прогулку собралась.       Ормгейр только руками развел: нашел к кому придираться и по какому поводу.       Медленно охотники скрылись за деревьями, сперва превратившись в призрачные тени, а после и вовсе растворившись в лесных сумерках.       Холодало.       Дель достала из небольшой поясной сумочки моток ниток и вязальный крючок. Погрузилась в занятие, нет-нет, а ловя чутким слухом то треск ветки, то перешептывание скачущей по делам сонной белки.       Лес обступал смотровую вышку.       Шуршание снега заставило Дель отвлечься от занятия, вцепится ладонями в крепкий стан лука и глазами впиться в кромку леса. Мягко ступая по насту, в сторону вышки двигались волки. Щерили пасти, почуяв съестное, шугались от алых языков горящих факелов.       — Ну и что вы тут забыли? — первая стрела ударила в землю перед матерым волком. Тот морду вкинул, внимательно глядя на Ирондель человечьими серыми глазами. Чихнул вдруг и, степенно повернувшись, скрылся. За ним потянулись остальные. Каждый недовольно фыркнул в сторону девушки, словно не соглашаясь с ее желанием прогнать подальше непрошенных гостей.       — Зря ты с ними так. Перевертыши достаточно обидчивы. И особенно те, кто видит тебя впервые. Полагаю, нам повезло, что никто на нас не бросился.       Дель обернулась резко, хмыкнула довольно, что не обозналась. Дарий сидел, скрестив ноги, у лесенки и выбирал что-то из заплечного мешка, улыбаясь своим словам.       — Отчего же ты не пошел с остальными бить кабана?       — Не захотел, — пожал плечами хевдинг. И, опережая вопрос, пояснил, что это все равно не отразится на его репутации. Уж слишком много себя он отдал битвам, чтобы что-то впустую доказывать и на охоте.       Мешок казался чуть ли не бездонным, но Дарий нашел, наконец, потерянное, сжал в руке завернутый в плотную тряпицу предмет и поднялся земли.       — Тебе бы в кром вернуться, птичка. Смеркается, а без тебя ритуал не проведут — уж слишком ты важная его часть. И жертвенные животные тебя уже заждались. Пойдем.       Рука, поданная Дарием, показалась Дель ужасно горячей: кожу почти обожгло даже через плотную шерсть перчатки. Заболел? У него жар?       — Все в порядке, — поспешил заверить, видя отразившееся у нее на лице смятение. — Это отголосок силы. Порой случается. А вот ты как будто хочешь простудиться, — поддел кончиками пальцев нарядную, но недостаточно теплую шаль. — И корсет от кабаньих клыков не защищает, — покачал головой. — О чем думала, когда собиралась?       Идель подняла глаза.       — О многом. Например, о тебе, — пробормотала и, высвободившись, медленно побрела в сторону оставленных на привязи коней.       Не о том чаяла. Хотела красивой показаться хевдингу, к которому не была равнодушна, для него прихорашивалась. Кто же знал, что он не оценит.       Думала принарядиться, показать, что она ничуть не хуже ни южных жриц, ни их красавицы-госпожи. Да куда вороньим да галочьим перьям до павлиньей роскоши.       «Вернусь, — сама себе пообещала, — все выброшу. В степной шелк оденусь, с войлок и мягкую кожу. Хватит с меня бархата, атласа и тонкой шерсти…»       Не хватит — знала. И не выбросит — понимала.       Через чащу ехали в тишине. Ирондель самозабвенно жалела саму себя и сетовала на местные (да и ноктюрнские) законы, не позволяющие ей выразить свои мысли прямо, без обиняков. Рассматривала чернеющий с каждым мгновением лес, словно бы пытающийся подстроиться под ее настроение.       — Стой, — нагнал вдруг ее хевдинг, она задумчиво смерила его взглядом, мрачно и немного обреченно. Не отшатнулась, когда он, приблизившись, обнял ее, едва ли не улыбнулась, когда — а ведь она ждала этого много раньше, — он ее поцеловал, но к последовавшему за поцелуем вопросу (и она бы солгала, если сказала, что не была собой довольна и что ей не понравилось) Сатакьели снова сидела с непроницаемым лицом, полным скорби.       — Ты же этого хотела?       — Может быть, — произнесла ровно и отвернулась. — А может быть и не этого.       Дарию оставалось лишь пожать плечами.       До крома они так и не перемолвились ни единым словом. Хевдинг помог ей спешиться, чуть дольше, чем позволял этикет, держал ее на весу, даже попытался нарушить молчаливую замкнутость, прогнать печальные и недобрые мысли, но пришлось осечься и поставить Дель на землю: через весь двор к ним спешили сразу и дроттнинг, и старшая жрица Вирлэ.       — После поговорим про то, что мы тогда нашли в библиотеке, в Ночь Матери. Сегодня ты явно не в настроении меня слушать. И да. В седельную сумку потом загляни. Там есть кое-что для тебя, — и бросил вместо прощания:       — До встречи на ритуале.       Дель рассеянно кивнула и сделала книксен.       — До встречи.

