Пролог
17 января 2022 г., 22:55
…Всё воруют да кидают, режут друг друга да вешают… В общем, идёт нормальная цивилизованная жизнь… © х/ф «Братва и кольцо»
Необъятные земли Бастарнии были пусть и не так плодородны, как в лежащей к югу Элетской империи, но обитавшие здесь с незапамятных времён племена ежегодно могли собирать по три урожая, а то и более. При этом племена, говорящие на одном языке и поклоняющиеся одним богам, непрерывно враждовали друг с другом на радость соседним племенам — ушеням-кочевникам и мореходам-фризам. Первые с востока, вторые с запада, они регулярно нападали на поселения, отнимая богатые урожаи и угоняя в полон людей, оставляя после себя лишь горе и пепелища. Год от года продолжались грабительские набеги, и вскоре предводители племён решили объединить свои усилия, дабы дать отпор воинственным соседям. Собравшись перед ликом богов, вожди обратились к народу с вопросом: «Кого из нас вы видите самым достойным? Кто мог бы стать первым среди нас?» Верховным вождем был избран тогда Ягелло Хенрик — испытанный воин и вождь племени бастарнов. Объединив своей волей ополчения крапов и лемов, поставив над ним военачальниками своих дружинников, он сумел не единожды дать отпор и фризам, и ушеням. Сын Ягеллы — Богуслав Анжей — продолжил славное дело своего отца. Он даровал объединённым племенам общий закон, предал забвению дикарский обычай кровной мести и обратил народ в лоно праведной веры. При нём сам элетский владыка признал северного соседа, даровав ему королевский титул. Дочь же императора стала последней — и с тех пор единственной — законной супругой короля Богуслава. Однако сын его оказался тираном, и вскоре был свергнут… С тех пор миновали века. Королевский трон теперь занимал достойнейший из князей — потомков воевод-бастарнов. Во избежание ошибок прошлого король избирался теперь всеми владыками, и лишь до тех пор, пока он правил мудро, не позволяя никому усомниться в правильности выбора. Благодаря потомкам бастарнов королевство окрепло и встало наравне с Элетской империей. Потомок дружинника-бастарна Попела Леха Кшиштацкого — Михал — обладал не самыми обширными владениями, однако земли Кшиштацких были предметом зависти многих магнатов. Поля его из года в год давали богатые урожаи, на лугах паслись тучные стада туров и овец. Но не своим плодородием были столь соблазнительны земли древнего рода, а тем, что здесь пересекалось множество торговых путей, и потому в городах этой земли можно было с равным успехом встретить регненских мореходов, караванщиков из жаркой Халабии, богатых торговцев из Элетской империи и даже полудиких охотников-урсов, обликом своим похожих скорее на зверей, нежели на человека. Замок Кшишто, заложенный ещё при самом Попеле, был настоящим украшением этих земель. Внутри кольца белокаменных стен мог бы с лёгкостью уместиться средних размеров хутор. Крытые красной черепицей башни, возвышавшиеся над огромным морем зелени, были видны издалека, а вьющееся над ними жёлтое полотнище с белым абданком и восьмиконечным крестом на всю округу демонстрируя власть и богатство рода, берущего начало от древних завоевателей-бастарнов. Недавний брак обещал значительно приумножить богатство пана Михала. Теперь, когда к последнему вместе с приданым перешел восточный берег Полоза вместе с половиной его вод, доходы пана должны были возрасти многократно за счет сборов пошлин с проходящих этим путём торговцев… Кшиштацкие, должно быть, вступали в эпоху своего расцвета. Быть может, через несколько десятилетий уже на голову сына пана Михала возложили бы королевский венец, и потомок Попела стал бы владыкой над всей Бастарнией… …Однако вот уже месяц, как на плодородных землях полыхали пожары, звенела сталь, отцы не успевали хоронить сыновей, а сыновья отцов — такая участь ждала всякую местность, в которой появлялись кочевники-ушени. Племя дикарей, уничтожающих всё на своём пути, подобных ненасытному урагану, не знающему разницы между мужчиной или женщиной, стариком или младенцем. Где были люди — там остаются только реки крови, где город — руины, где селение — там обугленное пепелище. Никогда ещё дикое племя не заходило столь далеко в чужие земли. Одного имени кагана, осмелившегося на подобный поход, было бы достаточно, чтобы повергнуть в трепет земледельцев и горожан, но ни имени его, ни его облика никто не ведал, и оттого ещё сильнее был ужас крапов: орда уподобилась исполинскому чудовищу, пробудившемуся от длительной спячки и пожирающему всё, с чем сталкивается в стремлении удовлетворить многолетний голод. И вот, эти варвары, эти существа, в которых больше было от дикого зверя, нежели от человека, они достигли самого Кшишто и встали лагерем под его