Глава I
25 января 2022 г., 19:12
У них есть свой арсенал, и они не стесняются им пользоваться © х/ф «Карты, деньги, два ствола»
От севера к югу ельник был разделён надвое широкой дорогой. Она не была вымощена камнем или настилом из горбыля — за сотни лет копыта коней и ноги путников сами сделали своё дело, так плотно утоптав каменистую почву, что даже проливные дожди, случавшиеся в этих местах время от времени, не причиняли дороге существенного вреда. Остап не первый год гонял по этому пути табуны из Бастарнии, империи и даже из-за моря в Вятское княжество. Доставляя на север имперских боевых коней и изящных заморских скакунов, золотые украшения и бастарнийское кружево, многие поколения его предков увозили на родину разнообразные меха, чем сколотили такое состояние, коим не всякий ясновельможный пан мог похвастать. Но успехом своим он был обязан не одной только предприимчивости, и даже не надёжной охране… Торговец так и не понял, что именно насторожило его. Странная, противоестественная тишина, охватившая чащу? Беспокойное поведение его лошади? Донельзя подозрительное поскрипывание деревьев? Пожалуй, всё сразу. Приблизившись к очередному повороту, он внезапно увидел стоящую прямо посреди дороги тёмную всклокоченную фигуру. От неожиданности Остап сморгнул, и чёрный силуэт тут же пропал без следа. А в следующее мгновение нечто мелкое, невесомое и одновременно до ужаса тяжёлое, повисло на его стремени. Купец успел разглядеть спутанную кудель торчащих во все стороны волос, кривые, но от того не менее цепкие ручонки, и единственный налитый кровью глаз посреди сморщенной рожи. Остап почувствовал, как по спине у него пробежал холодок, а в нутре поселилась довлеющая пустота. Он знал — пытаться стряхнуть эту тварь с ноги бессмысленно. Выхватить меч он уже не успевал, и сделал единственное, что мог сделать в своём положении: ткнул в горящее потусторонним пламенем око плотно сжатыми вместе средним и указательным пальцами левой руки. Разинулась в беззвучном вопле щербатая желтозубая пасть, и кудлатая тварь исчезла так, словно её не было вовсе. Подспудное чувство опасности уже не так сильно терзало Остапа, отступив куда-то на задворки сознания, но не покинув его окончательно. Он настороженно осмотрелся по сторонам, окинул взглядом охранников обоза: эти, похоже, ничего толком не заметили, но и им было не по себе. Кто-то осенял себя круговым знамением, иные хватались за спрятанные под одеждой обереги. — Надеть брони, — приказал купец охране, — оружие наизготовку.***
Чутьё его не обмануло. Этот участок дороги ещё по прошлым переходам казался Остапу опасным. Каждый раз, минуя его, он ожидал нападения, и сегодня его подозрительность была вознаграждена. Почти одновременно рухнули две толстые сосны впереди и позади обоза, отрезая пути к бегству, из-за возвышавшейся справа земляной гряды и густых зарослей слева засвистели стрелы. Раздалось болезненное ржание лошадей. Людям, закрытым панцирями и щитами, повезло больше — разбойники пользовались стрелами-срезнями, которые хороши против незащищённой плоти, но с кольчугой таким не сладить: самое большое — разорвет пару-тройку колец, не нанеся серьёзных ран её обладателю. Если бы Остап не приказал охранникам заранее надеть брóни, исход схватки был бы уже предрешён. Однако теперь преимущество разбойников было упущено: обозники выхватили собственные луки и послали первые стрелы в заросли. Часть охранников во мгновение ока преодолела земляную гряду, принуждая противника к ближнему бою. Одновременно с лязгом оружия оттуда раздался пронзительный свист. Многие купцы нынче стали полагаться больше на мастерство наёмных отрядов, но род торговца продолжал уделять огромное внимание владению оружием, а охрану обозов набирал из собственных слуг, преданных хозяину лично. И дорогой меч с клеймом Регенского оружейного цеха, висел на поясе торговца отнюдь не для красоты. Остап незамедлительно