Глава IV
13 апреля 2022 г., 14:09
Ножи — это отличная идея. Здоровенные, блестящие, охуенные ножи, такие, которыми можно с крокодила шкуру снять. Порезать всех как следует, пустить кровь, пусть видят, что мы не шутим © х/ф «Карты, деньги, два ствола»
Корчма южного постоялого двора не обманула ожиданий Глеба. Снедь тут подавали нажористую, выпивка была на любой вкус: от дешёвого кваса и киселя до обильно сдобренных пряностями сбитней и местной медовой браги. Кроме того местные разносчицы частенько радовали постояльцев плясками на столах, задирая и без того короткие, едва прикрывающие коленки подолы ещё выше. В зале царило приличествующее случаю веселье, разве что репертуар местных скоморохов сменился с разудало-скабрезного на воинственно-суровый, да здравицы, все как одна, были обращены к одному и тому же человеку. — Ну, долгих лет его величеству князю Лютобору!.. — рявкнул Глеб, поднося ко рту ковш, до краёв наполненный пряным дымящимся сбитнем, как вдруг поймал на себе недоумённые взгляды сидящих с ним за одним столом. — Тьфу, дурень! — опомнился рыцарь, мотнув потяжелевшей от выпитого головой. — Чуть за здравие покойного не выпил! Впрочем, собутыльники встретили оговорку беззлобным смехом. Громче всех хохотал Вятко — богато одетый витязь, который всё это время пил вместе с ним за упокой старого князя и здоровье нового. Опорожняя ковш, Глеб всё же подумал, что на сегодня с него довольно. Выданного отцом серебра оставалось ещё более чем достаточно, но после случившейся прошлой ночью оказии рыцарю как-то не хотелось больше напиваться допьяна… Накануне он, вот так же точно набравшись, вышел дó ветру и, слегка пошатываясь, двинулся к противоположной стороне постоялого двора, где виднелась вожделенная дощатая будка, рядом с которой, скрючившись, блевал какой-то бедолага, по всей видимости перебравший хмельного. Уже собираясь отворить дверцу, рыцарь почувствовал слева от себя какое-то движение. Возможно, слишком уж резко человек поднял голову, возможно ещё чем-то себя выдал, а в следующее мгновение из-под опирающейся на угол дощатого домика руки сверкнул устремлённый в живот Глебу изогнутый клинок, каким с равным успехом можно и рыбину выпотрошить, и человека до смерти защекотать. Догацкого спасла лишь многолетняя выучка: подчиняясь скорее сиюминутному порыву, чем голосу разума, он, прикрываясь дверцей сортира как щитом, перехватил руку с ножом за запястье и, усиливая её движение, помог стали увязнуть между сосновыми досками. На то, чтобы припечатать незадачливого убийцу подошвой сапога в грудь, не потребовалось много времени. Вновь согнувшись в три погибели — на сей раз уже по настоящему, — мужик повалился наземь, и вскоре его повязал и забрал с собой отряд городской стражи, явившийся на удивление скоро — Глеб не успел даже очередной ковш ополовинить… Вот и сегодня молодой рыцарь ощущал на себе чей-то пристальный взгляд. Потому, осушив очередной ковш за здоровье князя Мрака, он распрощался с Вятко, который тоже вдруг куда-то засобирался, поднялся из-за стола и в сопровождении слуги направился к лестнице, ведущей в гостевые хоромы. Сперва ему показалось, что отворявший перед ним дверь и помогавший перешагнуть через порог слуга сам оступился. Однако когда из его горла донёсся неразборчивый хрип, Глеб окончательно понял, что что-то пошло не так. Отшвырнув от себя обмякшее тело, рыцарь смог выиграть себе время и выхватить меч, а левую руку наскоро обмотать корзнем. В полумраке комнаты он разглядел тёмную фигуру человека с обмотанным тканью лицом. Правая рука убийцы сжимала рукоять длинного прямого тесака в локоть длиной — такого, какой носил при поясе всякий уважающий себя вят. В бледном свете луны была заметна глубокая выщербина у основания лезвия. Однако вступить в открытый поединок с рыцарем незнакомец не решился, с ловкостью дикого кота выскочив в распахнутое окно. Глеб же принялся медленно осматривать помещение: вдруг в комнате притаился ещё один убийца, который только и ждёт, чтобы Догацкий, потеряв бдительность, кинулся к оконному проёму. Однако, судя по всему, душегуб действовал в одиночку. Коснувшись оконной рамы, рыцарь осторожно выглянул наружу, но увидел лишь валяющийся на земле большой кусок ткани — должно быть, убийца избавился от него, как только выскочил из избы. Глеб окончательно понял, что напасть на след таинственного недоброжелателя ему поможет разве что божье провидение. Стоит ли говорить, что до самого рассвета он, несмотря на выпитое, так и не смог сомкнуть глаз — если за два дня на его жизнь покусились уже дважды, значит для кого-то в этом городе он стал костью в горле.***
