Road to nowhere

Words sometimes need music, but music doesn't need anything. © Edward Grieg Слова иногда нуждаются в музыке, но музыка не нуждается ни в чем.

– Ну и кто наш куратор? – Облокотившись о стену в просторном кабинете, поинтересовался Чуя. Остальные конкурсанты из его группы, что уже были на месте, в основном сидели за немногочисленными партами. Кто обсуждал конкурс, кто в принципе прошедший день, кто делился планами на выходные. В общем, все создавали неимоверный галдеж. – Я слышал, что это новый методист. – Подскочил к скрипачу миловидный парень с неаккуратно подстриженными осветленными волосами. Нет, серьёзно, ощущение, что челку ему топором на колодке отрубили. И при том явно рубил какой-то криворукий пьянчуга. Судя по галстуку – красный – крыло Чуи. Почему-то Накахара всегда был лучше расположен к ребятам со своего крыла нежели с обычного. Да, в принципе, не только он. После инцидента в прошлом году «одаренные» совсем не обращали внимание на общее крыло. А если и обращали, то выходили маленькие и не очень конфликты. Даже сейчас общее крыло, состоявшее пока что из двух человек, стояло у окна, подальше от остальных. – Нам ещё и новенького дали... – Недовольно сдвинул брови Акутагава. Он в принципе никогда не хвастался отражением положительных эмоций на лице, а сейчас так вообще стал мрачнее прелюдии cis Рахманинова¹. – Так у нас совершенно точно не будет шансов против остальных. – У группы В куратор Кое-сан. У них явно подготовка лучше будет. – Досадно согласился Чуя, скрестив руки на груди. – С ней бы и дисциплина была, и сразу бы слабых отсеяли. Особенно этих из общего. – Чуя с нескрываемой неприязнью покосился на девушку и парня у окна, и те церемониально отвернулись. И чего это зазнаются? Было бы чем! Пусть визжат от радости, что вообще в таком участвуют. – Зря ты так про них... – Немного растерянно проговорил паренек. – Там есть очень неплохие ребята. Я, конечно, только перевёлся, но успел с некоторыми в общежитии познакомиться. – Так ты новенький? И откуда? – Токио. Родители поссорились с директором музыкального колледжа и перевели меня сюда. Далековато, конечно, от дома, но зато здесь атмосфера лучше. Намного. – По немного отстраненному лицу новенького было видно, что воспоминания об учёбе в Токио не являются для него теплыми и погружаться в них желания нет абсолютно никакого. – Всем лишь бы друг друга перепрыгнуть. В этой погоне за виртуозностью и славой они совершенно забывали про саму музыку. Здесь спокойнее и музыку действительно любят. Слова подошедшего парня заставили Чую серьёзно задуматься. А сам он уделяет должное внимание музыке или тоже, как и куча других учащихся, несётся за славой, признанием, виртуозностью? Чуе не хотелось долго размышлять на эту тему, тем более предчувствие подсказывало, что ответ на вопрос будет явно неутешительным. Вот же этот придурок белобрысый, и так никакущее настроение испортил! – Как тебя звать-то? – Без должного энтузиазма спросил Рюноскэ. Чисто для приличия и чтобы не оставаться в стороне слишком долго. Хотя такая позиция наблюдателя его вполне устраивала. Притом всегда. – Я Ацуши Накаджима. Ударное отделение, второй курс. – Я Чуя, а это Акутагава. Третий курс. И знаешь, тусуйся ты лучше со своими второкурсниками. Ацуши даже в лице изменился от такой резкой грубости. Что он сделал не так? Может, не стоило говорить свой курс? Они наверняка считают его совсем зелёным! А может, это из-за того, что он из Токио, и ребята думают, что он будет зазнаваться и смотреть на них с высока? Да нет же. Он просто всего-навсего хотел подружиться. – Извините. – Бросил паренек и поспешил убежать за свободную парту к оставленному там рюкзаку. – Зачем ты так грубо? – Вопросительно приподнял бровь Рюноскэ, совершено не понимая резкой перемены настроения друга. – Да бесит меня жутко. – Чуя даже усмехнулся. – А что, понравился? Акутагава так и не ответил, либо проигнорировав вопрос, либо действительно не услышав. Такое часто бывало, когда он отвлекался от собеседника и погружался в чертоги своего разума. Не то чтобы ему понравился этот паренек с необычным цветом волос. Хоть Акутагава тоже высветлял концы длинных прядок, что висели, словно сосульки, по обе стороны бедного вытянутого лица, осветлить всю голову у флейтиста бы духу не хватило. Просто вся эта ситуация напомнила одну историю из недалёкого детства. До 6 класса Рюноскэ жил в деревушке рядом с Йокогамой. Учился там и брал уроки музыки у местного музыканта. Он знал, конечно, немного. Но мальчику было чему учиться. А потом папе предложили выгодную работу в большом городе. Конечно же, Акутагаве было очень жаль расставаться со своими друзьями, но энтузиазм от переезда в город, в котором мальчик до этого был пару раз, сглаживал эту грусть и печаль. Тем более бабушка и дедушка оставались там. Рюноскэ на каждые каникулы мог приезжать в гости и рассказывать всем весёлые городские истории. Тогда ещё, в силу своей неопытности и молодости, Акутагава не знал, что в жизни все всегда получается не так, как тебе этого хочется. Йокогама приняла мальчика шумными улицами, смогом и миллионами ярких огней, что наряжали город с сумерками