Road to nowhere

Music must carve fire from human hearts. © Ludwig van Beethoven Музыка должна высекать огонь из человеческих сердец.

Есть люди, которым все легко дается. Любимчики судьбы. Фавориты фортуны. Так называют тех, кто не делая ничего имеет все? У них замечательная память и феноменальные способности выкручиваться из любых ситуаций, извиваться, словно черная гадюка, и при этом быть в центре внимания, всеобщими любимцами, примерами для подражания. Они всегда сдают экзамены на отлично, в то время как студент, зубривший всю ночь, еле-еле натягивает на «хорошо», они всегда проходят собеседования, несмотря на оценки в дипломе, отсутствие опыта работы и приличного резюме. Перед ними всегда включается зеленый, останавливаются машины в дождливый день и всегда перед носом открывается еще одна касса, пока очереди у остальных растут как змейка в старых телефонах. Они всегда улыбаются, уверены в себе, харизматичны, и к ним тянет людей, словно магнитом. Они имеют какую-то удивительную, уникальную ауру и неоспоримые лидерские качества. А также кучу масок, самооценку, давно пробившую потолок, да и крышу-то, в общем, тоже, кучу непостоянных «друзей» и зачастую очень скверный характер. Накахара Чуя к таким людям не относился. При том ни враждебно, ни сам. С самого детства, сколько он себя помнит, ему приходилось доказывать свое право на существование. Ему приходилось добиваться права на свое любимое занятие. Ему приходилось бороться. Бороться не только с судьбой, ей на Чую было совершенно фиолетово. Бороться со своей семьей. Мама Чуи, Накахара Фуку, была известной скрипачкой. В детстве Чуя редко ее видел, тогда молодая женщина только зарабатывала себе имя и гастролировала по всему миру. Он просто знал, что его мама очень занятая и красивая женщина с потрясающим талантом и ласковым голосом. А еще мальчик знал, что она может вызывать чудесные звуки лишь касаясь туго натянутых струн какой-то непонятной, наверняка волшебной, палочкой. Чуя как-то пробовал тоже вызвать звуки, но они были совсем другие. Колючие, острые, похожие на кляксы. Совершенно не те, что вызывала его мама. Когда мальчику исполнилось пять, в огромный особняк, где Чуя жил, пришла какая-то невысокая толстая тетка в круглых очках и с бородавкой на носу. В руках у нее был чемоданчик, в таком же мама Чуи хранила скрипку. Какого же было удивление мальчика, когда из чемоданчика тетки тоже была извлечена скрипка. Мальчик-то наивно полагал, что только у них в доме есть такой чудесный инструмент. Хоть в доме Накахары и проводились время от времени музыкальные вечера со множеством дядей и тетей, скрипок там больше не было. В принципе, там вообще инструментов больше не было. Только скрипка и рояль, что стоит в гостиной на первом этаже. Мама Чуи на таких мероприятиях играла, а какой-нибудь страшненький мужичок подыгрывал на рояле, ударяя по клавишам так, что рамка, стоящая на крышке, постоянно падала. Женщина со скрипкой долго о чем-то беседовала с Фуку. Расспрашивала. А потом они позвали Чую. Женщину, как оказалось, звали Сато Эмико. Она имела противный голосок и неприятный запах изо рта. Сато-сан долго мучила Чую, заставляя пропевать мелодии, что она только что сыграла, хлопать следом за ней ритм, а потом и вовсе играла звуки и заставляла искать похожие. В конце своеобразной музыкальной пытки женщина сказала что-то вроде «можно попробовать» и ушла. А потом начала приходить каждый день ровно в семь вечера и учить. Учить играть. Чуя старался. Честно старался. Он хотел играть так, как играла мама. Хотел, чтобы ему тоже страшный дядька подыгрывал на рояле, спрашивая, «что сыграем?». Он тоже хотел быть волшебником, и чтобы смычок в руке стал волшебной палочкой. Он старался как мог, подолгу тренируясь после ухода Сато-сан. Но руки сами провисали, локоть не хотел держаться под нужным углом, а кисть зажималась так, что пальцы уставали и после пяти минут держания инструмента. Чуя и не думал никогда, что учиться музыке так сложно. Но он учился. Потому что хотел. Потому что по-другому просто не мог представить свою жизнь. Сато-сан говорила «не все сразу» и по-доброму улыбалась, поправляя вечно сползающие очки. А потом Чуя услышал, как она в разговоре с мамой сказала «у него нет абсолютного слуха». Лицо Фуку, всегда ласковое и доброжелательное, в тот момент словно остекленело. Замерло с жалким подобием на улыбку. Мальчик не знал, что такое этот абсолютный слух, но почему-то он уже вызывал какое-то отвращение. – Есть ли смысл продолжать занятия? – Чуя еще не видел свою маму такой расстроенной и холодной. Ну, нет у него этого абсолютного, ну и ладно. Его разве нельзя купить или найти? – Разумеется, есть, Фуку-сан. – говорила Сато, собирая ноты в папку своими некрасивыми руками и шморгая носом. Она постоянно шморгала носом. Наверное, хроническое. Накахара боялся эту женщину, не любил, но терпел. Ведь мама говорила, что она лучший преподаватель в Йокогаме. А маме не верить было нельзя. – Тогда до завтра. – Фуку сказала это как-то с сожалением и такой грустью в газах, что радость у Чуи от получившегося наконец-то вибрато стала горькой, неправильной. Со временем Чуя узнал, что такое абсолютный слух и почему родители не хотят ему будущее музыканта. Папа хотел, чтобы Чуя стал как и он, врачом, а мама была полностью на стороне мужа. Ну не слышит Чуя точную высоту нот, ну не может он отличить «соль» от «фа» без настройки, ну и что? Зато у него есть стремление, есть желание, есть сила воли и «прекрасные способности», как говорила Сато-сан. Есть потребность в музыке и силы для борьбы. Разве этого мало? Родители считали, что мало. И Чуя не знал, к кому же ему обратиться за поддержкой. В общеобразовательную школу он не ходил. Для его образования были наняты лучшие учителя. Особенно по химии и биологии, которые Накахара терпеть не мог. Ничего скучнее в своей жизни он еще не