***

      С мокрых волос, после купания словно пахнущих могильной землей и горькой полынью, на тонкую рубашку мигом натекла ледяная вода. Ткань прилипла к телу и теперь неприятно холодила кожу, но Дель, ужасно бледная и без вымазанного мелом лица, молчаливо терпела все издевательства над собой.       Маленькая храмовница нетерпеливо дернула девушку за рукав, приказывая склониться. Она устала готовить строптивую герцогиню: та лишь вертелась и ерзала, шипела, когда служительница слишком сильно нажимала на губку, которой оттирала ошибочно принятые за грязь синяки. Сатакьели вела себя слишком живо для покойницы.       И все же, жрица дождалась, пока Ирондель склонит голову, и положила девушке на волосы перевитый алыми лентами венок из рябиновых веток. Дель выпрямилась, поправила крупные рябиновые кисти, чтобы те еще лучше лежали, и опустила вновь глаза. Продолжившая готовить «жертву» к выходу, дева, редкозубым гребнем принялась расчесывать все еще влажные пряди Сатакьели, заплела их нетугую косу, тут же, стоило выпустить из рук, хлобыстнувшую Идель пониже лопаток. По прикрытым векам провела смоченной в терпко пахнущей краске кисточкой из беличьего хвостика, раскрасила той же жирной карминовой мазью губы и (Дель вздохнула от облегчения), наконец, накинула на плечи Сатакьели тяжелую медвежью полость. Еще в обед во всем кроме распахнули окна и погасили очаги. Огонь остался гореть только в кухне да в зале, где будет идти тризна. В коридорах было темно и ужасно холодно.       Дель нехотя скинула войлочные туфельки и ступила босой ногой на ледяной деревянный пол. Путь до храма Вирлэ она бы нашла и с закрытыми глазами. Повторять правила Ирондель не требовалось.       Не говорить. Не смотреть. Не улыбаться…       Она — гостья из другого мира. Этот, живой, отказался от нее и не примет назад, пока Дель не закончит играть предложенную роль. И чем искреннее она будет сама с собой, Тьмой и окружающими, тем скорее все закончится. Бывшей жертве позволят одеться, выпить горячего сбитня, стереть с лица красный жир, а после разрешат говорить с живыми.       Пока же…       «Кто вызвался идти к Винтару?» — распахнула смеженные веки, вглядываясь в царящий мрак. Вдали ее ждала мужская фигура, но неясная, вся размытая. Немного смогла понять — не Дарий. Но даже этого было достаточно.       — Тебе идет белое, — улыбнулся грустно Войко, когда Ирондель с ним поравнялась. С ней он, такой же «мертвый», мог говорить без опаски: это не было запрещено.       — Ты знаешь, что, вызвавшись, согласилась умереть такой, какая ты сейчас и родиться для всех новой.       — Я не соглашалась, — пожала плечами Ирондель. — Но, надо признать, и не отказывалась…       — Что же, тогда я желаю тебе родиться мудрее и понятливее, — вздохнул оборотень. — И стать более… простой, наверное.       — Простой?       — Ну… — протянул Войко, — ты не задумывалась, почему тебя все так тут любят или почему тебе ничего не запрещают? — покосился и покачал головой, — а, не отвечай, и так знаю, что не задумывалась. Ты, Дель, чужая несбывшаяся мечта. Эфемерная надежда. Причем ты ничего для этого не делаешь. Все придумывают за тебя. Конунг, как бы хорошо он не относился к Ормгейру и Айе, вечно корил себя за то, что взял однажды их мать греть ложе. Мечтал о нормальной дочери. И тут появляешься ты. Бьорну хотелось научить Сигни и Оддню сражаться, но ни у той, ни у другой нет ни желания, ни таланта. И тут ему дают в ученицы тебя. Да что говорить, ты думаешь, мне была так нужна эта Мириам? Да гори она в своем харадресуулском пекле и мучайся после смерти! Я когда-то думал, что вырасту, стану таким же важным и суровым вожаком своей маленькой стаи, как отец, найду себе девку в жены, которая меня на место ставить будет, если зарвусь, и буду счастлив. Тебя как увидел, решил — вот она, встретил. Все казалось, что мечта вот-вот сбудется. А потом заметил, как ты сражаешься. И как расколдовали. Только разочаровался и в себе, и в мечте. И даже в тебе. А потом снова едва не поверил, — хмыкнул тихо и кивнул в сторону коридора, предлагая идти дальше, пока не придет время разделиться. Люди, еще мгновение назад толпившиеся возле выхода, исчезли из крома.       — Знаешь, я даже тебе немного завидую. Жить в полной уверенности, что все вокруг прекрасно, что Форосууре — лучшее место в мире, а с тобой никогда ничего не случится… И для тебя все только начинается…       Дель нахмурилась, обвела взглядом покрывшиеся тончайшим инистым кружевом стены крома и переспросила, неужели для Войко все абсолютно иначе. Ее еще слегка потряхивало от обрушившихся внезапно откровений. Перевертыш криво улыбнулся и фыркнул:       — Я сам вызвался. Может, меня еще мог отговорить хевдинг, но не стал, — парень усмехнулся зло. — Из-за этого его не любят. Раньше все никак понять не мог за что, а теперь вот, надо же, дошло наконец. И самое смешное, ты могла бы стать такой же. Правильной. Делающей то, что важно и нужно, а не то, что хотела бы. И вот такой жизни я тебе, птичка, точно не желаю.       — Ты вызвался, — Дель ногтями впилась в чужое запястье, — потому что это единственный выход, верно?       — Да.       Сатакьели разжала пальцы, отошла в сторону, пытаясь понять, что же за мысль только что мелькнула в ее голове. Чувство неправильности, нехватки чего-то очень важного. Чего-то очень естественного. И если она поймет, что упустила, то все встанет на свои места, все будет верно и объяснит все происходящее. Наконец, она нашла…       — Это низко, Войко, — улыбнулась, пряча бледное лицо за волосами. — Низко винить других в том, что все пошло под откос. Я не виновата в том, что твой зверь не пережил Снежный Гон. И Дарий тоже не виноват. Никто не виноват, кроме тебя самого. И то, что ты решил «принести себя в жертву» Винтару, ничего не решит. Для этого надо приносить дары совсем другому. Одному из Первых, — она ускорилась, понимая, что долго не сможет стоять босая на снегу, и уже через плечо бросила. — Подумай еще немного, Войко. Может не стоит умирать так рано. А я… я желаю тебе переродиться сегодня и смотреть на мир так же, как я: широко открытыми глазами, с улыбкой на губах и пониманием, что с тобой не может случиться ничего плохого, потому что иначе ты выгрызешь обидчику горло и с непередаваемым удовольствием напьешься его крови.

***

      В храме Ветра и Тьмы было так же холодно, как и на улице. Люди ждали. Она видела их нетерпение, хотя каждый склонил голову и спрятал глаза, когда она проходила мимо.       Не говорить, не улыбаться, не смотреть…       С плеч сняли ловким движением теплую медвежью полость — ветер лизнул шею, провел ледяными пальцами вдоль позвоночника, где от косы осталась долгая светло-серая дорожка влажной ткани, погладил по такой же мокрой ткани на плечах и груди. И отпрянул, расстелился у ног холодным покрывалом.       Дель опустилась на колени перед статуей Вирлэ, украшенной в честь Бльодтёга ритуальным покровом из вороньих и соколиных перьев поверх белоснежного льняного платья. Наряжавшие не забыли даже головной убор из птичьих черепов, костей и пуха северной совы. Жрица поставила без единого слова перед Ирондель глубокую серебряную чашу, наполненную песцовой кровью. Положила длинный обсидиановый нож, никогда не тупящийся, острый как в первый день, и отступила в темноту, оставив Идель один на один с собственными мыслями, страхами и желаниями.       Ладонь, когда лезвие кинжала распороло кожу, чуть дрогнула, но девушка подавила в себе желание поморщиться и отдернуть руку, только стряхнула осторожно в сосуд кровь, шепча совсем тихо, как учили, заклинания. Поднесла медленно чашу к губам, сделала первый глоток, пачкая лицо, а там и шею с руками, пока поднималась с колен, и, поднявшись, резко выплеснула все на белый покров Изначальной Тьмы. Засмеялась легко и уронила к босым ногам чашу, тут же окропившую все вокруг тяжелыми липкими каплями.       Тишина, стоявшая в храме, рухнула под единым вздохом затаившейся толпы. Тускло мерцающие, скорее создающие тени, чем освещающие что-то, лампады полыхнули, зашипели дорогим маслом. Зашуршали перешептывания: жертву приняли, Тьма довольна, значит все будет хорошо, скоро вернется тепло, а там недалече лето…       Ирондель вздохнула и прикрыла глаза. В голове было пусто. Кто-то завернул ее в теплый плащ, помог надеть ботиночки на меху, но даже так не повел ее прочь, а понес на руках. И Сатакьели была за это безмерно благодарна: сама бы она не дошла.       