в праздничный наряд. Поселились они в далёком от центра районе в трехкомнатной квартире с окнами в большой двор, где всегда хватало ребятишек разного возраста. В принципе, мальчика все устраивало: и его небольшая, но уютная комнатка с компьютером, большим столом со множеством полок и шкафом, собственной мягкой кроватью и книжными стеллажами, хоть читать Акутагава и не любил; и весёлые крики, что доносились с улицы; и дожди, что шли немного чаще, чем дома. Но мальчик все равно скучал по маленькому домику, где жили они вшестером: мама, папа, Акутагава, или, как его называли все Рю, бабушка и дедушка. Скучал по своим шумным друзьям, с которыми они бегали не по специально обустроенной площадке, а по полянам, чужим огородам и большому страшному лесу. А потом начался учебный год и мальчику пришлось идти в школу. Там его восприняли совершенно не так, как он ожидал. На его попытки подружиться воротили нос, называли за спиной деревенщиной и простофилей. Смеялись, когда от обиды на чёрных глазах Рюноскэ блестели слезы, а больше всего их забавляли нелепые попытки мальчика несмотря ни на что подружиться с ними, городскими. А Акутагава пытался снова и снова, совершенно не понимая, почему он так им не нравится. Что он делает не так? «Самые жестокие люди – это подростки». Акутагава не помнил, где прочитал эту фразу, но именно она без устали крутилась в голове, когда в столовой ему известный хулиган и сын замдиректора школы поставил подножку, а когда Рюноскэ упал, начал громко смеяться, топча еду, другие его дружки лишь роготали да пальцем тыкали. Один даже чай вылил Акутагаве на голову. А потом кто-то схватил футляр с флейтой, что Рю всегда носил с собой, ведь после школы занятия музыкой. Достав инструмент, мальчик покрутил его в руках и затем резко согнул о колено, как какую-то палку жестяную. Спустя полминуты над в слезах убегающим мальчиком смеялась вся столовая, а Акутагава поклялся больше ни с кем и никогда не связываться. Больше ни с кем не разговаривая, он воротил от людей нос так, как те от него. Научился не реагировать на нападки тупоголовых одноклассников и те сами потеряли к нему интерес. Флейту тот хулиган вернул, новую. Но зачем ему была новая, когда это был подарок от дедушки, что умер, не дождавшись внука на летние каникулы. Летом к своим друзьям Акутагава летел на крыльях, ведь больше ему совершенно не с кем было поделиться своими проблемами и впечатлениями. Но крылья были безжалостно обломаны скалами реальности. Дружная компания Рюноскэ вся распалась: кто-то совсем перестал общаться, кто-то сгруппировался в новые, более маленькие компании. И совершенно никто не хотел вновь видеть Акутагаву. Он теперь для них чужой, городской. Так и что ему делать, если он везде чужой? Может, это и мир не его? Может, он просто не здесь должен был родиться, поэтому его вселенная и отторгает всеми возможными способами, ломает, как игрушку. Может, это просто он ничего не достоин? Лето он провел с флейтой в руках и за книгами, которые оказались очень даже ничего. Всяко лучше окружавших его людей. – Извините за опоздание, ребята. Задержали на собрании. – Голос послышался раньше, чем его обладатель показался в кабинете. Это был высокий мужчина, совсем ещё молодой, ну лет двадцать пять, может быть, не больше, с лазурными глазами и копной бронзовых волос, что, не поддаваясь никакой укладке, лезли в глаза. Одет он был ну совершенно не официально. Сразу видно – не бывалый препод, а только выпустившийся студент. Наверное, и двадцати пяти ему ещё нет. Лёгкая щетина просто ещё пару лет набрасывает. Засунув руки в карманы бежевого пальто и не желая их оттуда извлекать, а какие-то листы и блокнот зажав под мышкой, мужчина прошёлся к преподавательскому столу в этом небольшом кабинете, попутно пересчитывая всех присутствующих. – Не хватает двоих, так? – Да, нас должно быть 15. – Раздражённо бросил Чуя. Этот методист ещё совсем молодой. Как он сможет их организовать и какие вообще он советы даст им, конкурсантам? Придётся рассчитывать только на себя. Лучше бы их действительно Кое-сан курировала. – Итак, группа С, пока всех нет, я не буду говорить никакой особо важной информации. Просто познакомимся. Меня зовут Ода Сакуноске. Я бывший ученик этой академии, закончил струнно-смычковое отделение. Буду рад вас курировать. – Своей дружелюбной улыбкой мужчина располагал студентов к себе, только вот Чуе как-то его лыба не нравилась. Как и сам этот индивид. Вообще доверия не вызывает. – Когда-то я тоже участвовал в этом мероприятии и знаю обо всем не понаслышке. – Значит, вы знаете, что нужно, чтобы победить? – С вызовом поинтересовался тот парень из общего отделения, что стоял поодаль всех. – Назови свое имя. Буду вас потиху запоминать. – Рампо Эдогава. Так что? – Видишь ли, Рампо, я не победил в этом конкурсе. Выбыл после 2 этапа. – Ода как-то смущенно почесал свой затылок. – Поэтому собственноручно секрет не разгадал. Но уверен на 99%, что успех в упорных каждодневных тренировках. Чуя на это только фыркнул. Кто бы сомневался. Этот их новый методист ни на что не годится. – Какие у вас тут специальности? Все? – Ну, деревянные духовые точно