видел. Строить аккорды и хроматические гаммы по сольфеджио было увлекательнее, чем решать уравнения. Да Чуя был готов писать даже диктанты¹, которые никогда не слышал, вместо очередной задачки про эти чертовы алкены. Или алканы? Накахаре было совершенно все равно. Когда стал вопрос о поступлении, Чуя все нервы родителям испортил, но все-таки добился своего и поступил в академию имени Такэси Китано. От обычного колледжа или консерватории академия отличалась тем, что поступали в нее с шестнадцати лет, обучались там не только музыке, но и всем остальным наукам. Даже ненавидимая химия там была. А еще на каждом курсе было по два потока: общий и одаренный. Установка, что дали родители, была таковой: «поступаешь без помощи на поток «одаренных» и мы разрешаем тебе там учиться». И Чуя поступил. Родители думали, что в случае чего после этой академии можно поступить в совершенно другое место, надеялись, что Накахара разочаруется в себе, увидя, какие одаренные и талантливые остальные. Но Чуя не был бы собой, если бы позволил плану родителей осуществиться. Да, в академии было полно талантливых детей, даже гениальных. И Чуе было достаточно сложно с ними общаться, так как со сверстниками он практически не контактировал до этого времени. Тем более с теми, кто считает себя звездой на первом курсе и кричит об этом всем, хотя способности были такое себе. Разве что фамилия громкая. На первом же курсе Чуя лично познакомился с абсолютниками. Они казались какими-то читерами, стреляющими из снайперской винтовки, когда он, Чуя, имел при себе револьвер из девятнадцатого века. Накахара и раньше видел людей с абсолютным слухом: преподаватель по музыке, его мама. Но ведь тут были конкуренты. Родители старательно следили за успеваемостью, ходили на все собрания, интересовались каждым прошедшим днем. Все выжидали, когда учиться станет настолько сложно, что сын сам прибежит с просьбой о смене деятельности. Но Чуя не бежал. И не прибежит. Он каждый день исправно занимался до кровавых мозолей на пальцах, разучивая сложнющие этюды Крейцера. Как Чуя называл их «лестницы нот». И ведь действительно похоже. Ноты то поднимаются, то опускаются. Вроде бы ничего сверхъестественного, но красиво ровно настолько, насколько сложно. А сложно настолько, что даже непробиваемый Чуя выл и драл свои яркие рыжие волосы на голове, заучивая очередной чертов пассаж с такой частой сменой позиций. Но затем Накахара с огромным удовольствием выслушивал похвалу преподавателя, мысленно посылая судьбу далеко и надолго. Не хочет содействовать? Ну и не нужно. Он и сам со всем справится. В конце концов, своей жизнью управляет он сам, а в этом и без помощи справиться можно. Наперекор всем ожиданиям родителей, Чуя не бросил академию ни спустя год, ни спустя два. Учась на третьем курсе, парень понимал, что не бросит никогда. Музыка так въелась в него, что сидит уже под кожей, бежит по крови вместо кислорода и проникает прямо в сердце. Будильники Чуя слышал плохо, совершенно не понимая тех, кто может спокойно просыпаться лишь от вибрации телефона на тумбочке или, в крайнем случае, набирающей обороты мелодии с противными птичьими трелями. У него всегда стояла галочка напротив «6:30», «6:35», «6:40», «6:45», «6:50», «6:55»... А к последнему будильнику на «8:15» была даже заметка :«молодец, ты проспал первую пару». Хоть Чуя и жил недалеко от самого центра города, дорога до академии занимала при самом благополучно раскладе минут двадцать. А потом ещё нужно пройти квест «найди место для своей тачки». Хотя всегда можно было поехать на машине с водителем... Звон будильника самая противная музыка, что Накахаре только приходилось слушать в своей жизни. Что парень только ни пытался ставить на звонок: и траурный марш Шопена, и симфонию «из нового света» Дворжака, даже пятую Бетховена – все впустую. От лунной сонаты Накахара вообще заснул еще крепче, чем спал. Придя к выводу, что утром любая музыка противна, парень решил вернуть базовую мелодию и не выебываться, как те ребята с четвертого курса, что едут на международный конкурс. Тоже, блять, звезды тут нашлись. Будет Чуя на четвертом, тоже поедет. И не просто в Париж съездит, а обязательно привезет какое-нибудь место. Оторвав голову от подушки, Чуя удивляется, как это она все еще держится на шее. Чувство, что весит она не меньше центнера. А то и тонну. «Все-таки следует лечь пораньше», — размышляет Накахара, осознавая, что не будет этого, и раздражительно расчесывая непослушные волосы. О, волосы для Чуи тема не менее больная, чем его рост, который составлял всего лишь сто шестьдесят сантиметров. Нет, метр шестьдесят. Так солиднее звучит. Волосы же были сущим наказанием, даже сейчас вот торчат во все стороны, вьются слегка и горят. Горят адским пламенем. Что бы Чуя с ними ни делал, лучше они не становились. Поэтому и приходилось отращивать и собирать в низкий хвост. Иначе торчащими кончиками парень точно бы повыкалывал всем глаза. Учитывая, какие они жесткие, труда это не составит. – Завтракать я сегодня не буду! – крикнул парень, пробегая мимо столовой, где папа как всегда сидел в синем халате и читал газету, а мама пила только приготовленный домработницей кофе, ароматный такой. Чуе тоже бы не мешало сейчас кофейку хлебнуть, но он слегка опаздывает. При том на индивидуальное занятие. К Кое-сан. А опоздание к этой властной строгой женщине равно самоубийству. Чуя жизнь любил и пока не собирался с ней прощаться, поэтому, быстро сев в автомобиль, приказал воителю ехать к академии. Все-таки удобно, когда есть собственный водитель. Ну, или семейный. И как вообще люди живут без машины? У Чуи в его восемнадцать лет уже была машина. Не самая лучшая, но зато купленная на собственные деньги. И кто сказал, что музыканты не могут подрабатывать? Чуя не только мог, но и знал где. Дорогу до академии Чуя знал, как свои пять пальцев. Столько раз и сам туда