Ее умыли холодной водой, стирая с лица краску и успевшую подсохнуть кровь. Мягкой тряпкой обтерли тело и помогли одеться: туго зашнуровали жесткий корсет поверх шелковой рубашки, натянули платье из тонкой шерсти, настолько крепко окрашенной, что та казалась почти черной, разгладили нарядный хангерок, вышитый на груди и украшенный несколькими рядами бус из снежного драконьего стекла и богатыми, черненого серебра панцирными фибулами.       — Теперь точно никто не скажет, что ты — не часть Северного Ветра, а Форосууре — не часть тебя, — Сигни ловко переплела заново расчесанные волосы, уложила их вокруг головы и украсила веточками рябины.       Дель нехотя открыла глаза и лениво глянула отражение в зеркале.       — Долго я?       — Не очень. Бывало и дольше. Бывало быстрее. Но сегодня все было невероятно красиво…       — А Войко как?       Сигни осеклась вдруг, затеребила нервно подол хангера и через силу призналась:       — Долго умирал. И страшно. Винтар не хотел его жертвы.       «Значит, не передумал…»       Войко хорошо держался. И долго. Дель видела, как уже заматеревшие, не пробиваемые в своей стойкости оборотни ломались, потеряв собственного зверя, и как они лишали себя жизни. Форосуурец даже сумел скрыть свою беду, раз обычно подмечающая такие мелочи Ирондель догадалась только сейчас.       — Тебе его жалко?       Конечно, ей было его жалко. Если бы она не так устала, она бы, верно, даже всплакнула по оборотню, который стал ей первым другом в чужой стране. Но Дель только пожала плечами, произнося то, что от нее ждала Сигни:       — Это был его выбор.       Девушка коснулась кончиками пальцев плаща, в который ее завернули, зарылась ногтями в мех и, подумав, улыбнулась.       — Пойдем, Сигни, нас, наверное, заждались. И плащ надо вернуть, — подруга, не отрывающая глаз от пола, вдруг яростно замотала головой, будто пытаясь отговорить Ирондель от опрометчивого поступка, но в чем его опрометчивость объяснить словами не могла. Плащ был мужской. И вряд ли принадлежал одному из княжичей или Ингвальду. А значит, оставался только один человек, кто мог бы… одолжить… ей свою вещь. Дель поднесла мятый мех к носу и потянула воздух, принюхиваясь, уловила тонкий дух металла, кожи и кедра, а еще остатки сандала, прилипшего от надушенных покрывал южной жрицы в Мутранахт.       — Хорошо, я сама тогда потом отдам. Идем, — расплылась в довольной насмешке.       Может Ирондель Сатакьели и не знала всех смысловых тонкостей того ритуала, что проводила сегодня, но она никогда не была дурой. И форосуурские традиции знала достаточно хорошо…

***

      Пиршественный зал встретил Ирондель совсем тихим гулом: Бльодтёг — день мрачный, темный и печальный, а потому говорили за столами мало, куда больше слушали и совсем не шутили. Орм, обычно приветливый и радостный, с сосредоточенным видом натягивал на тальхарпу струну, о чем-то тихо переговариваясь с рядом сидящим пожилым скальдом из барнайсов. На Ирондель он обратил внимание не сразу, а когда обратил, улыбнулся невесело и кивнул головой, предлагая девушке идти дальше. Место за столом конунга по-прежнему принадлежало ей. Сегодня не только как уважаемой гостье и родственнице правителя Севера, но еще и как части праздника. Была бы на ее месте другая девушка, сидела бы так же рядом с княжичами.       Дель обернулась, ожидая увидеть позади себя Сигни, но наперсницы рядом не оказалось. Не было Сигни и в конце коридора, где бы та могла задержаться. Зато рядом с одним из гобеленов стояла, не решаясь войти, Айя. Вместо ожидаемой одежды послушницы, на ней было платье младшей жрицы, подол которого постриженная княжна нервно сжимала пальцами, что-то бормоча себе под нос. Ирондель удивилась, как не заметила раньше сестры Орма, а когда поняла, что Айя тоже ее не увидела, подошла ближе и взяла жрицу под руку.       Княжна вздрогнула от неожиданности, покосилась на Дель и улыбнулась, как доброй подруге. Скользнула взглядом по свитой вокруг головы косе, украшенной рябиной, по форосуурскому наряду и темным украшениям. И улыбнулась еще шире.       — Вирлэ благоволит тебе, — тихо пробормотала, а после, в порыве чувств, и вовсе обняла Ирондель, щекоча выбившимися из-под платка пушистыми прядями шею. Отпустила нескоро и нехотя. — Почему ты не заходишь в зал? Тебя очень ждут, я знаю. Ты сегодня для всех воплощение Тьмы и ее благосклонности.       — Я думаю, что, если они подождут меня еще немного, с ними ничего не случится. А мне еще надо уговорить тебя зайти со мной. Понимаешь ли… там так тихо, что я просто… боюсь.       Слукавила, конечно. И по лицу Айи, теперь хитрому и веселому, поняла, что девушка все разгадала.       — Зайдешь со мной?       — Зайду, — согласилась Айя, взяв Ирондель под руку.       — А со мной рядом сядешь?       Жрица замялась. Ей выделили другое место, не менее почетное, но куда дальше от оставленной в мирской жизни семьи. И предложение Дель застало Айю врасплох, не увидят ли в подобном излишнего своеволия или чрезмерной гордости.       — Мы с тобой телесным богатством не отличаемся, сильно никого не потесним. К тому же, — хитро улыбнулась Дель, — я слышала, что есть с одного блюда не зазорно. А Нордар и Орм только будут рады тебя видеть рядом, Айя…       Жрица, мгновение назад радостно улыбавшаяся словам Дель, снова замялась.       — Меня теперь Ингри зовут, — призналась совсем тихо. — А еще… не решит ли кто, что мы с тобой так побратались?       — Даже если и решат, иметь такую посестру, как ты… Ингри, мне будет приятно.       И пока Айя-Ингри вновь не замялась, Дель поспешила ее подвести к дверям в зал, кляня себя и подругу за медлительность.             Если кто-то и удивился, что «воплощение Тьмы и ее благосклонности» и младшая жрица Вирлэ зашли вместе, то не подал и знака. Тихий гул, царивший в зале не смолк, как можно было ожидать, не превратился в порицающее шипение или недоуменные возгласы. Все оставалось таким, как было. И лишь некоторые проводили девушек спокойными, не лишенными заинтересованности взглядами, и тут же вернулись к трапезе или разговору.       — Как твое служение, Ингри?       — Милостью Первых, — опустила глаза полуэльфийка.       Ответ краткий и сухой, но именно тот, который и ожидала услышать Ирондель. Даже этих слов было достаточно для понимания, что видения, так мучившие раньше Айю, теперь не сильно ее беспокоят. Может, стали не такими внезапными и тревожащими, а может, стали несколько реже.       Дель подняла кубок после долгой речи конунга об ушедших и пригубила разбавленное специально для нее, не ставшей еще зрелой, вино, а после протянула напиток жрице.       — Расскажешь мне потом?       Ингри покачала головой. Нет, не расскажет. Не потому, что не хочет, а потому, что нельзя. Дель настаивать не стала. Вспомнила, что есть и другие вопросы, ответить на которые могла и подруга, а потому невинные и простые для разговора.       — Когда мне предложили поучаствовать в охоте на кабана, я не стала отказываться из-за разыгравшегося любопытства, да и сами жрицы настояли на моем участии, даже убедили дроттнинг, что я непременно должна зайти в лес и поглядеть на охоту. Но никто так и не потрудился мне объяснить ни смысла, ни цели. Зачем нужно убивать животное, если его не подадут на стол?       — Для «избранных» это необязательная часть ритуала, — подумав, начала Айя, — хотя раньше ей уделяли немало времени, а «избранные» даже вели охоту вперед.       Считается, что кабанья кровь на снегу — символ возрождающегося с солнцем плодородия. Убивая кабана и отдавая его, мы жертвуем сонным полям силу могучего животного, насытившись которой, они проснутся к весне и дадут богатый урожай. Даже сейчас это очень красивая часть праздника.       Дель печально вздохнула, узнав, насколько просто все объяснялось, придвинула Ингри тарелку, а после шутливо посетовала:       — Мне так и не удалось ни поучаствовать как охотница, ни увидеть, что было в конце ритуала. И теперь я очень об этом жалею. Как думаешь, в следующем году мне предложат поучаствовать?       Жрица, тянувшаяся за куском хлеба, вдруг застыла, напряглась и опустила руку. Покачала головой. Знак был недобрый. Ингри что-то увидела. И это что-то, скорее всего, не было приятным.       — Ну и ладно, — с наигранным весельем отмахнулась Ирондель, сделав вид, будто ничего не заметила и приняла отрицание жрицы за неуверенность. — Не пригласят, значит, не пригласят. Не умру же я от этого, правда?       Ингри слабо улыбнулась и поспешила отправить в рот наколотый кусочек рыбки.