есть. – Усмехнулась русоволосая девушка с забавной родинкой на самом кончике носа. – И фортепианное. – Отозвался Рампо. Эти пианист везде! Чуе нужны были большие усилия, чтобы не сказать что-нибудь, за что ему потом влетит. – Ударное тоже есть. – Сказал Ацуши, показывая палочки от ксилофона. – Струнно-смычковое. – Нехотя отозвался Чуя. Зачем вообще эта тупая перекличка? Неужели этому методисту не дали список участников его группы? Или он его где-то забыл? Ода-сенсей точно ни на что не годится. – А медного нет? – Удивлённо спросил Сакуноске. Обычно их больше остальных, а в этой группе, видимо, днем с огнем не сыщешь. – Есть! – В класс ворвался Куникида, весь запыхавшийся от быстрого бега. Футляр его с трубой так перекосился, что висел просто на шее, а всегда аккуратный хвостик растрепался, словно он, Доппо, сдавал бег на время. – Куникида Доппо, староста третьего курса, медное духовое, общее крыло. Подняв взгляд, парень так и замер. Куникида его знал. Точнее, помнил. Следом за Доппо в класс довольно спокойно зашёл и Дазай. Теперь ясно, почему Куникида задержался. Дазай, как и всегда, всем все портит. – Одасаку! – Увидев их нового методиста, парень в мгновение ока очутился рядом с мужчиной и набросился на того с объятьями. – Какого черта я узнаю последним, что ты в академии? Я расценю это как предательство и ничто не сможет утешить меня! – Не выпуская Оду из объятий, Осаму театрально запрокинул голову назад и приложил тыльной стороной ладонь правой руки ко лбу. Ну точно недоактер школьного театра. Среди ребят прошелся смешок. И не ясно, его вызвали клоунады Дазая или же растерянное лицо методиста. – Дазай, не драматизируй. И хватит на мне висеть. – Ну ладно, думаю, все горе сможет заглушить суп из крабов и бутылка хорошего виски. – Нет, сколько лет ни пройдёт, Земля превратится в звезду, но Дазай не перестанет быть ребёнком. Никогда. – Осаму, от-пус-ти. – Ода попытался расцепить крепко сжавшие его руки, но Дазай был явно не слабаком. Присутствующие при сцене воссоединение двух друзей могли точно сказать, что методист раздражен. И только Дазай знал – ни капли. Он ведь его по имени назвал. – Отлично, этот придурок бинтованный ещё и друг нашего методиста. – Прошипел Чуя прямо в ухо Акутагаве. Тот от неожиданности даже дёрнулся, не комментируя слова друга никак. – Дазай, дай мне провести инструктаж, обо всем рассказать, и вечером с тобой поговорим, о чем захочешь. – С Осаму как с ребёнком нужно. Сначала пообещать что-то хорошее, а потом только чего-то требовать. Ода знал. Наверное, он знал его лучше, чем кто-либо другой. – Вообще, очень грустно тебя здесь видеть. – Поверь, мне тоже. – Обещание подействовало, тем более Одасаку ведь никогда не лжет, и пианист отцепился от друга, продолжая улыбаться. Словно комик, что удачно пошутил и ждёт громких оваций. Студенты в классе немного встрепенулись и во всю посмеивались над растерянностью куратора. Куникида помнил его, даже немного знал. Когда он и Дазай поступили на первый курс, Ода заканчивал четвертый, правда, был старше всех. Он, как некоторые другие четверокурсники, поступил после старшей школы, в восемнадцать лет. Тогда ещё не было жёсткого правила поступления после окончания средней. О том, как познакомились Сакуноске и Осаму Куникида имел смутные понятия. Вроде бы Дазай что-то аккомпанировал по конц. классу² четверокурснику, а потом они сдружились так, что Куникида даже слегка завидовал. Ода был коренным жителем Йокогамы, жил у себя дома, поэтому только после 22:00, именно тогда закрывалось общежитие для несовершеннолетних, Дазай отлипал от друга, вспоминая про Куникиду. Не то чтобы трубач ревновал или обижался, нет и нет. Ведь никто не мешает, но Доппо никак не мог понять, почему эти двое сошлись. А особенно Осаму, который так близко никогда к себе никого не подпускает. Наверное, Ода разгадал Дазая. Сам Куникида до сих пор не мог понять парня, его чувств и мыслей. Он казался недалёким человеком, вечным приколистом и тем, кого ничего в этой жизни не заботит. Но он был гением, имел нечеловеческие способности и его глаза... Глаза Дазая не были глазами дурака. Они были... Куникида не может их описать, но было в них что-то леденящее, пугающее и до слез безысходное. Словно в клетку попал. Наверное, Сакуноске понял, что спряталось на глубине карих омутов. Наверное, он начал понимать Осаму. Они таскались всегда и везде вместе, Дазай иногда даже ночевал у Оды, тот помогал ему в учебе, а пианист дал четверокурснику забавное прозвище: Одасаку. Затем, после выпуска, Ода уехал в Токио на практику, а Дазай продолжил учиться. Было видно, что ему не хватает друга. Может остальные и не заметили перемен в вечном паяце, но Куникида ведь жил с ним. То, что Дазай из Токио, помогало ему на летних длинных каникулах видеться с другом. После них, осенью, Дазай всегда приезжал отдохнувшим и во взгляде на пару недель что-то менялось. Поразительно. Сейчас же Куникида даже не знал: за голову ему хвататься или радоваться, что раздражающий сосед на какое-то время пропадёт из поля зрения. – Итак, теперь вроде все, так? – Получив положительные возгласы, куратор продолжил, расхаживая вдоль доски. – Я