пустил его в ход. Ему не впервой было отбиваться от разбойных шаек — нет на свете такого купца, который бы не подвергся хоть однажды нападению лихих людей. Доводилось торговцу сталкиваться и с ватагами вчерашних землепашцев, вооружившихся дрекольем, и даже с кочевниками из восточных степей. Эти соперники оказались на удивление хорошо снаряжены для простых разбойников. Их вооружение состояло по большей части из боевых топоров и копий на длинных древках, у некоторых были даже мечи, на всех без исключения были надеты кольчуги — спрашивается, откуда бы?.. Тем временем из зарослей появились ещё полсотни разбойников, один из которых ехал верхом на явно недешевом мерине — должно быть, подкрепление, которому и предназначался прозвучавший ранее свист. Положение резко изменилось в не лучшую для Остапа сторону: из сорока его охранников многие уже были ранены, а кое-кто и убит. В этот момент в грудь его собственного коня вонзился листовидный наконечник рогатины, и купцу пришлось спешно выпрыгивать из седла. Тут же два других копья оказались нацелены в его незащищённое горло. Внезапно из-за поворота, откуда ещё недавно шёл его обоз, послышался топот копыт. Судя по обеспокоенным лицам разбойников, появление этих всадников было неожиданностью и для них тоже. Воспользовавшись замешательством соперников, торговец поднырнул под нацеленные ему в шею наконечники и ткнул острием меча в лицо одному из копейщиков. Второго он ударил в подреберье краем щита и рубанул наотмашь по загривку. Тем временем на дорогу выехали три десятка рыцарей. Окинув взглядом картину боя, они незамедлительно приняли сторону защитников обоза. Не выдержав совместного натиска обозников и всадников, разбойники начали беспорядочно отступать. Вслед им снова засвистели стрелы. Один из воинов ловко метнул чекан в сторону конного разбойника. Посланное опытной рукой оружие с хрустом вонзилось в круп мерина, от чего тот упал, придавив своим телом ногу седока. Охранники тут же приступили к обычным после такого делам: врачевать раны, добивать не успевших скрыться соперников, снимая с них кольчуги и собирая брошенное оружие. Предводитель рыцарей, так удачно подоспевших на выручку Остапу, вытащил топорик из тела лошади и снял шлем. Только теперь торговец смог его хорошенько рассмотреть. По узорам, которыми была расшита его одежда, купец признал в рыцаре знатного сородича-венда. Этому воину трудно было дать больше шестнадцати — щёки его совсем недавно распрощались с бритвой, в глубине зеленых глаз так и плясали весёлые мальчишеские огоньки. Светлые волосы были обрезаны «в скобу» — так в Бастарнии обычно стригли отроков благородного сословия. — Низкий поклон тебе, молодой господин, — Остап склонился перед воином. — Могу ли я знать имя того, кто меня и моё добро защитил? — Глеб Дзегич, сын воеводы Бронислава Дзегича. А ты чьих будешь? — Остап из Житова. Хоть и не первый раз этим путём с товарами хожу, а в такую передрягу впервые попал. — На ратника ты похож больше, нежели на торговца, — усмехнулся Глеб, и посмотрел таким взглядом, что купец сразу понял — молодой рыцарь готов говорить с ним, как с равным себе. А какой-нибудь бастарнийский шляхтич, воротящий нос даже от венедского дворянства, простолюдина бы и вовсе не удостоил ни единым словом. — Тебе ли не знать, по нынешним временам это практически одно и то же, — развёл руками Остап, — До сих пор я с лихими людьми своими силами справлялся. Но эти разбойники уж больно хорошо снаряжены оказались… — Тоже заметил? — спросил Глеб, прищурившись, — И то верно… Погрузив раненых на телеги и похоронив убитых, обозники продолжили свой путь вместе с отрядом венедских воинов, которые, как оказалось, тоже направлялись в столицу Вятского княжества. Конного разбойника, который скорее всего и был главарём шайки, связали «ласточкой» и закинули в одну из повозок. Ельник вскоре стал редеть, пока не сошёл на нет. Теперь, когда