***

      Хотя Дель и весь вечер делала вид, будто ничего не заметила, возможное видение и четкий отказ, вместо неуверенности, видящей все наперед Айи-Ингри ее мучили и сильно озадачивали. Что могла увидеть девушка, что так побледнела? Почему не поделилась, как тогда, в начале их знакомства, увиденным? Все это беспокоило Ирондель, а потому теперь, когда она, сославшись на усталость, вернулась к себе и сидела перед ткацким станом, ее обуревали мрачные мысли.       Сигни, щебетавшая о том, как праздновали в прошлом году, осеклась, заметив тень на лице Ирондель, и смолкла.       — Может, спать ляжешь? Поди устала по лесам бегать, а после в ритуале участвовать.       Всякий знает, как много сил отбирают ритуалы Первым, как тяжело порой оторвать голову от подушки наутро. Не оттого, что гудит она от выпитого меда, а потому, что невероятная слабость владеет человеком. А уж после леса Дель и вовсе должна была обессилеть и отлеживаться несколько дней.       — Нет, Сигни, рано еще, — вздохнула в ответ герцогиня. — Но и заниматься сейчас не могу, все кажется, что криво выйдет. Пойду я лучше свежим воздухом подышу. Только волосы помоги мне разобрать. И плащ подай. Только не тот, в котором меня привели сюда, а мой. Войлочный. Он еще расшит у горла.       «Как же, привели, — усмехнулась в мыслях Сигни, послушно выпутывая из чужой косы веточки рябины и расплетая волосы, — принесли тебя, а не привели. Говори уж честно…»       — На стену пойдешь? — спросила.       — Нет. В конюшне дело есть. После, может, поднимусь и на стены.       «Как же, в конюшню, — вновь про себя усмехнулась Сигни. — Знаю я, куда ты ходишь и к кому…»       Она провела по густым смоляным волосам гребешком, расчесывая и превращая крутые волны косы в более мягкие и пушистые. Улыбнулась, зная, что Ирондель не увидит. Сигни не порицала подругу за то, что та ходит по ночам на свидания. Прикрывала ее отсутствие и хранила чужую тайну как свою. Может, понимала, что ничего, что могло бы потом бросить на нее тень, Ирондель не сделает. Может, верила, что Дарий не причинит ее подруге зла. А может, просто не хотела вмешиваться, потому что это чужая жизнь и чужие ошибки.       Дель поднялась, поправляя смявшийся хангерок, тряхнула распущенными волосами, чтобы убрать те за спину, и закуталась в принесенный плащ.       — Дарию привет от меня передай, — не удержалась от шпильки наперсница.       — Обязательно, — Ирондель даже в лице не изменилась, как была отрешенно-печальной, так и осталась, — если встречу.       И вышла за порог.       Стоило двери со скрипом закрыться, Сигни ловко собрала брошенные на пол веточки рябины, завернула их в чистую тряпицу и поспешила спрятать под подушку Дель. И оберег хороший, и сны добрые дарит. И, что важнее, в ночь Бльодтёга дарит грезы о настоящем суженом, а не о случайной первой влюбленности.       Она спрятала поглубже в шкаф тяжелый меховой плащ Дария, завесила его получше другими вещами подруги и только после этого спокойно вздохнула.       «Так лучше… хотя бы Асгерд не найдет. А то побежит еще дроттнинг жаловаться…»       На улице было морозно. Дышало свежестью, било в лицо легкой ледяной крошкой, когда налетал ветер, но даже это не портило настроения. День Крови еще не закончился, и жаровни, обычно освещавшие двор и стены, были погашены. Их зажгут позже, когда минует полночь. А пока приходилось довольствоваться тусклым лунным серпом и собственной памятью.       От конюшни парило теплом, запахом сена, лошадей и кобыльим навозом, который не успели убрать тир, зато там горели сальные свечи и было тепло. Вороной мерин, на котором она обычно ездила, ласково заржал, ткнулся мордой в протянутую ладонь и слизнул угощение — дольку загодя заготовленного яблока. Обдал жарким дыханием.       — Посмотрим, что я там должна была забрать? — Дель провела легко по лошадиной шее и отвернулась от животного, уходя дальше вглубь конюшни, где хранили упряжь. Она знала, что найдет оставленное Дарием в ее седельной сумке в целости и не удивилась, когда пальцы сомкнулись на чем-то завернутом в тряпицу. И начала разворачивать неожиданный подарок. Удивительно тяжелый при малых своих размерах.       На ладони, полностью скрытой теперь под грубой тряпкой, блеснул неправильной формы камень. Он был темно-серый, почти черный, и поблескивал из-за небольших желтоватых вкраплений. Догадка, что именно досталось Ирондель, пришла слишком быстро.       Действительно, что еще можно подарить в день, посвященный Винтару и Вирлэ, если не кусочек небесного камня. Жемчуг в волосах Тьмы — красивая сказка, не более. И, конечно, можно было отдать камень ювелиру, чтобы он его отшлифовал и превратил в украшение, но Дель этого не хотела. Что даровано Первыми, то должно оставаться неизменным, потому что уже красиво и краше не станет.       Она крепко сжала подарок в руке. Что-то внутри вдруг кольнуло, потянулось навстречу неровной поверхности небесного камня и стихло.       «Моё…»       Дель сумрачно улыбнулась и коснулась кулачком груди. Следовало поблагодарить Дария. А заодно спросить, что же он хотел ей днем рассказать про найденные в библиотеке записки, но передумал, решив, что она еще не готова его выслушать.