только с собрания, и нам уже выдали регламент первого этапа. Выступают в первом этапе соло. – А мы будем выступать не только соло? – Удивился Рампо. – Тогда какой смысл в конкурсе? – В этом конкурсе проверяются все твои навыки. В том числе и игра в ансамбле. – Пояснил Одасаку. – Отличие этого конкурса от других подобных в том, что тут участники полностью сами готовятся. То есть, проверяются ваши навыки как профессионалов. Кстати, все отделения, кроме фортепианного, вашими концертмейстерами могут быть только другие студенты. Никаких преподавателей. – То есть нам самим ещё и концертмейстеров искать? – Фыркнул Накахара. Такая перспектива ему явно не улыбалась. Он знал пианистов, но просить их аккомпанировать? Вот ещё! – А если я не общаюсь с пианистами и некого попросить? – Тогда я могу тебя выручить. – Засмеялся Дазай. Как же бесит его довольная лыба! Чуя даже покраснел от негодования. – За желание. – Вот ещё. Да я сам себе лучше подыграю, чем ты. – Тише, ребята. – Одасаку знал, что Осаму любит нарываться, но сейчас совершенно не время и не место. – Дазай, ты не можешь, ты ведь сам конкурсант. А что касается тебя... – Чуя Накахара. – Что касается тебя, Чуя Накахара, и других конкурсантов, которым не к кому обратиться, я поищу пианистов для всех. – С крыла одаренных. – Выдвинул свое условие Накахара. Не хватало ещё, чтобы какой-то отброс из общего выступал с ним на одной сцене. Ода на эту просьбу промолчал, решив согласиться. – Первый этап будет проходить под девизом «конец – это только начало». Вам нужно выбрать то произведение, которое, на ваш взгляд, подходит под эту фразу. Первый этап состоится в конце мая. Двадцать пятого. У Куникида аж в глазах потемнело. Разве можно прилично разучить произведение за 2 месяца? Ладно нотный текст, а как же содержание, работа над звуком? На это все просто не будет времени! – А почему так мало времени? – Задала непрозвучавший вопрос Кека, второкурсница из общего крыла скрипичного отделения. На это Чуя рассмеялся, явно давая всем видом понять, что «вы, бездарности, и «маленькой елочке» не выучите за 2 месяца». – Я, как куратор группы, вам буду помогать. Вы можете обращаться ко мне за советом. Произведения нужно выбрать к концу недели. 16 апреля я уже подам полные списки участников. Найти меня всегда можно будет в сто семидесятом кабинете. Ребят из крыла одаренных я попрошу завести остальных в большую нотную библиотеку. Общее крыло туда не пускают, но я дам списки имен конкурсантов библиотекарям. Пропустят. И ещё, покажите им классы для занятий. Насколько я знаю, общее крыло занимается в комнатах общежития. Там и акустика никакая, и инструменты тоже. Это я про фортепиано сейчас. В общем, покажите им все. Я же сейчас убегаю. У меня не только ваш конкурс. Сейчас на доске напишу свой номер, на всякий. – Взяв кусок мела, Ода ровным почерком написал свой номер на гладкой зелёной поверхности. Затем, собрав свои какие-то бумажки и блокноты, мужчина вышел из кабинета, попрощавшись с конкурсантами. – Ох, Куникида, кто нам покажет классы? – Жалобно спросил Дазай и настолько громко, что посмотрели на него все конкурсанты. – Чуя-кун, может быть, ты? Мы, вроде как, знакомы. – Нагло Улыбаясь, подошёл к парню Осаму, облокотившись о стену и полностью копируя позу визави. – Да, мы покажем! – Поспешил ответить за друга Акутагава, быстро закивав головой. – Меня зовут Акутагава Рюноскэ. – Дазай Осаму, а вот этот страшный гоблин, – пианист тыкнул прямо в грудь друга своим белоснежным пальцем, ловко уворачиваясь от подзатыльника, что Куникида всегда так щедро раздаёт, – Куникида Доппо. «Действительно не помнит» – с досадой подумал флейтист, пытаясь выдавить подобие улыбки. Он давно уже не улыбался людям. Разучился. С Дазаем они познакомились на конкурсе в Токио. Осаму там выступал как пианист, Аку, как можно понять – на флейте. Тогда у Акутагавы был тяжёлый период в жизни. Ничего не получалось, и выступил он ужасно. Хотелось бросить все и уйти из музыки. Когда-то у всех бывают такие моменты. У многих не один раз. Осаму, увидев, как паренёк одиноко плачет в углу на большой для него скамейке, решил всунуть свой нос и в это дело. – Почему ты плачешь? – Я не хочу больше играть... Я ненавижу музыку! – Человек, который так чудесно играет, не может ненавидеть музыку. Это диалог почему-то крепко вцепился в память и не хотел испаряться даже спустя столько лет. Лет пять точно прошло. То, что действительно заставило Рюноскэ тогда не бросить флейту, игра Осаму. Он выступал после их разговора. И Акутагава понял, если этот парень, играя так восхитительно-печально, говорит, что Рюноскэ играет чудесно, то есть за что бороться. Его неудача на этом конкурсе ничего не значит. Дазай помог это осознать. Даже если он лгал. Даже если он не помнил его и на следующий день, игра и улыбка этого пианиста засела так глубоко под ребрами, что и хирургическим скальпелем не вырежешь. – Акутагава, кто тебе сказал, что мы поможем им?! – Чуя вызывающе посмотрел на нахального Дазая, который вроде бы не так уж и бесит, если молчит. – Да вот Акутагава и сказал. Мы идем, а то все уже расходятся? И действительно, в кабинете они остались