ездил, и пешком ходил, когда погода была прекрасная и время позволяло. Тем более, порой, когда на дорогах пробки, пешком даже быстрее может получиться. Вот сейчас они проедут часто ломающийся светофор, затем поворот на право, мимо огромного фонтана, что в десять часов вечера всегда светится синим. Потом следует проехать мимо общежития академии. Чуя вообще удивлялся, что общежитие находится так рядом, да еще и выглядит как типичный образец архитектурного искусства ренессанса. Ну а что, во внутреннем дворе даже мини-садик есть и фонтанчик. Чуя бы жил в общежитии, тем более таком, но родители точно не позволили бы. А жаль. Может, друзей больше завел бы. Да и веселее в общаге. Как бы Чуя ни убеждал себя, что никто ему не нужен, порой, особенно по ночам, становилось так тоскливо, что дышать тяжело от невидимой руки, крепко сжимающей сердце. После общаги по соседству сразу же была академия. В отличие от остальных университетов и колледжей города она действительно походила на европейский замок. Это архитектурное строение служило воплощением самых интересных стилей XIX века. Или какого там? Чуя не знал. Но выглядел этот дворец действительно как с картинки сошедший. Во время каникул, будь то летние или еще какие, на фоне академии часто устраивались свадебные фотосессии. Ну, а что, как не это, является показателем красоты архитектурного строения? По крайне мере, так думал Чуя. Во внутренний двор заезжать было нельзя, – всегда выметенные дорожки из каменной кладки и ровно подстриженный зелёненький газон строго настрого запрещали это, обязуясь в случае неповиновения выдвинуть такой штраф, что домой лучше потом не приходить, – поэтому, остановившись у академии, Чуя выскочил из машины и поспешил ко входу. Не будь у академии внутреннего двора с садом, красивыми беседками и скамеечками, путь от главных ворот до входной двери занимал бы чуть меньше времени и Чуя, скорее всего, даже бы не бежал сейчас, подгоняемый теплым весенним ветром. Если Накахара опоздает на второе в этом учебном году занятие, то Кое-сан точно разрежет студента его же смычком. Она это может, даже сомневаться не стоит. Задумавшись, какое же оправдание лучше всего придумать, Чуя со всего лета врезается в кого-то, отлетая на хорошие такие пол-метра. Может, больше. «Прям как в дешевых фильмах», –думает студент прежде, чем поднимает голову. Перед ним стоит высокий парень. Чуя тут же поднимается на ноги, берет в руки вылетевший футляр со скрипкой. Надо же. Как глупо получилось. Ладно бы если еще девчонка или первокурсник. А этот явно не первый год обучения. Сейчас еще что-то кудахтать начнет. Да стопроцентно. Но парень стоит, удивленно рассматривает и как-то слишком… неприятно? Чуя тоже с интересом смотрит. Ему нужно бежать на урок, а он просто взгляд не может отвести от пронзительного острого взгляда одного глаза. Второй почему-то у незнакомца скрыт за бинтовой повязкой. Одет он во все черное. Только рубашка белая. Ну словно представитель похоронного бюро. Такого субъекта Чуя не припоминает. Может, новенький? А где же привычная форма академии? Ну там синие брюки, белый пиджак и галстук красный либо синий. В зависимости от отделения. Или же новый преподаватель? Тогда ясен его излишне официальный стиль. Хотя нет, для преподавателя слишком молод. И слишком странный. – Слепой, что-ли? Не видишь куда идешь? – Нахмурился незнакомец, скрещивая руки на груди. Всем своим видом недовольство показывает. Нашелся тут, важная шишка. Шоколадные волнистые волосы слегка развивались ветром, добавляя незнакомцу ещё больше пафоса. Чуе до безумия смешно, так уж напоминает это картина сцену из тупой мелодрамы. Нет, Чуя их не смотрит, что вы. Просто знает. От других. – А откуда такой распиздяй нарисовался? – Чуя сам не замечает, как голос его начинает грубеть. Такое происходит либо сразу после выкуренной сигареты, хоть курит Чуя не часто, даже редко, либо когда в радиусе пятидесяти метров появляется какой-то самоубийца, пытающийся вывести рыжика из себя. Он смотрит на незнакомца так с высока, как только может позволить ему рост. Удается это не очень, но отступать поздно. Даже если это препод. Особенно если это препод. Но это не препод, ведь так? – Ну, я здесь учусь или типа того. – Незнакомец посмеивается, словно испытывая нервы Накахары, а потом зевает, всем своим видом показывая, насколько скучный разговор ведется. – Так вот пиздуй, учись! – Осознав, что это не преподаватель, Чуя совершенно забывает про тормоз. Ему уже в принципе на все посрать. Только убить кого-нибудь хочется. Вот может же испортить настроение какой-нибудь идиот из похоронного бюро. Парень в черном улыбается, так фальшиво-фальшиво, и прищуривает своей единственный карий глаз. Словно коньяк на полке в домашнем мини-баре. – Да уж, ну и первокурсники пошли в этом году. Или ты ребенок с педпрактики? Может, маму потерял? – Что ты там сказал?! – Это была последняя капля. Чуя мгновенно сокращается расстояние, приближаясь к незнакомцу, и хватает того за грудки, заставляя нагнуться к его лицу. – Тебя научить с людьми разговаривать?! – Сдаюсь. – Засмеялся парень, подняв руки в верх. – Все гномы такие агрессивные или ты исключение? Чуя точно бы врезал по нахальной морде кулаком или, на худой конец, своей скрипкой, если бы не подошедший к ним еще один парень. Он-то уж был полностью одет по форме. Даже повязку на руке носил: староста. Чуя знал его, не лично, но слышал. И теперь, кажется, начал догадываться, с кем столкнулся. Старостой обычного отделения третьего курса являлся Куникида Доппо. Собранный, серьезный не по годам парень в строгих очках. Он вечно таскался с этим парнем в черном. Так, по крайне мере, говорил Акутагава, единственный друг Чуи. Почему Накахара запомнил информацию про этих двоих, он и сам не знал. Просто она сейчас всплыла в памяти. Куникида нарисовался на горизонте настолько внезапно, что незнакомец