стенами, вознамерившись взять древнюю крепость штурмом. Защитники замка отбивали атаки огромного войска одну за другой, хотя враг наседал со всех сторон разом. Приход дикарей не был внезапным. Сообщение о вторжении во владения ясновельможного пана пришло за три дня до того, как вражеское войско объявилось под стенами Кшишто. За это время Михал успел собрать оброк, запастись водой и продовольствием, согнать за стены всех мало-мальски ценных людей. На первый взгляд это мало чем отличалось от обычного набега кочевников. Пусть не при Михале, но при его отце ушени не единожды появлялись под белокаменными стенами. И всякий раз степные дикари были вынуждены миновать замок несолоно хлебавши, а то и вовсе убыть восвояси, довольствуясь малым откупом. Но когда Михал направил к осаждающим своего посыльного с толмачом, стало ясно, что в этот раз к его воротам пришли не простые степняки. Они не стали предъявлять посланнику свои требования. Они не стали выслушивать его предложения. Они ему даже слова сказать не позволили. Короткий рваный крик предводителя, выхваченные из саадаков луки, и посланники упали замертво. С этого момента стало ясно: враг не настроен вести переговоры…***
Пан Михал мрачно отвернулся от окна, из которого был виден обороняемый его рыцарями и жолнёрами участок стены. — Нет ли вестей от соседей? — спросил он каштеляна. — Нет, мосци пане, — склонил голову тот, — да и вряд ли будут. Голубей с письмами ушени своими охотничьими соколами травят, не говоря уж о гонцах. Только и остаётся, что на торговые обозы надеяться, но пока с ними дойдёт весть о набеге до соседних магнатов, кочевники сами уйдут… — Уйдут? — усмехнулся Михал. — Нет, не за тем они на мои земли пришли. Иначе бы не стали переговорщиков убивать. Свист стрел за окнами утих и тут же сменился слитным гортанным воплем дикарей, вновь двинувшихся на штурм. Там, за надёжным кольцом крепостных стен, разворачивалась потрясающая воображение картина: полчища кочевников тёмной волной взбирались по осадным лестницам и тут же срывались обратно. Время от времени им всё же удавалось одержать верх, но спустя непродолжительное время войско пана вновь отбивало утраченный было участок стены. — Ты взгляни на них, — сказал Михал каштеляну, — признаться, мне даже по нраву их беззаветная отвага, граничащая с безумием. Так сражаются только дикари. Едва ли мои рыцари способны биться столь же отчаянно. И ты ещё говоришь, что они уйдут? Нет, друг мой, они пришли сюда в надежде сравнять моё имение с землёй… — Может ваши рыцари и не столь храбры, мосци пане, но только за каждого убитого шляхтича ушени сотней своих людей расплачиваются, — усмехнулся каштелян в седые усы. — Впрочем, было бы наивно ожидать иного от варваров, ничего не смыслящих в искусстве взятия укреплений и чей убогий разум не способен на создание чего-то сложнее осадных лестниц. Ушени привыкли грабить безоружных хлопов, коих оторопь берёт при виде вооружённого всадника, даже если его лошадь ростом с осла, а оружие — стрелы с кремневыми наконечниками. В схватке с мало-мальски достойным противником кочевники способны разве что завалить недруга собственными трупами. — Это я и без тебя знаю, — пан заткнул ладони за набранный из золотых пряжек пояс, — именно поэтому все они полягут под стенами замка. Это лишь вопрос времени, когда я украшу крепостную стену головой их вожака. Внезапно звуки штурма прекратились, — орда отхлынула от стен столь же стремительно, как до того ринулась на них. А в следующий момент по ушам пана ударил оглушительный грохот, сквозь который доносились душераздирающие вопли его рыцарей и жолнёров. На глазах изумлённого пана фрагмент крепостной стены шириною в две палицы просел, уходя под землю. Посыпались камни с кусками штукатурки и телами защитников, которым не посчастливилось оказаться на этой части стены. Михал бы скорее поверил тому, что это земля разверзлась волею Светлоокого, чем в то, что ушени додумались подвести под стену подкоп… Жолнёры и спешенные рыцари, обескураженные подобным ходом неприятеля, так и не успели прикрыться павезами, — хлынувшая в пролом конница смяла их нестройные ряды как топор, врубающийся в гнилое дерево. Но что это была за конница… Верхом на рослых лошадях, одетые в кольчуги и чешуйчатые доспехи, с длинными копьями наперевес — эти всадники мало отличались от крылатой кавалерии бастарнов. С фланга на обороняющихся тут же посыпались стрелы, и хотя из десятка кремневых наконечников едва ли находил свою цель один, этого хватило, чтобы окончательно сломить сопротивление защитников замка. Раздался гулкий звук рога — приказ к отступлению. Отбиваясь из последних сил, одного за другим теряя товарищей, остатки панского войска скрылись за воротами донжона, с лязгом опустилась кованая решётка захаба, захлопнулись ворота, на деревянные ступени и на головы осаждающих хлынула горящая смола, отсекая защитников замка от беснующегося неприятеля. Пусть они и понесли значительные потери, но пока в погребах Михала хватает снеди и воды, рано говорить о поражении. Ушени же, как и подобает дикарям, немедленно занялись привычным делом — добивали раненых, вязали тех, кто не успел скрыться в башне, хватали всё, до чего дотягивались их алчные руки…***