впятером. – Я могу показать все. – Со спины к Куникиде и Дазаю подошёл Ацуши, радужно улыбаясь. – Я Накаджима Ацуши. Ударник. Акутагава тут же помрачнел ещё больше. – Нет, мы им все покажем. – Пойдёмте все вместе. – Спасая положение, предложил Куникида. Решив ничего больше не выяснять, пять студентов двинулись по большому коридору в библиотеку. Куникида слышал, что она просто огромная, что там практически одни ноты и что это одна из самых больших нотных библиотек в мире. В это даже верилось с трудом. И почему туда не пускают общее крыло? Типа им меньше знать нужно? Библиотека была по-настоящему огромной. Этажа в три. Столько книг Дазай видел только в центральной библиотеке Токио. А то, что это не книги, а ноты, казалось просто невероятным. – Я пришёл в восторг, когда увидел все эти ноты. Их тут так много, что глаза разбегаются. Подумать только, сколько же музыки написано. – Восторженно лепетал Ацуши, скрепив руки в замок и прислонив к сердцу. – Да, пылесборников действительно много. – Согласился Дазай и тут же вскрикнул от подзатыльника от Чуи. – Ты чего? – Это тебе за «коротышку». – А затем ударил ещё сильнее. – Это за «карлика». – Почему ты решил бить меня, когда мы зашли в библиотеку? – Демонстративно прошептал пианист, косясь на старых библиотекарщиц, что сидели за длинным столом и вязали носки. Даже цвета одного. – Вот именно! – Горячо воскликнул Куникида и тоже врезал Осаму. Всё-таки это из-за него тут переполох. – Почему все бьют меня? – возмутился парень, накидывая на плечи чёрный плащ вновь. А то от резких изворотливых движений он упал чуть ли не на тёмный паркет библиотеки. Подозвав всех к одному из столов с компьютерами, Акутагава зашёл в расширенный поиск нот. – Нужно знать название нот, чтобы найти, иначе искать можно вечность. – Это точно. – Согласился Ацуши, хоть и с толикой недовольства. Почему-то ему не доставляло удовольствия соглашаться с этим мрачным парнем. – Кто что играть будет? – Поинтересовался Чуя, прикидывая в уме, какая из известных ему композиций может подойти под цитату, да ещё и выглядеть будет прилично. И по зубам самому Накахаре. – А ты, Чу-чу? – Как ты меня назвал, мумия бинтованная?! – Взревел скрипач, хватая парня за грудки, заставляя наклониться. – Кто тебе позволил меня звать как собаку какую-то?! – Фу, Чу-чу, фу. – Засмеялся Дазай, даже не пытаясь вырваться. Нет, у него точно отсутствует инстинкт самосохранения, или как ещё объяснить его такую тягу к смерти от тяжёлой руки Накахары. А она действительно тяжёлая. – Прибей его, Чуя. Я буду тебе очень благодарен. – Поправляя свои очки, попросил Куникида. Скрестив руки на груди, он даже и не думал помогать соседу. Ему давно нужна была взбучка. Ацуши честно пытался предупредить о тишине и тому подобном, но его никто не слышал, и вскоре к недовольному крику Чуи и смеху Дазая присоединился и ор старой библиотекарши. – Вас не учили правилам приличия!!!? – Буквально убивая взглядом, старая женщина смотрела на двух взъерошеных парней. Ацуши даже взгляд в сторону отвел лишь бы не видеть, как его новых друзей терзают. – Вы в библиотеке, тут должно быть тихо! Или вам так сложно держать свои поганые рты на замках? Да я на вас жалобу... – Ну зачем же жалобу. – Дипломатично начал выкручиваться Дазай. – Просто мы с моим другом поспорили, кто быстрее сможет отыскать вторую балладу Шопена без помощи компьютера. Я говорю, что я, так как знаю ноты в лицо и имею понятие об их положении, а он настаивает, что он. В силу взрывного темперамента и горячей молодой натуры, мы совершенно не позаботились о комфорте других, в этом каюсь. Прошу извинить и меня, и его. – Дазай указал пальцем на Чую, специально выбрав направление вниз. Этот Осаму как-то сразу прознал, что больное места рыжика именно рост. – Чу-чу, извинись. – Простите пожалуйста. – Словно ребёнок нашкодивший, проговорил Чуя. Так неловко и нелепо он давно себя не чувствовал. Подумать только, какой-то идиот-пианист так его опозорил. Он точно ему задаст, позже, как только с библиотеки выйдут. Чуть ли не получив пиздюлей от злой библиотекарши, заклятые враги-музыканты уселись за один из столов, чтобы устроить консилиум. Ссоры ссорами, но программу выбрать нужно. А взгляд со стороны всегда в этом помогает. Нет, Чуя не собирался полагаться на их выбор. Эти отбросы такого насоветуют... Но узнать их мнение было бы неплохо. Вдруг чего дельного скажут. К тому же Дазай не так уж и глуп, как кажется. Вун какую речь затолкал. Чуя, честно говоря, даже растерялся. Если бы на него донесли, да ещё и по такому нелепому поводу, то Кое-сан 100% рассказала бы родителям Чуи, и Фуку тогда бы точно месяц, если не больше, взглядом убивала своего непутевого отпрыска. Чуя не был спокойным ребёнком, но не из-за библиотеки же позориться? – Я хочу взять «танец с саблями», Хачатуряна. Что думаете? – Спросил Ацуши, неловко отводя взгляд. Он действительно очень переживал, что выбрал не то. Казалось бы, мелочь, но парню было неловко говорить о своём мнении. Вдруг оно не совпадёт со мнением остальных? Тогда они рассердятся? Особенно Чуя, он ведь такой вспыльчивый... – Неплохой выбор. – Протянул Дазай. Он сейчас лежал лицом в