подпрыгнул от неожиданного подзатыльника, громко вскрикнув. А затем Доппо исполнил маленькую мечту Чуи и треснул забинтованному парню черным футляром по голове. Судя по размеру, там труба. Чуя уверен, что там труба. – Куникида! – Возмутился парень «из похоронного бюро» и потер ушибленное место, с ненавистью поглядывая то на Чую, то на Куникиду. «Так ему и надо». Чуя лыбится как мартовский кот после случки. – Ты чего опять к людям пристаешь, тварь мелкая? – Рычит староста, и будь он псом, со рта его струилась бы пена. Сейчас это просто слюни. Чуе даже жаль немного незнакомца стало. Злость как-то уже прошла, а этот староста так красиво приложил того футляром, да еще и за грудки трясет. – Я никого не трогаю. – Лукаво улыбается незнакомец. Складывается впечатление, что ему совершенно все равно. Игру нашел, явно идиот какой-то. «Черт, урок». Осознание больно бьет по голове. Так же больно, как Кое-сан по рукам. И неужели насильственные методы обучения еще не исчезли полностью? Перехватив поудобнее футляр со скрипкой, Чуя буквально летит ко входу. Еще минуту назад во дворе была куча народу, а сейчас никого. Если звонок прозвенел, то Чуя покойник. В догонку Накахара слышит «извините за неудобства» от блондина и короткое «гномик» от понятно кого, а затем звук удара и приглушенный всхлип. У удара вообще есть звук? Безусловно. Кому как не музыкантам это знать. Наверное, этой мумии сейчас весело. Чуя не знал, можно ли увиденную сцену считать веселой. У него и друзей то никогда не было, с которыми можно было бы так подурачиться. Хоть Куникида и не похож на того, кто дурачится. Ну вот ни капли. Его же друг, Акутагава, был даже не серьезным. Он был просто угрюмым, замкнутым и даже жестоким. Может, поэтому они с Чуей и спелись. Человек, который не умет общаться, и человек, которому это общение даром не надо и с половиной царства в придачу. Идеальный симбиоз. Этот парень в черном действительно поднял нервы, и Чуя был бы не против закурить. Но сигарет парень с собой не носил, родители увидят – убьют. Особенно папа. Да и курил Накахара не часто, только в действительно стрессовых ситуациях и перед концертами иногда. А для одного раза можно и пачку купить. А потом выкинуть. Расточительство? Ну, Чуя может себе это позволить. И почему ему вообще захотелось закурить? Этот тип, конечно, мерзкий, противный, но не стрессовый же. Настоящий стресс ждет его сейчас за дверью с номером тристра тридцать три. Почти шестьсот шестьдесят шесть. Чуя невольно сравнивал эти номера. Нет, Кое-сан была не плохая женщина, и просто чудесный педагог. Даже глухого научит слушать, а немого петь, но порой ее методы обучения были слишком уж жестоки. Как-то раз она была заперла Чую в кабинете до девяти вечера, пока тот не выучил наизусть всю сонату Моцарта. Откуда было парню знать, что это его мама лично просила быть с сыном построже и пожестче. Она все еще напрасно надеялась на смену взглядов ребенка. Кое-сан не была страшной или злой, она была справедливой и требовательной, но почему-то у Чуи в горле ком стал, ладони вспотели, а все оправдания из головы вылетели, когда он поравнялся с кабинетом. «Вот бы она еще не пришла». Чуе редко везло, но класс действительно оказался пуст.

***

– И как таких только земля носит! – Всё ворчал Куникида, волоча за собой Дазая, вцепившись в его перебинтованную руку стальной хваткой. А то отвернись – его и след простынет. Дазай шёл следом и особо не сопротивлялся, только смотрел с явным недовольством, состроив самую оскорбленную, обиженную гримасу, на которую только был способен. Как эти два совершенно разных человека сошлись и до сих пор не поубивали друг друга было загадкой для всей группы и многих учителей. Дазай и Куникида познакомились ещё на первом курсе, на вступительных экзаменах. Куникида тогда сидел в коридоре, с золотистой трубой в руках и нервно барабанил по клапанам, вспоминая последовательность. Сказать, что он нервничал, ничего не сказать. Он, Куникида Доппо, сын юриста и художницы, должен был поступить в эту престижную академию несмотря ни на что. И желательно попасть в отделение одарённых. От отца парень унаследовал любовь к дисциплине, почти военную целеустремлённость и привычку планировать свой день ежеминутно. От матери – любовь к прекрасному и непреодолимое желание творить. В своих силах Доппо был уверен на все сто. Он долго разучивал произведения для приёма, выкладывался на полную, да и жизненный путь его расписан уже на несколько лет вперёд... Он явно не может оплошать. Куникида был уверен на сто процентов в своих силах, но все равно нервничал, переживал. Как, впрочем, и все в этом светлом коридоре с красной коровой дорожкой на начищенном до блеска паркете и огромными люстрами под высоким потолком. Куникида был так увлечён «проигрыванием» своего произведения, что не услышал, как к нему кто-то подсел и что-то спросил. – Эй, трубачист, ты не знаешь, где здесь столовая, говорю? – Перед Доппо сидел красивый парень с плотной бинтовой повязкой на правом глазу, в чёрном, словно крылья ворона, плаще, небрежно накинутом на плечи. Бинты обвивали и запястья парня, уползая далеко в рукав черного пиджака. Куникида настолько опешил от столь неуместного вопроса, что так и завис, уставившись на незнакомца. Тот же вопрос счёл вполне обычным и уместным, потому сидел и лукаво улыбался. – Не знаю. И вообще, раз сам сдал, то другим не мешай. – Куникида действительно не знал, где столовая. А если бы и знал, то показывать не пошёл бы. Вернувшись к клапанам, Куникида продолжил постукивать по ним тонкими длинными пальцами, стараясь не реагировать на внимательный взгляд бинтованного парня. – Я ещё не сдавал. До меня четыре человека. Это минут двадцать времени, а то и больше. – Парень облакотился о стену с резными плинтусами, щуря единственный видимый глаз, словно кот на солнце, и постукивая носами чёрных тефель друг