вечнозелёная стена хвойных деревьев осталась за спиной, стало отчётливо видно, как осень медленно, но верно вступает в свои права. Вятская степь, ещё недавно пестревшая рассыпанными по морю зелени соцветиями, потускнела. Серовато-желтые стебли трав колыхал ветер, уже нёсущий с собою зябкую прохладу, заставляющую ёжиться и втягивать голову в плечи, утыкая нос в подбитый мехом воротник. Лишь незамутнённо-голубое небо ещё хранило память о прошедшем лете. Эта местность разительно отличалась от привычной взгляду любого венда. На юге трудно было найти клочок земли, которого бы не коснулся плуг землепашца. Здесь же лишь изредка встречались крошечные поля в одну-две чети. Это были владения не земледельцев, а скотоводов и охотников. Вяты не испытывали нужды в обширных пашнях. Глеб размеренно покачивался в седле. Вдалеке уже виднелся ряд небольших холмов, увенчанных грубо вытесанными каменными изваяниями. Курганы. Оборонять свои земли не только при жизни, но и после смерти — есть ли на свете участь завиднее этой. Именно так — вдоль границ племенных владений — издавна хоронили знатных воинов и князей вяты и голядь, был такой обычай и у вендов, разве что изваяния их были не каменными — деревянными. Встреча с купцом, пусть и такая необычная, подарила молодому рыцарю непродолжительную радость — а кто не испытает её при встрече с сородичем, тем более в чужом краю. Однако после непродолжительного разговора с торговцем мысли Глеба возвратились к каждодневным размышлениям. До прибытия в столицу Вятского княжества, именуемого на юге Урсовией, оставались считанные дни, и молодой рыцарь терзался смутными сомнениями. Он был уверен — князь Лютобор ни за что не примет их под своё крыло. Пусть его владения велики и могущества ему не занимать, но рискнёт ли он оказывать благоволение народу, восставшему против бастарнийской короны? Однако выбирать Глебу не приходилось: коль скоро его отец решил положить конец бастарнийскому владычеству над вендами, следовало заручиться поддержкой иного владыки. За Ярёмой — военная мощь Элетской империи, угрожающий с востока каган ушеней, то и дело совершающий набеги на приграничные земли, тоже не рискнёт противостоять силе крылатых всадников. Оставался только князь Лютобор — тот, кто ещё полтора десятилетия назад почитался за нарушителя давней клятвы. Тот, кто сам же и отдал земли вендов в алчные руки бастарнийской знати…***
— Ясновельможный пан готов принять вас у себя в покоях, — поклонился каштелян, отворяя дверь перед паном Тадеушем Ламбертом Цяпуцьким, тут же добавив шёпотом, — но нижайше прошу, ваць-пане, соблюсти осторожность в речах, ибо когда пан Збигнев не в духе, он по любому поводу хватается за саблю. Гость вошёл в помещение, и тут же в двух шагах от него просвистела стрела, с глухим стуком вонзившаяся в висящую на стене медвежью голову. Тадеуш посмотрел в угол, откуда прилетела стрела, и тяжело вздохнул. За прошедшие годы Збигнев явно не растерял ни боевых навыков, ни воинской выправки. Однако лицо его стало одутловатым, взгляд голубых глаз потускнел, словно их заволокла мутная пелена, спутанные волосы свисали на глаза грязными прядями, щеки обросли неухоженной бородой, из-за чего молодой, не разменявший и четвертого десятка рыцарь, внешне стал похож на северного дикаря. На столе ровным рядом выстроились несколько внушительных бутылей, уже опустошенных, ещё одна ополовиненная стояла особняком рядом с узорчатым серебряным кубком. Хозяин замка исподлобья взглянул на посетителя и сказал: — Каким ветром тебя занесло сюда, пан-брат? — спросил Збигнев, прикладываясь к кубку. В левой руке он всё ещё держал снаряженный степняцкий лук. Тадеуш окинул взглядом покои своего былого товарища. Видно было, что в развлечениях ясновельможный пан себя не ограничивал: многочисленные охотничьи и боевые трофеи были сплошь утыканы стрелами, на чучелах хищных зверей и стоящем на самом видном месте золоченом