Из беспокойного сна княжну вырвал негромкий голос Тоини и её лёгкие прикосновения. Жуткая тварь, бесчисленными глазами которой Ульяна наблюдала мир последние несколько ночей, не давала ей покоя. С трудом продрав слипшиеся веки, девушка спустила ноги с постели и не глядя сунула их в подставленные нянькой башмаки, не утруждая себя стягиванием завязок. Пусть погода уже и не располагала к омовению, но именно сейчас Ульяне как никогда требовалось окунуться в студёную воду, чтобы прогнать остатки дрёмы и вернуть себе ясность рассудка. Прохладный воздух приятно дразнил ноздри, пока она в сопровождении няньки шла по тропинке, ведущей к расположенному в центре небольшой рябиновой рощи озеру. Однако по мере приближения она отчётливо услышала доносящиеся со стороны водоёма звуки. На берегу сидел, скрестив под собой ноги и уперев руки в колени, Мрак, облачённый лишь в исподние портки и рубаху. Подле него склонился над поверхностью кристально чистой воды один из князевых дружинников. — Давай ещё, — прозвучал голос Мрака, а следом раздался громкий плеск: дружинник резко окатил князя водой из небольшого кожаного ведра. — Ещё! — воин вновь набрал воды и облил ею господина. — Словно огнём жжёт, проклятущая… — проворчал Мрак, осторожно касаясь обезображенной шрамом половины лица. — Ничего, княже, скоро твоя ведьма прибудет, — весело ответил князю дружинник, — уж она тебя исцелит как следует… — Вятко, друже, еби лёжа. Я ведь за такие речи и язык вырвать могу… — Может и можешь, княже, да только много ли тебе толку от немтыря, — не растерялся дружинник, скаля белые зубы, среди которых сверкали золотые коронки. — Твоя правда, шельма, — усмехнулся Мрак, — живи пока. Как отправишься вместе с придворной сволочью обратно в город — венедского дворянина на конную прогулку подобьёшь… ну-ка, плесни ещё. Витязь исполнил приказ, а затем, увидев шагающую к озеру княжну с нянькой, сорвал с головы шапку и поклонился Ульяне в пояс. Князь провёл руками по голове и лицу, выжимая влагу из посеребрённых сединой волос, поднялся на ноги и направился к своему шатру. Вятко, подхватив ведро, последовал за Мраком. Когда мужчины наконец скрылись из виду, Ульяна скинула башмаки и подбитый горностаем опашень, коснулась пяткой поверхности воды и, глубоко вдохнув, окунулась в озеро целиком. Поначалу казалось, будто холод сдавил её грудь, как сдавливают бочку стальные обручи, но вскоре это ощущение прошло — тело привыкло к студёной воде. Ульяна омыла водой плечи и грудь, выдохнула, с силой опустошая легкие. Переступила ногами, разгоняя кровь. Зачерпнула полные ладони воды и брызнула на лицо. Ещё раз. И ещё. Но это не помогало — остатки сна не давали покоя, и она, набрав в грудь воздуха, ушла под воду с головой. Звуки остались на поверхности, озноб сковал не тело, но душу. Она открыла глаза, словно пытаясь избавиться от накатившей тревоги и увидеть что лишь редкие лучи света, проникающие в воду, играют в ней бликами. Но тут в толще воды, на расстоянии каких-то двух локтей от неё, словно из ниоткуда возникла красивая женщина, глядевшая на девушку с нескрываемым интересом. Княгиня в оцепенении уставилась на неподвижно повисшее перед ней синюшное тело, сквозь которое отчётливо виднелись размеренно покачивающиеся водоросли и снующая из стороны в сторону мелкая рыбёшка. Ульяна поняла, что не в силах оторвать взгляд от чёрных потусторонних провалов глаз, и лишь где-то на задворках её сознания мелькала мысль, что эта женщина ей кого-то отдаленно напоминает, что черты её лица кажутся ей смутно знакомыми. Незнакомка улыбнулась, чуть склонила голову на плечо и протянула к ней свои на удивление длинные руки, сквозь полупрозрачную кожу которых виднелись хрупкие кости. Тонкие пальцы прикоснулась к лицу Ульяны, мягко огладили по щекам, словно теплое течение, и наваждение вдруг исчезло, оставляя после себя легкую муть, подобную той, что оставляют копающиеся в придонном иле пескари. Ульяна моргнула, возвращая телу способность двигаться, и резко выскочила наверх. Она не издала ни звука лишь потому, что во рту у неё резко пересохло, из горла вырвался лишь слабый хрип. Охватившая всё тело дрожь не позволяла ей даже нормально подняться на ноги, и княжна пыталась судорожно отползти от берега на локтях, пачкая рубашку травой и песком. — Что такое?! — рванулась к ней Тоини, крепко обхватывая руками плечи девушки, ошалело уставившейся на мерцающую лёгкой рябью поверхность воды. — Там… — Ульяна вдохнуть не могла от ужаса, и только тряслась, не в силах забыть теплого прикосновения к своей щеке. — Там… Тоини невозмутимо помогла княжне подняться на ноги, сменить промокшую сорочку на свежую, натянуть чулки и завязать башмаки, застегнуть опашень — мало ли что могло почудиться девице под водой, да ещё при неверном свете восходящего солнца, когда в малейшем волнении водорослей может померещиться присутствие злого духа. Но Ульяна-то знала, что ей это не привиделось.***