о друга то разводя, то соединяя их. Куникида удивлённо вскинул брови. – Тогда почему так раслаблен? – для него было непонятным, почему этот индивид не только ничего не повторяет, но и спокоен как удав. Доппо не был никогда нервным человеком, но сейчас волнение ныло под лопаткой и покалывало кончики холодных пальцев. А ведь в академии тепло! Даже душно. – А чего напрягаться? Лучше чем есть не будет. – Губы дрогнули в сардонической улыбке. – Если тебя послушать, то можно вообще ничего не делать и все само сделается. – Я такого не говорил. — Протянул парень и в доказательство своих слов начал активно кивать головой. Куникида обречённо покачал головой. Нет, ему точно не дадут повторить пьесу. Это начинало злить. Особенно злила беззаботная улыбка визави. – Но ты это имел в виду. – Не совсем. – Парень продолжал тянуть острые, словно очерченые пером, уголки губ вверх. – Я имел в виду: чего не наелся, того не налижешься. – Куникида Доппо, духовое отделение. – Дазай Осаму. Пианист. На это трубач лишь фыркнул. Эти пианисты вечно нос задирают, считают себя лучше других. Не любил их Куникида, и этим все сказано. А затем Куникида допустил огромную ошибку и, узнав, что поступил, не вписал в графу «сосед по комнате» ничью фамилию. А Дазай-этот-чёртов-Осаму вписал его имя в желания. Так и оказались в день заселения эти парни в одной комнате. Сначала ни дня не проходило без ссор и криков. Кричал всегда Куникида. Этот Осаму оказался редкосным балбесом и лентяем. Ничего не делал, мешал вечерами заниматься, читал книги в два часа ночи, не вставал на первые пары и вообще был самым безответственным студентом первого курса. Но, как иногда бывает, он оказался действительно одарённым ребёнком. Феноменальная память позволяла выучивать ему произведения наизусть чуть ли не за один вечер. И неважно, что это соната, и неважно, что Бетховена. Куникида уверен, он и концерт для фортепиано выучит за пару вечеров. А, может, и быстрее. Так же этому оболтусу повезло со слухом. Дазай был абсолютником. Слышал все: и три голоса в сложных диктантах, и на какой ноте чайник у соседей свистит, у них же был электрический, и каким интервалом скрипит расшатаная дверца тумбочки. Куникида завидовал ему, немного совсем, но завидовал. А ещё очень злился на Осаму за его несерьёзное отношение к музыке. Вечно он откладывает все на потом, делает в последний момент, а то и вообще не делает, и получает наивысший балл. Куникиде было не столько жаль своего собственного времени, сколько впустую растрачиваемого таланта. Дазай же свои умения ничем особенным не считал, вечно отшучивался, что дуракам везёт и что он вообще случайно попал сюда. И все без исключений верили. Только вот Доппо сомневался. Проводя с этим шумным, неугомонным парнем больше всего времени, он знал не только причину повязки на глазу – гетерохромия: один глаз карий, другой – голубой, – но и каким осознанным, глубоким и прожигающим бывает его взгляд. В конце первого курса трубач так привык присматривать за парнем, таскать его на пары и бить за отлынивание от работы, что после каникул на втором курсе он вновь вернулся в свою комнату, точно зная, кто там его будет ждать. На третьем курсе история повторилась. Дазай Осаму ни в коем разе не соответствовал требованиям Куникиды хотя бы как «удовлетворительный» сосед, но если его оставить одного, то талант парень точно загубит. Да и не общался Куникида больше ни с кем кроме этого вечного паяца. Почему-то все считали Доппо скучным и слишком требовательным. Дазаю же было начхать и на скучность, и на требования. С Дазаем было легко, он всех всегда принимал такими, какие они есть, не высказывая претензий. Разве что в форме шутки. Хотя вечно насмешливый тон и несходящая с чётко очерченых губ улыбка мешали понять, где правда, а где очередная шутка. Дазай действительно был клоуном, что вечно дурачится, развлекая других. – Из-за тебя мы опаздывает на музыкальную литературу! – причитал трубач, размашисто шагая по длинному главному коридору, изо всех сил стараясь не переходить на бег. Негоже старосте по коридорам бегать. – И кто тебя вообще просил вмешиваться в разговор с тем парнем? Он ведь с крыла одарённых, у нас и так проблем с ними не мало. – Ты преувеличиваешь! – Отмахнулся Дазай, сонно зевая и прикрывая рот ладонью. – У нас с ними просто небольшие разногласия. Куникида на это лишь закатил глаза. Маленькие разногласия ему. Да тут самая настоящая война «алой и белой розы» начинается. Или уже идёт? Всё началось с конца прошлого года и продолжалось до сих пор. На выпускном концерте основной заключительный номер хапнули себе ребята из обычного отделения. Сыграли, надо сказать, они превосходно. Это ещё больше разозлило крыло одарённых. Половина академии вообще не поняла причину конфликта, но одарённые чувствовали себя оскорбленными: мало того, что финал концерта забрали, так ещё и отыграли его великолепно. Это явный удар по самолюбию. Тогда четвертый, выпускной, курс одарённых подставил после фуршета общее отделение. Те в отместку испортили выступления на вручении атестатов одарённым. Продолжалась бы эта битва долго, принеся много разрушений, если бы про все не прознал ректор академии, Мори Огай, и не прекратил сие безобразие. Досталось всем, зато военные действия поутихли. Только вот одарённые смотрели на общее отделение враждебно, особенно когда те появлялись в их крыле. А как не появляться, если все музыкальные классы именно там? В открытую никто не нападал, но были особи особо драчливые, тогда дело могло дойти и до серьёзного конфликта. Куникида бы, конечно, не допустил такого. Но не все ведь такие порядочные как он. К сожалению, талантливые люди всякие бывают, и в академии хватало разных ребят. – Извините за опоздание. – Весело пролепетал Дазай, чуть ли не с ноги открывая дверь в кабинет музыкальной литературы и попутно здороваясь с парочкой однокурсников. – Нас