стол и даже не пытался искать себе программу. Вот уж действительно безразличный тип. Клоун. Вечно играет по сотне ролей за день. Ему бы в актёры... Такой талант пропадает. – Произведение создано для ксилофона, это не какое-то глупое переложение. Мог бы попробовать ещё взять «танец феи драже» из «Щелкунчика», но у Хачатуряна техника покруче будет. – Знаток типа великий? – Хмыкнул Чуя. – Ну, получше некоторых. – Ты на что это намекаешь? – Снова начал закипать Накахара. Ну что ж поделать, характер у него такой. А этот Дазай ещё и специально вывести из себя пытается. Самоубийца. Теперь ясно, почему у него бинты на руках. А ведь действительно, почему? Неужели реально суицидник? – Ни на что, Чу-чу. – Не провоцируй его. – Нахмурился Куникида. Хотя на этого оболтуса все равно слова не действуют. Чуя тяжело вздохнул, сочувствуя Куникиде. Как вообще можно жить с этим ходячим расточителем бинтов? – Если я возьму третью часть «лета» Вивальди? Норм будет? – Слишком скучно, заезжено, неинтересно, с оркестром круче и кучу других слов. – Мог бы просто сказать «нет» . – Ну тогда – не-е-е-ет. – Идио-о-о-т. – В подражании пианисту протянул Накахара. – Почему меня все обзывают? – Дазай театральной надул губы и отвернулся ото всех. – Не обзывают, а говорят правду. – Чуя дело говорит. – Вставил свои пять копеек Куникида. Ацуши и Акутагаве оставалось только молча искать себе ноты в поисковике да нервно переглядываться. Лучше б они потише были, а то сейчас прилетит библиотечная фурия и точно накатает докладную. Преподаватели явно потом по головке не погладят. И действительно, спустя пару секунд, когда Чуя вновь тряс Дазая за воротник чёрного пиджака, за его спиной нарисовалась библиотекарь. Уже другая. Теперь ясно, почему Дазай с секунду состроил страдальческую гримасу и прикинулся мёртвым. Чуя бы тоже так сделал, да вот поздно уже. – Так, что вы тут опять устроили? Вы двое, – она указала своим кривым пальце с огромным синим перстнем на Накахару и пианиста, что демонстративно поправлял свой пиджак и потирал якобы сдавленную шею. – Остаётесь здесь и будете работать, раз заняться нечем. А остальные – пошли вон отсюда! – Рявкнула эта на вид милая пожилая женщина так, что Куникиды, Ацуши и Акутагавы дух простыл. – Вот кидалово... – Протянул Дазай, а Накахара тут же наступил ему на ногу. Как же бесит, идиот. – Вот, видите книги на столике? – Старушка указала на огромные стопки нот на столе. – Подклейте их. Потом можете идти. Пары уже закончились, шесть вечера, спешить вам некуда. Аргумент, что им нужно заниматься, так как они конкурсанты, не сработал, поэтому пришлось двум врагам действительно приниматься за работу. Она, библиотекарь, хоть и старенькая, но страшная... У Чуи слов кроме матов на неё нет. Впрочем, как и на своего напарника по разгребанию макулатуры. Появившись с ножницами, обоями, скотчем и клеем, библиотекарь оставила это все добро на студентов и ушла назад к своим носочкам. Клеилось все плохо, скотч сминался, клей растекался, а ножницы то резали криво, то совсем не резали. У Дазая работа шла не лучше. Казалось, он вообще ножницы первый раз в жизни держал. За полчаса работы успел порезаться, вылить на пол свою баночку клея и теперь нагло брал у Накахары, а ещё постоянно что-то говорил не по теме. – Как думаешь, Чайковский специально после своей 6 симфонии заразился холерой и умер, или это все-таки была случайность? – Уебок ты сказочный, кто же специально будет травиться? – Приклеив разноцветный корешок к сюитам Баха, Чуя потянулся за следующими нотами. А когда взял, обнаружил, что этот мудак бинтованный разлил на его половине клей. – Дазай, блять. Ты можешь не портить все, до чего дотрагиваешься? Дазай же сидел с видом «не понимаю, о чем ты говоришь» и искал начало скотча. Развлечение Дьявола, никак иначе. – Зато смотри как красиво бы было. Написал симфонию о смерти и умер. Красота. Тоже так хочу. – Молчал бы. Недосуицидник. Как он вообще мог знать, что заразится? Специально инфекцию ввёл? – Ну, он ведь выпил сырой воды во время эпидемии. Логично, что шансы заразиться велики. – Не говори чуши. Если бы он хотел умереть, то выбрал бы менее болезненный способ... Что ж ты за человек такой отвратительный. – Я отвратительный? – Дазай вплотную подсунул свое лицо к Чуе, опаляя дыханием ухо. Накахара даже покраснел. От злости, не иначе. – Спорим, что ты рано или поздно назовёшь меня лучшим человеком и пианистом? – Парень уже вновь сидел на своём месте и по-детски раскачивался из стороны в сторону. Ребёнок. – Спорим! – Протянул свою руку Накахара и забинтованная рука напарника по несчастью тут же схватила её в ответ. – Но на что? – Дай подумать... – Дазай изобразил максимально задумчивое лицо, на которое только был способен. Кло-ун. – Если ты назовёшь, то я тебя поцелую. – А если нет, то ты прилюдно извинишься передо мной, признаешь меня лучшим музыкантом и заберёшь документы из академии. – Идёт! – С азартом бросил Осаму, стараясь не ляпнуть что-то наподобие «я был бы счастлив уйти». – Сроку год. – Я и под дулом пистолета это не признаю. – Вытирая свои руку после ладони Дазая о штаны, словно он заразный какой, предупредил Чуя. Пианист