— Как панна? — спросил Михал ксендза, сжимая навершие сабли. Лицо его покрылось копотью, во взгляде читалась обречённость. Накануне, сражённый кремневой стрелой в глаз, пал его каштелян, возглавивший дерзкую вылазку с целью прощупать неприятеля. За окнами плясало зарево охваченных огнём построек. — По прежнему не покидает капеллы и вместе с приживалками продолжает молиться о победе ваших рыцарей, мосци пане, — ответил священник. — Это хорошо, — кивнул пан, — пускай там и остаётся. Прикажи челяди завалить вход, и скажи ей, чтоб капеллы не покидала, хоть бы сам Светлоокий её к тому побуждал. До его ушей доносился приглушенный грохот — ушени, за несколько дней соорудившие насыпь под входом в донжон и каким-то неведомым образом умудрившиеся разворотить решётку из железных прутьев толщиною в два пальца, уже начали ломать ворота. — Диаволы… по мою душу, — дрожащим голосом усмехнулся пан Михал, прикрыв глаза и медленно вытянул из ножен саблю. — Ну, амен… Пусть поражение и стало неизбежным, у защитников не возникло даже мысли о том, чтобы сдаться на милость победителя. Те, с кем их свело божье провидение, не знали пощады. Да и не пристало потомкам великих воителей в час смертельной опасности опускать оружие… Ворвавшиеся наконец внутрь донжона дикари буквально втоптали в землю последних защитников замка — столь слабым оказалось сопротивление ослабших, израненных шляхтичей. Радостные возгласы ушеней огласили внутреннее пространство башни. Вражеские воины приступили к грабежу, хватали за волосы служанок, добивали раненых, вязали прислугу. Предводитель дикарей брезгливо вытер меч о плащ одного из защитников и вложил его в ножны. Тем временем двое кочевников подтащили к нему пана Михала со скрученными за спиной руками. Его русые волосы пропитались кровью, что сочилась из рассечённой головы и стекала по щеке тонкой струйкой. Ещё одна рана виднелась на плече. Магнат стоял прямо, пропуская мимо ушей адресованные ему насмешливые замечания. Рыцарю-бастарну не пристало обращать внимание на дикарей. Он смотрел в лицо вожака разбойников, захвативших его родовое имение, не выказывая и тени страха — лишь презрение. — Мои глаза обманывают меня, или у этого шляхтишки ноги не гнутся? — донёсся приглушённый, на удивление юный голос из-под уродливой личины стального шлема. Ушени таких шлемов никогда не носили. Державшие пана дикари лишь переглянулись, и дружно ударили Михала под коленки, заставив того, словно безродного раба, рухнуть наземь перед вожаком вражеского войска. — Вот, так-то лучше, — одобрительно усмехнулся дикарь. — А девка его где? — В храме укрылась вместе с челядью… Невзирая на пронзившую его ноги боль, пан яростно дёрнулся и попытался подняться — он понял, что речь шла о его супруге. Его жену, ясновельможную панну, в жилах которой текла кровь бастарнийских амазонок, посмел назвать «девкой» какой-то дикарь, северный хам, недостойный даже подола её платья губами касаться. — Глянь-ка, затрепыхался, — даже не видя лица, Михал был более чем уверен: вожак глумливо ухмыляется, — не переживай, панóк, твою девку я не трону. — Мерзавец, — прошипел Михал в лицо своему мучителю, и вдруг краем глаза заметил, как двое ушеней волокут его жену к предводителю. Ангельское личико белокурой красавицы было перекошено от отвращения и ужаса, она тщетно пыталась вырваться из хватки пленителей, дабы привести в порядок разорванное платье. В этот момент предводитель вражеского войска снял шлем. Дворянка тут же отчётливо поняла, какая участь её ждёт, и это осознание словно придало ей дополнительные силы — хрупкое тельце забилось ещё отчаяннее, из груди вырвался пронзительный вопль, заглушивший даже окружающие звуки. Лицо вожака вновь исказила надменная ухмылка…***
Бледное утро осветило руины замка, безжизненные пепелища, покрытые плотным слоем изрубленных или обгоревших трупов: мужчин, стариков и младенцев. Их никто не тревожил, лишь крылатые падальщики вонзали клювы в глазницы, клевали тела, ещё не успевшие окоченеть. Никто не пытался отыскать среди убиенных своего родственника или уцелевшее имущество — некому было этого делать. На воротах, поскрипывая верёвкой, раскачивался обезображенный труп пана Михала.