зерцале (его Збигнев пять лет назад снял с убитого им халабитского военачальника) виднелись многочисленные следы сабельных ударов. — Молодой король Иеремия III, желает видеть тебя в своём дворце как можно скорее, — сказал Тадеуш. — Чем же я прогневал Его Величество? — съязвил Збигнев, наполнив кубок и с привычной аккуратностью поставив опустевшую бутыль в ряд с другими. — Пока ничем, пан-брат, — покачал головой Тадеуш, — напротив, помня о твоих многочисленных заслугах перед почившим королем, молодой король намерен поручить тебе дело государственной важности. — И с чем же связано это дело? — Збигнев всем своим видом показывал равнодушие и к воле Его Величества, и к старому товарищу, и ко всему белому свету. — Ты возглавишь посольство… — Я рыцарь, а не дипломат, Тадеуш… — проворчал хозяин замка. — И именно поэтому король поручает тебе это дело! — возмутился гость. — Кто как не ты, Збигнев Ежи Гривальдский, внёс наибольший вклад в защиту отчизны? Разве не обращал ты в бегство халабитских захватчиков, когда твоя хоругвь билась бок о бок с моей? Разве не ведомая тобой тяжёлая конница сокрушила орды урсовских дикарей, загнав северного зверя обратно в его логово? Разве имя твоё не прославлено бесчисленными подвигами во всём цивилизованном мире, разве не его по сей день страшатся халабиты, урсы и ушени?.. — Не убалтывай меня попусту, пан-брат, — отмахнулся Збигнев, — Я не хочу и слышать об этом. Если королю потребуется моя сабля — я тотчас же предстану перед ним во всеоружии, а до тех пор оставь меня в покое. Сколько бы ты ни перечислял мои заслуги перед Бастарнийской короной — их не хватит, дабы смыть лежащий на мне позор. Я глубоко противен сам себе. Не защитил родную кровь. Не совершил акта отмщения. Не смог даже выследить негодяя, осмелившегося на подобное зверство… — Ты не дал мне сказать самого главного, — продолжил Тадеуш, когда Збигнев замолчал, вновь окунувшись в жуткие воспоминания восемнадцатилетней давности. — Ну что ещё, пан-брат? — с надрывом вздохнул Збигнев. После услышанного ответа его взгляд прояснился.***
Солнце медленно, но неумолимо скатывалось за частокол ельника. Последние лучи ещё окрашивали мир в багряные оттенки, словно пытались как можно сильнее напитать теплом землю до того, как уступить место мертвенному серебру луны. Заунывно выл ветер, предвещающий скорое наступление холодов. Стихали голоса птиц. Свет уступал мраку, близилась ночь. Широкую равнину пересекала извилистой лентой широкая река. Полоз, бравший своё начало в безлюдных северных горах, здесь расходился надвое: один рукав стремился на юго-запад, в земли Бастарнийского королевства, другой же плавно сворачивал к востоку, через Великую Степь впадая в Зелёное море. Здесь, на развилке реки, в незапамятные времена был возведён город Бориславль, где княжили хозяева окрестных земель. Стены, сложенные из дикого камня и чёрной лиственницы, в закатных лучах казались тёмно-багряными. Дневная жизнь сходила на нет: опустели городские рынки, тишину улиц изредка нарушал лишь позвякивающий кольчугами дозор, в окрестных поселениях земледельцы отхаживали лошадей после напряжённого трудового дня. Беспокойным оставалось лишь сердце города и всего княжества — кром, что находился на вершине холма, отрезанного от большой земли речным потоком. В светлице женской части княжеского терема находились двое. Одна из них, молодая девица, черноволосая и чернобровая, обладала мягкими и плавными, словно выведенными резцом искусного скульптора чертами лица, но взгляд её зеленовато-бурых глаз был по-мужски цепким. Холёные тонкие пальцы привычно орудовали пяльцами и иглой с вдетой в неё шелковой нитью, и ни единое движение не выдавало в девушке терзавшего её душевного смятения. В очередной раз уколов палец острой иглой, Ульяна Лютоборовна отложила шитьё и невольно поёжилась, несмотря на горячий бок печи и подбитую собольим мехом накидку. Должно быть, сам Незваный