***

      Пальцы, погруженные в человечье нутро, уже сводило от холода. Прошло достаточно времени, чтобы тело остыло, да и погода теплом не радовала — даже через толстые стены крома просачивался холод, а здесь, в подвалах, почти лишенных жаровен, было едва ли теплее, чем на улице. Наконец, когда селезенка была найдена, выложена рядом с сердцем и печенью, можно было заняться делом.       За изучением печени его и застала Ирондель. Сперва застыла у порога, словно борясь с желанием подойти ближе, а после не сдержала любопытства. Однако антропомантии мешать не стала. И лишь когда он отложил в сторону инструмент, поинтересовалась:       — Кто это был?       — Насильник из Грениаутурватна. Долго искали, а как нашли, притащили сюда на суд и казнь. Но конунг решил, что так от него будет больше пользы.       Дель подала зажатую в руке тряпицу, чтобы Дарий стер кровь. И промолчала. По ее лицу было сложно догадаться, испытывает ли она страх или отвращение, но легко читалось любопытство и надежда, что ей доведется узнать что-то новое. Медлить девушка не стала, в лоб спросила, что же Дарий увидел в чужих внутренностях.       — Ничего, что могло бы удивить. Отказывающийся сдаваться Нигаард, несколько небольших стычек с харадресуулцами. И еще кое-что, что пока тебе знать рано. Может, потом расскажу, если конунг не решит, что это слишком важно, — хевдинг еще раз задумчиво посмотрел на разложенные потроха и перевел взгляд на Дель. Усмехнулся тонко. — Ты ведь пришла не затем, чтобы надышаться вонью, верно? Что-то случилось?       Ирондель кивнула, не отрывая заинтересованного взгляда от чужой утробы.       — Научишь меня? Не сейчас. Потом, — выразила надежду. И добавила тут же, что видела, как на внутренностях животных гадала Квес’са, даже пыталась сама разобраться и что-то поняла, но антропомантию встречает впервые.       — Ты сама научишься со временем. Пойдем лучше отсюда. Тебе здесь не место, — жестом позвал заскучавшего в темном углу трэлла, приказывая убрать труп и отмыть все.       — Для воспитанной леди с запада ты слишком спокойно смотришь на подобные вещи. Не было противно?       «Леди» от Дария прозвучало почти ругательством, а потому девушка поморщилась.       — Быть «леди» скучно, когда вокруг столько интересного. К тому же, Дарий, в людях иногда что-то ломается. И тогда они сами решают, опустить им руки, забиться в дальний угол и прожить отведенное время так, чтобы никто не заметил, тихонько плача, жалея себя и всего боясь, или смириться с увиденным и научиться с этим жить. Кажется, после своего первого похода я выбрала второе. А к насильникам у меня нет жалости. И нет, противно мне не было.       Ответ Дария удовлетворил.       — И многие в замке гадают по внутренностям?       — Многие, — не стал отпираться. — Почти все оборотни, кто есть в дружине, конунг, княжичам должны были показывать, как это делается. Для Форосууре это не такой уж и редкий талант, разница лишь в том, что обычно используют животных. Черных петухов, овец или коз — зависит от вопроса.       — Да уж, — протянула Дель. — Почти год тут живу, а не перестаю удивляться. Северный Ветер полон тайн и приятных неожиданностей.       Мэйгво сидела, вцепившись когтями в перчатку, и вертела по сторонам головой в кожаном колпачке, пока Дель аккуратно чесала кончиком старого пера ей грудку. За прошедшее время птичка успела порядочно вырасти, а обещала стать и вовсе гигантской. Поменялось и оперение птахи. Из ярко-красного оно стало больше отливать золотом, и лишь на кончиках перьев горело все тем же нестерпимо ярким огненным цветом.       — Ты знаешь, что они выбирают себе хозяев на всю жизнь? — поинтересовался Дарий, отходя подальше от Мэйгво, которой отчего-то сегодня не нравился. Может, феникса раздражал тяжелый дух крови, а может, все тот же запах заставлял беспокоиться и искать слепо добычу. — А учитывая, как много ты с ней возишься, тебе придется брать ее постоянно с собой.       — Значит, буду брать с собой. Только я ей не хозяйка. Фениксовые умны, она сама потом найдет, кто ей больше по вкусу.       — Уже нашла, — вздохнул Дарий. — Хочешь ты того или нет, а возиться с Мэйгво тебе придется. И очень долго.       — Значит, буду возиться, — упрямо буркнула Дель и пересадила птицу обратно на столбик. — До свидания, подруга.       Она отвернулась от насестов и подошла ближе к Дарию. Оглядела птиц задумчиво и улыбнулась чему-то своему.       — Когда я была маленькой, все время упрашивала маму подарить мне малого сокола. Я не хотела большую птицу, ведь на охоту меня тогда не брали, но такую, чтобы могла ловить хотя бы насекомых мне очень хотелось. Постоянно бегала к родителям, когда те появлялись дома, с гравюрами. Показывала. Каждый праздник тогда ждала, что подарят. Все надеялась. А потом, когда я стала старше, меня отвезли в степи. Нет, птицу мне не подарили, ни малого сокола, ни обычного, ни ястреба… Внук Квес’сы познакомил со своим Саэтом. Он был старым, этот сокол, но удивительно умным. Терпел меня, даже слушался, но стоило рядом показаться Квес’се или хозяину, тут же спешил к ним. И я все горевала, что у меня нет такого друга. Дед повторял, что однажды будет, и даже лучше. А теперь появилась Мэйгво. Дед как в воду глядел…       Дарий притянул к себе девушку за талию, накинул ей на плечи полу своего плаща, чтобы не зябла: свой она оставила у входа, боясь запачкать. Это птицам может быть хорошо, когда вокруг прохладно, но вряд ли холод обернется благом для Дель, чьи волосы, он это чувствовал, так и не просохли до конца. Ирондель не сопротивлялась этой ласке, сама крепче прижалась, прикрыла глаза и медленно выдохнула.       — Я должна подарить тебе меч, — прошептала.       — Зачем?       — Ну как же. Любой подарок требует ответа. За камень я просто благодарна. Но… ты ведь не думал в самом деле, что я верну тебе плащ! — возмутилась. — Он мне понравился, кроме того… это ведь следующий шаг в ритуале, разве нет?       — Нет. Ты все перепутала. Так было раньше, теперь оружие дарят невесте. И не обязательно меч. Достаточно и кинжала.       — А я все равно подарю, — она отстранилась, а после, когда Дарий попытался притянуть ее обратно, увернулась и отошла еще дальше. — Подожди. Не надо. Так я снова забуду, что хотела спросить.       — Что же?       — Что было в той записке, найденной в библиотеке?       Повисла гнетущая тишина. Хевдинг мог бы снова сказать, что она еще не готова его выслушать, и Дель бы его поняла, перестала бы спрашивать и терпеливо, настолько, насколько была способна терпеть, ждала бы рассказа. Но Дарий ее удивил.       — Это было письмо из Соли для посланника. Он должен был найти способ подобраться ближе к княжичам или самому Игвальду, чтобы потом можно было послать наемных убийц. Соль тайно торгует с Нигаардом остатками эльфийского и гномьего оружия. Если бы все прошло согласно плану, в Форосууре, скорбящем о смерти одного из членов правящей семьи, обратили бы куда меньше внимания на нарастающую мощь «свободного» города. Нигаардцы бы смогли продвинуться дальше на север и действительно отделились бы от Северных Ветров. Может, ненадолго, лет на десять-двадцать, но кто знает, к чему бы это привело позже. В благодарность за помощь они собирались дать Соль выход к морю, а в королевстве давно об этом мечтают. И, разумеется, заключить с солянцами союз. На наше счастье, посол очень болтлив, когда выпьет сверх меры. И не очень умен, раз сжег бумаги не у себя в комнате и не проследил, чтобы сгорело все дотла. Конунг мягко попросил солянское посольство убраться, а заодно и намекнул, что вести две войны для нас не такая уж и сложная задача, особенно когда один из противников — аграрное государство.       — А разве наместник в Нигаарде не должен следить за порядком и подавлять попытки местных снова взбунтовать.       — Должен. Но Нигаард еще то болото. Его проще сровнять с землей, чем предотвратить все попытки восстания.       — Надо же, — поджала губы Ирондель, — а ведь мне было жалко посла, когда Натаниэль предположил, что за какую-то мелкую оплошность этого человека казнят. Я думала, что все куда проще… Укорила еще Ферни за жестокость. Зря…       — Твой друг, Ирондель, тебя старше, кроме того, в отличие от тебя, он давно и прочно связан с политикой, а потому лучше понимает, что к чему. Со временем ты тоже научишься видеть и понимать людей.       Возвращались в кром они в молчании. Дель обдумывала слова Дария о после, о готовящемся убийстве княжичей и о том, что Нигаард — болото. Она вспоминала о том впечатлении, какое произвели на нее эльфы оттуда, и корила себя за глупость и наивность. А ведь Нордар говорил, что с нигаардцами надо держать ухо востро. Почему она об этом забыла?       — Завтра придешь заниматься? — прервал ее самобичевания хевдинг. — Один пропущенный день еще простителен, но больше…       — Приду, — перебила его Ирондель. — Меня саму тяготит, что сегодня урок был пропущен.       И добавила:       — Доброй ночи, Дарий. И да, еще раз спасибо за камешек.       «Не за что, — тонко усмехнулся хевдинг. — Пока не за что…»