Расширяя границы

                    Сизый дым клубится в лёгких. Сладковато-горький, оседает на губах. Хорошо. Всё это — хорошо, и глупая улыбка расплывается на лице, как всегда после первой затяжки. Хорошо. Майк, слегка покачиваясь, подходит к мутному зеркалу, пытаясь разглядеть себя. Зарос. Пшеничные волосы лежат на плечах, лоб пересекает широкая цветная лента, повязанная… кем? Рашель? Рейчел? Дейзи? Похер.       Здесь все любят друг друга, не обращая внимания на цвет кожи, возраст и даже пол. Вудсток, мать вашу. За свободу и любовь.       Вторая затяжка расползается туманом по мозгу, Майк даже видит, как серая масса скрывает в серой дымке. Хорошо. Хорошо? Ради чего он здесь? Как вообще здесь оказался? Он не помнит. Будто что-то мешает составить логическую цепочку, и та постоянно рассыпается на части, мерзко хихикая.       Майк хмурится, пытаясь прислушаться: за спиной отчётливо звучит чей-то голос. Попытка резко обернуться обращается падением: запутавшись в широких хлопковых штанах синего цвета, Майк падает на диван, нелепо раскидывая ноги и руки в стороны. Косяк обжигает пальцы, заставляя сделать последнюю, короткую затяжку.       И становится тихо. Где-то на периферии сознания слышна музыка — братья и сёстры собрались на очередную тусовку. Но здесь, в маленьком фургончике, тихо, только слышно, как громко стучит сердце. С каждым вдохом громче, оглушительнее, закладывая уши, звуча барабанами, разрываясь снарядами. Громко, громко, громко!       — Не спать, рядовой Джеймс! — оклик сержанта сопровождается тычком под рёбра. Майк вздрагивает, испуганно открывая глаза — как? Как он снова оказался здесь? Или всё это был просто сон? А реальность — вот она — грязь под ногами, под ногтями, во рту. Грязь и вода, жужжащие твари, жалящие кожу, и вечная срачка без перерыва, когда от обезвоживания кожа сморщивается на глазах.       Взрыв, взрыв, новый взрыв, в небе стрекочат вертушки, впереди — крики, вспышки трассирующих пуль. Вокруг — ни одного знакомого лица, страх меняет, надевая разные маски: от решимости и желания сдохнуть до крепко зажмуренных глаз.       — Не зевай, сука! — новый окрик, и Майк вскакивает, сжимая в потных руках автомат, и бежит навстречу смерти: своей или чужой — сейчас неважно. Стреляет по людям, которые такие же, как он, наблюдая, как вместо глаз на чужом лице появляется чёрный провал. Бежит дальше, спотыкается, снова стреляет и вдруг падает, как подкошенный, прямо в мокрую грязь. Мимо бегут чьи-то ноги, и никто не пытается остановиться, узнать, что с ним. Помочь. Вытащить. Он лежит, не чувствуя боли, только страх, оглушительный, что стучит в ушах. Он сейчас умрёт. И никто не узнает, не заберёт, не унесёт…       Музыка становится громче, и Майк вновь распахивает глаза, не веря, что он вернулся. К яркому солнцу, к небу, которое здесь всегда пронзительно-голубое, к краскам, которые, кажется, везде: на теле, в одежде, в волосах. К любви, к миру, не к войне. Майк сладко вздыхает, удивлённо замечает, что косяк в руке по-прежнему цел. Подносит к губам и медленно затягивается. Хорошо. Теперь всё всегда будет хорошо.