на это только недовольно хмыкнул. Всё-таки работа сама себя не сделает. Закончили они только в девятом часу. Даже не позанимались совсем. Зато выбрали произведения. Чуе так кстати на глаза попала «крейцерова соната». Дазай лепетал что-то про то, что она скучная и долгая. Но он ведь и не будет всю играть. Только 1-ю часть. Тем более это же Бетховен! Кое-сан точно оценит его выбор. Чуя бы сразу отправился домой, но Дазай заставил переться его в классы для занятий и все ему показать. – Классы для фортепиано здесь. – Махнул рукой парень. – С 108 по 134. Там лучшие рояли стоят. Где-то по два. Где-то фортепиано. – Пошли зайдём, оценим. Чуя пытался объяснить, что сейчас все они закрыты, но этот идиот как-то вскрыл замок какой-то иголкой. Или это была шпилька. На улице уже были сумерки, но свет никто не зажёг. Зачем? Вдруг ещё кто увидит. Хотя заниматься до 21:00 можно, но все же. Дазай подошёл к черному блестящему роялю и открыл клавиатуру. Как же красив чёрный цвет в вечерних сумерках. Как в принципе красив чёрный рояль. И какой извращенец придумал красить рояли в коричневый, розовый? Даже белый смотрится не так величественно, как чёрный. Сев на стул и положив тонкие руки на белоснежные клавиши, Дазай на мгновенье задумался. – И что же сыграть? – Ты собрался играть? – Я хочу попробовать инструмент. – Играй, что хочешь. – Чуя безразлично отвернулся, хотя действительно хотел услышать, как этот имбицил играет. Собьется в первом или третьем такте? Дазай на это усмехнулся и прикрыл глаза. Ощутив прохладу клавиш, он мягко надавил на них, и те, поддаваясь невесомым прикосновениям, наполнили небольшой кабинет мягким ласкающим звуком. Фигурации звуков, сплетаясь в гармонию, ускользали, как песок сквозь пальцы, и мелодия, подражая шелковой ленте, обвивала все крепче и крепче. Расширяя диапазон и борясь с упорными бемолями бекарами, бледные, как сами клавиши, руки выводили на фоне арпеджированного аккомпанемента певучую и такую задушевную мелодию. – Идеальный звук. – Одними губами прошептал Накахара, завороженно наблюдая за спокойным расслабленным лицом Осаму. Он словно гору с плеч сбросил, начав играть. Погружаясь в водоворот звуков, пианист сам тонул в них, даже не пытаясь найти спасение. Образ шута рушился прямо на глазах. Это лучшая игра, что Чуя слышал. Дазай и рояль. Они как единое целое. Инструмент откликается на каждое прикосновение. Казалось, рояль слышит мысли маэстро и играет быстрее, чем тот успевает коснуться нужных клавиш. Чуя всегда искал идеальный звук. Тот, который будет совершенный по всем понятиям. Дазай сейчас играл так, что у Чуи мурашки по спине пробежались. Дышать тяжело, и голова стала такой ватной, что парень присел на низкую тумбу у стола. А Дазай все играл, насыщая мелодию подголосками, утолщает, проводя октавами, и обрывает на моменте кульминацию, снова строя её из осколков разбросанных нот. Дазай не раскачивался, как многие пианисты, он сидел ровно, почти искусственно, лишь изредка приближаясь к инструменту, словно желая что-то сокровенное сказать, но передумав, снова возвращался на место. Чуя не сразу осознал, что музыка закончилась. Не заметил он и настойчивого взгляда с вновь шутовской улыбкой в совокупности. И только после слов «ты там не уснул?» парень вернулся в реальность. – Угадал, что это было? – Лист, «Грёзы любви». Слишком тяжело сыграл, кстати. Пафоса много. – Правда? – Изумился пианист, закрывая рояль и вставая с круглого стула. – А мне, казалось, идеальный малиновый цвет. – Малиновый цвет? – Не понял Накахара. О чем он вообще? Дазай пожал плечами, словно это и не его слова были только что, и вышел из кабинета. Чуя поспешил следом. После игры Осаму в голове совершенно пусто. Словно своими пассажами он все мысли из головы выбил. Делать совершенно ничего не хотелось. Хотелось ещё послушать. В этом, конечно же, Чуя Дазаю никогда не признается. Как и в том, что игра его дух захватывает. И не своей виртуозностью. Просто он, Осаму, каким-то волшебным образом становится единым целым с инструментом. Чуя не заметил и как они попрощались с Дазаем, и как он пешком дошёл до своего дома, хотя раньше так поздно не ходил. Лень всегда было. Всю дорогу мысли его занимал один вопрос «как такой идиот и оболтус из общего крыла Осаму Дазай смог сыграть настолько прекрасно, что даже Чуя дар речи потерял?» Если он так хорош, то почему не учится на крыле одарённых? А, может, у Чуи просто температура и ему все чудится? Не зря же так лицо горит. Но температуры не оказалось, как и аппетита. Закрывшись в своей комнате и включив лишь настольную лампу, парень достал из ящика в столе тонкий блокнотик с кодовым замком. Естественно, вырвать его труда не составит, но все равно. Так почему-то надёжнее. Чисто на подсознательно уровне. А в этом блокноте хранились то, что Чуя никому бы не хотел показать и после своей смерти. Стихи. Накахара редко их писал. Вдохновения почти никогда не было, да и выходило так коряво, что лучше сжечь. Но Чуя не жег и даже листы не вырывал. Оставлял. Стихи были его своеобразным дневником. Он их иногда перечитывал, ругал, но не исправлял. Желал, чтобы все осталось так, как было изначально.