решил таким образом ознаменовать своё присутствие в стенах княжьего крома. Вот уже два месяца прошло, как князь Лютобор Вячеславич умирал. Неведомая хворь подкосила пусть и немолодого, но всё ещё в силах, мужа, словно вынув из его тела все кости разом. Началось всё с того, что правителю вдруг стали с трудом даваться самые обыденные занятия. Последние же две недели он и вовсе провёл, прикованный к собственному ложу, не способный пошевелить даже рукой. — Укладывалась бы ты спать, внученька, — сказала Ульяне вторая женщина, присутствовавшая в светлице. Если княжна находилась в том возрасте, в котором девушки обычно идут под венец, то её собеседницей была сморщенная старушка, в голове которой давно не осталось ни единого тёмного волоса. Впрочем, взгляд её был на удивление ясным, речь быстра, а ловкостью движений она не уступила бы и степному пардусу. — Утро вечера мудренее, — добавила старушка. — Ночными бдениями государю не поможешь, только себя понапрасну изведёшь. Вздохнув, Ульяна вновь отложила в сторону рукоделие. Никакой «внученькой» она старушке не приходилась, но та имела полное право называть так свою подопечную. Тоини недавно разменяла седьмой десяток, и нянчить ей довелось не только молодую княжну, но и — когда-то давно — самого государя Лютобора Вячеславича. Спать Ульяне не хотелось, но зная крутой нрав няньки, она позволила снять со своих плеч накидку и разомкнуть застёжки платья. Какая разница, что Тоини от рождения была рабыней — у иных холопов и хозяева по одной плашке ходят, да на другую посматривают, не говоря уж о прочих обитателях крома. То, что дни отца сочтены, не подлежало ни малейшему сомнению, и ни одного наследника, который бы мог принять бразды правления, не осталось. Есть лишь толпа бояр, многие из коих приходятся Лютобору хоть и дальними, но всё же родственниками. Тело князя ещё остыть не успеет, а там и его королевское величество Иеремия III отправит в Бориславль посланника с брачным венцом. А уж как отбудет последняя дочь князя в Бастарнию — вот тогда-то польётся рекой кровь, полетят головы. Какая судьба тогда ожидает огромное княжество, оставшееся без законного правителя — страшно даже представить. Ульяна опустилась на пуховую перину, хлопотливая нянька накрыла её сверху одеялом и задула свечу, которая оставалась теперь единственным источником света в помещении. В ночной тишине до княжны донеслось, как старушка вышла в сени и прикрыла дверь светлицы. Зажурчало молоко, которым нянька наполнила стоящее в углу сеней блюдце. Скрипнула обитая шерстяным полотном лавка, на которой спала Тоини, и в женской части терема вновь воцарилась тишина. …Брак — событие особое для любой девушки, но для дочери правителя это ещё и долг. Можно ли желать большего счастья, чем возможность послужить укреплению союза между соседствующими державами. Ведь не раз и не два бывало, что страны, между которыми кипела застарелая вражда, приходили к замирению через родство своих правителей. К счастью, вражды между вятами и бастарнами подобного почти никогда не случалось, если только не считать… нет, нельзя на ночь думать о подобном. Княжне наконец удалось провалиться в беспокойный сон, сквозь который она слышала раскаты надвигающейся грозы…***
Вокруг веяло сыростью: тяжёлым запахом прелого сена и затхлой воды. Сон отпускал медленно, словно нехотя ослабляя хватку своих мягких, но сильных лап. Пришлось несколько раз встряхнуть головой, чтобы прогнать остатки навязчивой дремоты. Его сильно шатало из стороны в сторону, затёкшие от длительного бездействия и голода члены отказывались повиноваться. Тем не менее, он, вкладывая в каждое движение все оставшиеся силы, медленно пополз к выходу из своего обиталища. Острые грани мелких камешков врезались в брюхо, но не оставляли даже царапин на покрытой редкими волосами коже. Рывок, затем ещё один — и ему наконец удалось покинуть свою берлогу. На удивление, яркий, пусть