на входе охранник задержал. Кто-то потерял ключи и мы пятнадцать минут не могли никак доказать ему, что это не наши и что мы понятия не имеем, чьи они. – Ещё один талантом Дазая было искуссное умение лгать. Ложь всегда рождались у него прямо на ходу, да порой настолько слаженная и правдоподобная, что выглядела она убедительнее правды. Такие таланты Осаму и поражали, и пугали одновременно. Йосано сенсей недовольно окинула вошедших парней взглядом, решая, стоит их наказывать или нет, но так ничего и не сказала. Дазай, конечно, лентяй и лгун, но Куникида порядочный парень. Он лгать не будет. Да уж, порой Доппо был очень благодарен своей репутации, что удалось создать на первом курсе. Дазая же все воспринимали не серьёзно, клоун он везде клоун. – Садитесь на место и быстро подключайтесь к уроку. – Кивнула в сторону свободной парты женщина, разглаживая пышную черную юбку. Можно подумать, она помялась. А затем явно раздражённо добавила. – Викторину² по ноктюрнам Дебюсси вы уже пропустили. Напишите после пар в семь вечера. Ясно? – Предельно. – Вновь мягко улыбнулся Дазай, располагаясь на последней парте. Её, как и всегда, никто даже не думал занимать. Последняя парня первого ряда у окна прочно закрепилась за Осаму, в каком бы кабинете подгруппа ни была и какой бы предмет ни шёл. Куникида раньше посягался вытянуть Дазая поближе к лектору, чтобы лучше улавливать информацию, но провалился. Хоть подгруппы были не большие – у них всего двенадцать человек – до последних парт плохо все долетало через еле различимый, но существующий шёпот. Куникида уселся рядом, беззвучно доставая из своего чемоданчика конспект, пенал и ещё какие-то ноты. Футляр с трубой парень аккуратно повесил на стул. Подготовка к уроку Дазая была совершенно никакущей. У него даже рюкзака никакого с собой не было! Достав с кармана плаща ручку, парень теперь активно искал хоть какой-нибудь листок. Не то чтобы ему нужна была лекция, а уж тем более конспектирование, но Йосано сенсей была строга в этом плане: не пишешь – вон из кабинета, а потом объясняй как хочешь, почему у тебя энка и платная отработка. С чем-чем, а с прогулами в академии было довольно жестоко. Разве что некоторые учителя закрывали глаза и не писали докладные на ленивых безалаберных недомузыкантов. Йосано явно была не такой. – Держи. Из тех листочков, что я тебе даю, можно в конце года собрать общую тетрадь! – Возмутилась Кирако Харуно, пихая прямо под бестыжий нос Дазая два двойных листочка, на пару ведь одного точно не хватит, особенно учитывая размашистый почерк Осаму. Будучи очень дружелюбной и доброй девушкой, Харуно действительно очень часто выручала бестолкового пианиста и листочками, и ручками, и еще чем. У неё даже была специальная тетрадь для листочков однокурсникам. Правда, все листочки из неё уходили прямиком к Дазаю... Что уж поделать, не носил Дазай никогда с собой тетрадей. Поначалу однокурсники думали, что у того просто денег на них нет или ещё чего. Скинулись на день рождение по тетрадке бедному парню, а тот так и продолжил ходить и клянчить листочки. Тетради же ровной стопочкой до сих пор лежат на верхней полке шкафа. – Сердечно благодарю, Кирако-тян. – В своей шутовской манере протянул Осаму, пододвигая к себе бумагу и готовясь что-то на ней писать. Данные действия не ускользнули от взгляда преподавателя: – Дазай, когда ты уже заведешь тетрадь? Мне-то конечно без разницы, но как ты сессию будешь сдавать? – Я возьму конспекты у Куникиды и перепишу все от первой до последней буквы! – С жаром пообещал Дазай. И если бы все присутствующие не знали этого человека, в словах его сомневаться не стали. Всё же Дазай творческая личность, талантливая, и актёр он тоже прекрасный. – Ты с первого курса все никак не можешь переписать конспект. А уже третий, между прочим. – Усмехнулась Акико, облакачиваясь о свой огромный стол из тёмного дерева. – Он просто на нескольких языках пишет сразу! – попытался пошутить какой-то парень, но шутку его никто не оценил. Дазай вообще не знал его имени. Этот субъект явно был духовиком и появлялся на пару дней, а после уходил на полугодовой больничный. Явно не запоминающаяся личность. – Меня это не интересует. Ставим дату, если кто-то ещё это делает, и записываем новую тему. Морис Равель. Даты жизни с тысяча восемьсот пятьдесят седьмого по тысяча девятьсот тридцать седьмого. Французский композитор, дирижёр, пианист, симфонист. Является младшим современников Дебюсси. Родился он в семье автомобильного инженера, а мать его была домохозяйкой, но, надо сказать, очень образованной женщиной. Отец же Мориса, Жозеф Равель, был в принципе разностороннее развитой личностью. Его интересовало все! А особенно всякие новые механические штучки и изобретения. – Я когда-то играл что-то этого чувака. – Протянул Осаму, укладываясь поудобнее на парту и прикрывая свой глаз. Куникида сразу понял, что слушать этот идиотина ничего не будет. Ну и ладно! Пускай отлынивает, а потом перед экзаменом хрен он дождётся от него конспектов. Пусть выкручивается как хочет. – А теперь давайте посмотрим видеоролик про Равеля, затем все запишем. Йосано нажала своим тонким пальцем с новым маникюром, теперь уже просто чёрным, на кнопку проектора, включая технику, и начала что-то искать в папках ноутбука. Дазаю было совершенно все равно на происходящее в кабинете. Он хотел спать и есть. А когда первичные физиологические потребности не удовлетворены, как-то нет особо дела до очередного гения, что прострелил руку своему любовнику. Или Осаму это только послышалось и в ролике ничего подобного не говорилось? – Физика? – Дазай, с твоей памятью спрашивать что-то про расписание как минимум глупо. – А я забыл. – Растягивая уголки губ в острой улыбке, прохныкал парень, торопясь за своим соседушкой. Ждать тот его явно не хотел. – А больше ты ничего не забыл? – Квадратный корень из девяти тысяч восьмидесяти одного? – Нервно спросил шатен, резко меняясь в лице. Он даже побелел, словно призрака увидел. Ну или что пострашнее. – девяносто девять.