21:49 От кого: Мумия-пианист Ну что, добрался до дома, коротышка? Или ещё топаешь? ( ‾́ ◡ ‾́ )

И зачем только Чуя дал ему своей номер? Зачем записал номер Дазая в свой телефон? Просто как-то само собой вышло. И самое печальное было то, что Чуя сам первый попросил номер.

21:50 Кому: Мумия-пианист Иди к черту!

21:50 От кого: Мумия-пианист Я уже там (^_^)

Прочитав, но не ответив, Чуя открыл свой блокнот, прикидывая, о чем будет писать. Строки родились сами, когда Дазай только начал играть, но теперь настолько смазались, что вспомнить их трудно. И вот, когда вроде бы фраза была на языке, её спугнула противная вибрация телефона. Нет, он убьёт этого придурка.

21:56 От кого: Мумия-пианист Ты просто ноты мои унёс (︶︹︺)

И действительно, в рюкзаке, вместе в «крейцеровой сонатой» лежали старенькие ноты фантазии Балакирева «Исламей». И как его угораздило забрать их? Да ещё и в пятницу. Вообще, Дазай полный идиот, что взял эту фантастически сложную пьесу. Она высочайшей виртуозности. На что мумия эта надеется? Даже если играть не в таком феерическом темпе, который диктуют горделивые ноты, справится без контроля преподавателей будет невозможно. Да и вообще такие вещи нельзя разучивать без согласования с кем-либо знающим. Чего стоит пример Скрябина. Он ведь именно на этой фантазии себе руку переиграл, еле восстановили. У Осаму нет шансов. И как трактовать его фразу «если переиграю руки, будет просто замечательно»? Это же был сарказм?

21:58 Кому: Мумия-пианист Ну да, соре, я их взял. И что ты предлагаешь? И не шли эти тупые смайлы.

Ответ не заставил себя долго ждать и пришёл прямо на глазах. Почему-то это заставило улыбнуться.

21:58 От кого: Мумия-пианист Предлагают вернуть их мне. Завтра суббота и библиотека не работает, а мне нужно заниматься (μ_μ)

21:58 Кому: Мумия-пианист Ой все, хорошо. Верну я тебе их завтра.

21:59 От кого: Мумия-пианист Заметано, встретимся у кафе «В гостях у Синди» и мне без разницы, если тебе далеко (o^▽^o)

С этого придурка только смеяться и хочется. Ну кто сейчас использует такие древние смайлики? Да ещё и в каждом смс.

22:00 Кому: Мумия-пианист Тебе не повезло и это кафе рядом с моим домом. Так что хорошо, завтра в 15:00 у кафе. И не опаздывать, иначе отправится твой Балакирев в урну.

Отправлено. Вот только ответ не приходит. Хоть Чуя и поглядывал периодически на телефон. Ну и ладно. Надо он ему больно. Отложив мобильник подальше, парень принялся снова вертеть ручку в руках, пытаясь вспомнить хоть одну фразу. И спустя пару секунд они обрушились лавиной. Чуя ещё никогда не писал так быстро и так легко. Рука еле успевала за мыслями. Накахара даже не заметил, что давил на ручку с такой силой, что на пальце осталась вмятина, но стихотворение было закончено меньше, чем за 10 минут. Небывалая скорость. Неужели его так вдохновила игра этого бинтованного пианиста в вечно чёрном наряде. Перечитывая ещё раз стих, Накахара отметил, что это явно не худший набросок. Один из лучших. Вот только его никому показывать точно нельзя. Чуя сам не знает, почему ему так стыдно за этот стих. Может, потому, что он так легко признал превосходство какого-то отброса-пианиста. Да ещё жутко бесячего пианиста, с нахальной лыбой, странным мышлением и отвратительными шутками! А ещё он вечно его Чу-чу называет, как обезьянку какую. Имбицил. Этот стих лучше всего сжечь, чтобы точно никто не наткнулся на него. Вот только что-то останавливает. Тем более рифма хорошая, даже складная местами. И с ритма он особо не сбивался. Один из лучших образцов его творчества, ну и что с того, что посвящён мумии пианистической? Никто и не поймёт. Пусть остаётся. Чтобы убедить себя, Накахара пробежался взглядом по ровным буквам ещё раз. Ты ужасный бесчувственный демон, Воплощение тьмы, Сатана. Улыбаешься где бы ты ни был, Даже смерть для тебя лишь игра. Клоун ты, больше слов не надо, Как кривляться тебе не лень? Для тебя лучше всех награда — Боль и слезы невинных людей. Я тебя ненавижу всем сердцем, Раздражаешь лишь взглядом своим. Но я умер и снова родился, Лишь ты начал играть один. Понижая мажор минором, Ты каскады обыгрывал нот. Ты меня утопил незаметно, Забыв выдать спасительный плот. За роялем ты больше не клоун, Маска с треском разбилась твоя. Возвращая бемоли бекарам, Ты до слез доводишь меня. Ты ужасный бесчувственный демон, Воплощение тьмы, Сатана. Улыбаешься где бы ты ни был, Но как же прекрасна твоя игра! – Но как же прекрасна твоя игра. – Повторяет вслух Чуя, словно пробуя слова на вкус. Отвратительно. Все слова, связанные с Дазаем, отвратительны. Все связанное с ним отвратительно. Но почему же тогда все мысли из головы настойчиво вытесняет прозрачный ноктюрн в ля бемоль мажоре?