и приглушенный серым одеялом облаков, дневной свет не причинил боли привыкшим к темноте подземелья глазам. Воздух наполняла свежесть хвои, созревшей ягоды, смородиновых листьев, бесчисленные запахи лесного зверья… Вдруг земля резко отдалилась — горная тайга внизу стала напоминать больше бархатистый ковёр, нежели то, чем он являлся на самом деле. Облака же, напротив, обратились прозрачной, едва различимой дымкой. Раздался непередаваемый, чуждый всякому живому существу рёв… …Ульяну вырвал из сна невероятно сильный раскат грома, прозвучавший, казалось, прямо за толстыми створками ставней. Сердце бешено колотилось, словно вознамерившись проломить хрупкую грудную клетку. Сухая и почему-то непривычно холодная рука няньки гладила её по голове, успокаивая. Княжна успокоилась и снова прикрыла глаза. Пожалуй, ей всё же удастся ещё спокойно поспать до утра. Вот только Тоини со своими ласками что-то чересчур настойчива. Ульяна хотела отослать назойливую рабыню обратно в сени, как вдруг оттуда донёсся знакомый всхрап старой няньки. Покосившись на дверь, Ульяна резко оглянулась, но не успела углядеть и тени проказливого духа. Что ж, если в чём княжна и была уверена — так это в том, что молоко из блюдца в сенях уже вылакано досуха.***
— Кто такие? — крикнул начальник северной стражи, глядя в узкую бойницу. Вызванный им отряд подкрепления уже прибыл, ополчение Северного конца тоже было на всякий случай созвано. Процессия, показавшаяся из-за окоёма где-то в полдень и подошедшая к воротам стольного города, не вызывала у него ни малейшего доверия: коней не меньше двух с половиной тысяч, да ещё порядка трёх сотен возов. Манера, с которой всадники держались в седле, с головой выдавала в них опытных воинов, сызмальства обученных биться верхом, за спинами многих покачивались длинные копья. Войско это было, и ничто иное. И сейчас, после бессонной ночи, да ещё когда до смены караула оставалось всего ничего, начальнику стражи меньше всего хотелось разбираться с этим войском. Пока он ждал ответа на свой вопрос, от колонны отделился одинокий всадник, стремительно приближаясь к воротам. В отличие от прочих этот не отличался крепким телосложением, да и ехал он верхом на кобыле — не на коне. Одеждой ему служила длинная рубаха до пят, с посеребрёнными чеканными бляхами, нашитыми на грудь и рукава. С долей удивления начальник стражи узнал во всаднике волхва Наволода. Этот человек, известный каждому жителю столицы и окрестностей, при детальном рассмотрении совершенно не был похож на того, кто способен вести разговор с богами. Хоть волосы его и были белы словно снег, взгляд при этом оставался кристально ясен, тело, несмотря на внешнюю худобу, пылало жизнью и было жёстким, словно ремень. А если бы не скрывавшая половину его лица длинная седая борода, всякому было бы очевидно, что волхву не сравнялось и трёх десятков лет. — Отворяй ворота, — потребовал жрец старых богов, — или ты не видишь, кто перед тобой? — добавил он, указывая на высокого всадника, возглавлявшего процессию. Тот не проронил ни слова — лишь придирчиво изучал крепостную стену взглядом глаза, подобно шлифованному камню сверкавшего из-под лихо заломленного набок парчового колпака с широким околышем горностаевого меха. Его могучие плечи казались ещё более массивными из-за накинутой на них тяжёлой ферязи, подбитой по краю, как и шапка, горностаем. Левая рука удерживала узду походного жеребца, в то время как кулак правой горделиво упирался в бедро. Начальник северной стражи уже хотел возразить, что действительно понятия не имеет, кто перед ним, но тут, для большей убедительности, волхв протянул ему грамоту из тиснёного пергамента, перетянутую шелковым шнуром с серебряной печатью, на которой всё ещё хорошо различался личный знак великого князя. После беглого ознакомления с содержанием грамоты начальнику осталось лишь впустить всё это огромное войско внутрь городских стен…