– Сам же ответил на свой вопрос. – Вроде ничего не забыл. – Клоун. – Раздражённо шикнул Куникида, продолжая проталкиваться сквозь толпу к нужной аудитории. Классы предметов, не относящихся к музыке, были в общем крыле. Такое разделение было весьма неудобным и никто не знал, кому эта планировка вообще в голову пришла. – И что это тут вы делаете? – Перед парнями из ниоткуда выросла девушка и два парня. Первый, при том, был тот самый, с которым Дазай утром столкнулся. – Идём. Не видно? – Продолжал улыбаться Дазай, смотря на девушку сверху вниз. – Дазай, пошли. У нас пара. – Куникида чувствовал, нутром чувствовал, что вырисовывается конфликт. После прошлого года ребята из крыла одарённых часто приставали к общему крылу, когда те оказывались на их территории. – Никуда пара твоя не убежит. – Как само собой разумеещееся ответил пианист. – Тут вот ребята хотят отношения наладить, ведь так? – Я тебе сейчас лицо налажу. Хочешь, пластику сделаю. – Сжимая кулаки, пригрозил рыжий. Дазай вообще не понимал, как и Куникида, к чему весь этот цирк, но, как настоящий паяц, достойно играл свою роль, мягко улыбаясь. – Мы с тобой уже виделись, коротышка. Не хочешь представиться? Парень рванул вперёд и точно бы зафитилил по наглой роже скрипкой, если бы рядом стоящий улыбающийся парень не схватил его за локоть. – Откуда вас таких нервных набрали? – Поразился Осаму, а Куникида уже отчаялся утащить друга в нужное крыло. – А откуда ты такой не в форме? –Выплюнула, как пережеваную капусту, светловолосая девушка с аккуратной гулькой. – Я всегда в форме. – Мы уходим! – Рявкнул Куникида и потащил Дазая за собой. Только свернув за угол, он смог начать отчитывать этого придурка. – Ты какого полез к ним? Хотят они нас провоцировать, пускай. Но мы же не должны попадаться на их провокации. Если выйдет скандал, то виновными мы окажемся. Они же с крыла одарённых. Им все с рук спустят, а нас исключат за конфликт! Дазай на это только плечами легонько пожал. Не вступали они ни в какой конфликт. Так, парочкой фраз перекинулись, но не конфликт же это, в самом деле. – В большом зале состоится общее собрание, просьба всех собраться в большом зале. – Прогремело из радио академии, что висело под самым потолком в коридоре. Да так внезапно, что Дазай подскочил на месте, спрятался за Куникиду да ещё и по голове за это получил. – Я так умру от инфаркта. – Держась за сердце, проныл Осаму, поворачивая к лестнице. – Первое, что я бы заменил, став ректором, это ужасно громкие звонки и эти тупые рации. И вообще, ты слышал их тавтологию? – Но, слава Баху, ты не станешь ректором. – Ну, никогда не говори «никогда». Хотя тут ты прав. Чтобы я стал ректором? Да никогда и ни за что! Куникида лишь устало покачал головой. Нет, этот гиперактивный восемнадцатилетний ребёнок кого хочешь в могилу сведёт. Откуда, только, энергии столько в этом человеке? Поразительно. Сколько Доппо себя помнит, Дазай никогда не был по настоящему уставшим. Да, он часто ленился и строил из себя умирающего лебедя, но стоило только чему-нибудь интересному произойти в округе, как у парня откуда ни возьмись появлялись резервные силы, и он был готов творить и вытворять что душе заблагорассудится.

***

Большой зал, в отличии от малого, находился на первом этаже и занимал два этажа в высоту. Будь он больше, то с лёгкостью мог бы претендовать на городской дворец культуры. Или как там подобные места называются? Чуя не знал. Он особо подобным не интересовался. Да и зачем? Легче жить ему от этого не станет. Настроение после стычки со все ещё незнакомцем с грохотом пробило собственноручно установленное дно, и если бы люди могли убивать взглядом, от голубых глаз Накахары пострадала бы половина Академии. – Как же меня этот долбоеб бесит. Такой уже... Прям слов подобрать не могу! – Жаловался Чуя своему приятелю Акутагаве, шагая к главному входу в зал. Даже распихивать никого не приходилось. Слыша голосок Чуи, студенты сами расходились подобру-поздорову. Маленький то маленьким, а кулак у него тяжёлый. Акутагава внимательно слушал, не перебивал, лишь изредка закатывал чёрные глаза и строил такую уж страдальческую гримасу, что невольно задаёшься вопросом: где же его оскар и звезда на алее славы? Рюноскэ, будучи от природы спокойным и малость замкнутым человеком, вообще никогда не пытался завести знакомства. Ему и одному неплохо жилось. Акутагава не был плохим человеком, он просто почти не был. В смысле совсем. И никому это особо не нравилось. Поэтому дружбе вспыльчивого эмоционального Чуи и вечно спокойного скупого на эмоции Рюноскэ поражались все. А друзья и не помнили, с чего начали общаться. Просто в один день Чуя осознал, что Аку сидит у него в комнате, ест только приготовленные домработницей онигири и решает сложнющую задачу по гармонии в фа миноре. И особо против этому парень не был. Только за. Всё-таки, как бы Чуя ни отрицал нужду в социуме, общаться нужно было и ему. – И чего он такой бесячий?! – Не успокаивался скрипач, усаживаясь на мягкое красное кресло в четвертом ряду. Акутагава сел рядом с ним, ещё бы. Народу, когда они только зашли, было немного, но спустя минуту в зале началась та самая пресловутая толкучка. У дверей столпилась настоящая очередь из супермаркета. Подумать только, и все это студенты. А нет. Там и преподаватели застряли. – Хорошо, что мы успели прийти раньше. – Прочищая горло, заметил Рюноскэ. – И не говори. Вот бы тот имбицил двухметровый попал в эту давку. – Чуя, у тебя все, кто выше ста шестидесяти пяти, двухметровые. Шутливо треснув по чёрной макушке визави, Чуя недовольно заворчал про чувства такта и умение держать язык за зубами. Хотя Аку это и так прекрасно умел. Явно получше самого Чуи. – И чего ты вообще к нему повторно полез. – Аку, а чего он не в форме шатается, да ещё и не по своему крылу? Я, все-таки, староста! Несмотря на столпотворение, все уселись на места раньше, чем Чуя успел проклясть это собрание и индивида в чёрном. Почему-то он никак не выходил из головы, продолжая бесить лишь одним своим существованием. Погрузившись в свои мысли, парень и не заметил, как свет в зале потух, а на сцену поднялся ректор университета, Мори Огай. Высокий стройный мужчина сорока лет. Он, как и всегда, окинул всех присутствующих своим усталым взглядом и пригладил зализанные назад чёрные волосы. – Итак, студенты и преподаватели, немного внимания. – Натягивая получше свои белые перчатки, проговорил Мори, хищно улыбаясь. Он всегда так улыбался. – В нашей академии на протяжении многих лет сложилась одна замечательная традиция устраивать творческий конкурс среди вторых-четвертых курсов раз в четыре года. Думаю, все и так это давно уже знают. Кроме первого курса, естественно. Хотя, вам наверняка тоже это сообщили. К чему я все это говорю? Этот год как раз таки будет четвёртым. Какие преимущества даёт победа? Ну, во-первых, на всех этапах будут присутствовать известные композиторы и исполнители Японии и Европы в качестве жюри, а так же представители консерватории Йокогамы и Токио. Это неплохой шанс для вас, дорогие студенты, показать себя и показаться перед нужными людьми. Во-вторых, за победу обещается поездка в Италию, родину оперы, на один месяц. Полностью оплачивается проживание, дорога, еда. Ну и третье, самое интересное для тех, кто планирует продолжить музыкальное образование, победителей принимают в консерваторию Токио, главную консерваторию страны, без вступительных экзаменов. Всё по традиции. – Как только зал слегка загудел, Огай замолчал, ожидая тишины, и продолжил только вместе с ней. – В конкурсе участие принимают не все желающие, а строго выверенное количество, и только те, кого порекомендовали преподаватели. Список участников уже у меня. Это, как и всегда, по три студента с каждого отделения и с каждого курса отделения «одаренных» и по одному человеку с отделения общих курсов. Сейчас я зачитаю имена, а вы, будущие конкурсанты, поднимайтесь на сцену. – Если Кое-сан не вписала моё имя, то я не знаю, что сделаю! – Горячо воскликнул Чуя, привлекая внимание близсидящих. – Успокойся, ты один из лучших на третьем курсе, ты точно в списке. Чуя на поддержку ничего не ответил, нервно перебирая свой рыжий хвост. Это было одним из признаков его нервозности, который Накахара в себе терпеть не мог, ведь он выдавал его с потрахами. – Сначала я назову крыло одарённых. Фортепианное отделение второй курс Гин Акутагава, Наоми Танизаки, Юмено Кюсаку. На сцену заторопились второкурсники, следом за ними поплелся и третий курс, четвёртый. – Почему вечно начинают с пианистов? Словно главное отделение! – Ну, Лист говорил, что рояль – король оркестра. – А больше этот Лист ничего не говорил? Например то, что все эти пианисты до ужаса заносчивые и выебываются вечно. – Нахмурившись, Чуя наблюдал, как на сцену, под громкие аплодисменты выходят представители ударного отделения. И чего им там учиться? По двум пластинкам ксилофона стучать да литавру настраивать? – Не удивлюсь, если этот идиот пианист! Или духовик! Ясно, чего тупой такой! – Тут же парень опомнился, взглянув на Рюноскэ. – Я тебя не имел в виду. – ... Акутагава Рюноскэ... – Донесся обрывок фразы до ушей друзей, и Акутагава, даже не успев удивиться, поторопился на сцену. Нет, ну серьёзно, какой из него участник? Он, конечно, занимается, старается, учится по программе «одаренных», но «отличной» свою игру никогда не считал. Да и не получал таких он оценок. – Они решили поставить струнносмычковое в самый конец? – Чуя Накахара. – Я и не сомневался. – Гордо, сам не зная кому бросил парень, быстро шагая к другу, на сцену. Ох уж эти короткие ноги. Став рядом с Аку, Чуя особо уже ни о чем не думал, ожидая окончания списка и дальнейших указаний, пока взглядом не уловил в конце шеренги черную знакомую фигуру. – Вот тот идиот. В чёрном. – Тыкнул пальцем Накахара, совершенно не заботясь о правилах приличия. – Неужели его тоже выбрали... – Это Дазай Осаму. – С каким-то воодушевлением зашептал Рюноскэ. – Третий курс, фортепианное отделение. Он действительно очень хорош, лучший среди своих. Не удивительно, что его взяли. Чуя закатил глаза, поглядывая на этого Дазая. Он в своём мрачном прикиде, действительно был черной вороной среди белых чаек. Ну, Мори Огай, что являлся по совместительству преподавателем по специальности у Осаму, разрешали ему принебрегать правилами и носить мрачный наряд. Ведь все равно официально. Дазай и носил. – Итого у нас вышло шестьдесят участников. Вы все будете разделены на четыре группы. У каждой группы будет свой куратор, который будет оглашать условия к каждому этапу конкурса, организовывать вас и всячески опекать. – Расхаживая по сцене, ректор медленно скользил своим тяжелым взглядом по лицам конкурсантов. Кто-то отводил взгляд, кто-то старался не замечать, кто-то, как Дазай, долго и упорно смотрел в ответ. – В конкурсе четыре этапа. Они разбиты на весь учебный год. Те, кто участвует в этом мероприятии, автоматически освобождается от экзаменов в этом году. Дальнейшую информацию получите у кураторов. Встреча с ними состоится в конце недели, в четверг. Удачи, и пусть победит сильнейший. Только когда громкие аплодисменты взорвали зал, Чуя понял, что все уже закончилось. Черт, он ведь все прослушал, витая в своих мыслях. Этот конкурс отличный шанс доказать своим родителям, что он не бездарность, что музыка – его призвание. Да, будет сложно, но победа в таком мероприятии точно заставит маму гордиться Накахарой и позволить продолжить путь музыканта. И тогда он докажет, что ни абсолютный слух, ни счастливая звезда над головой ничего не значат, если есть сила воли и желание победить.