— Позвольте, милостивый господин, — Невзор заглянул в покои боярина. — Входи, — отозвался Вольга, — какими вестями порадуешь? — Вряд ли порадую, — склонил голову слуга. — Мой человек доложил, что нанятый им убийца так и не вернулся. — Стало быть венедский посол… — продолжил мысль Невзора боярин. — Жив-здоров, кроме того, вчера его видели в компании одного из мраковых дружинников. Боюсь, что князь уже осведомлён о людях мятежника едва ли не больше нашего. — Это и так понятно, — боярин провёл пальцами по резному подлокотнику кресла, — а что насчёт твоего человека? — Милостивый господин, хоть бы государевы люди и в самом деле нанятого им убийцу скрутили — толку им от того будет мало. Мой человек нынешним утром покинул город. Может, вернётся ещё в следующем году, а может и нет — такой уж народ… — Что же, уже неплохо. Кстати, что там насчёт Спыткá? — Того татя рыжего? — уточнил Невзор, и продолжил. — Чуть было не запамятовал. Видно, плохо его обыскали: он в порубе на других заключённых напасть попытался, да как назло оступился и сам на своё же шило напоролся. Четыре раза… — Ну почему же «назло», — усмехнулся Вольга, приглаживая бороду, — на твоё же счастье. Я ведь тебя, Невзор, лишь потому до сих пор при себе и держу, что дело ты своё знаешь как мало кто другой.***
Прошедшая ночь оказалась для Глеба едва ли не самой беспокойной за всю его недолгую жизнь. Лишь перед самым рассветом он смог немного вздремнуть, пока двое дружинников охраняли его сон в избе, а ещё двое — в сенях. Поэтому, спустившись утром в корчму, Глеб пребывал отнюдь не в лучшем расположении духа. Раскалывающаяся голова тоже не прибавляла благодушия. Впрочем, настроение слегка улучшилось, когда румяная улыбчивая девица выставила перед едва успевшим сесть за свой стол Глебом деревянную миску с рубленой капустой и огурцами в рассоле, а также ковш местного отвара, который неплохо помогал прогнать из тела застоявшийся до утра хмель. Молодой рыцарь, звучно шмякнув девку по крепкому заду, уже почти позабыл ночное происшествие, как вдруг ощутил на себе тот самый въедливый, изучающий взгляд. — Ты чего такой смурной, приятель, точно бастарнов во сне увидел? — по правую руку от него за стол уселся недавний знакомец — Вятко. Этот крепкий детина, белобрысый и светлоглазый, как все илемы, был немногим старше Глеба, даже не отпустивший ещё какие следует усы, но уже успевший побывать во множестве схваток: кисть его левой руки была обрублена по запястье, правый глаз закрывала расшитая золотом шелковая повязка, во рту сверкало не меньше полудюжины золотых зубов, а при ходьбе было заметно, что молодой воин прихрамывает на левую ногу. Однако длинный меч при бедре висел так, словно его обладатель с завидной регулярностью пускал оружие в ход. Отличался Вятко также на редкость благодушным нравом и столь же тугим кошельком. Пожалуй, среди венедских воинов за прошедшие два дня уже не осталось ни одного, кто не выпил бы хоть раз за счёт этого витязя. Даже Глебу пришлось несколько раз, прикладываясь разве что время от времени к здравице — когда отказаться было ну никак нельзя. Вятко со всяким находил общий язык, всех прямо-таки очаровывал своей простотой и панибратской манерой общения. Неужели тот недобрый взгляд, который Глеб ощущал на себе все это время, принадлежал именно ему? Подобное казалось невозможным: слишком уж открыто Вятко вёл себя, слишком много внимания привлекал к себе, прямо… — тут молодого рыцаря осенило — прямо как напёрсточник, который, отвлекая своей непрекращающейся болтовнёй легковерного игрока, ловко заметает катящийся по столешнице шарик к себе в рукав. Кинув на помора усталый взгляд из-под бровей, Глеб проворчал. — Да так, должно быть, перебрал давеча… — И думаешь небось, что тебя вылечит эта кислятина? — Вятко насмешливо кивнул на деревянную плошку с соленьями, — поверь мне на слово, друже, ничто так не вычищает из головы застоявшийся хмель, как утренний ветер, несущий с собой запахи леса. А уж если попадётся по пути какая-нибудь дичь… — витязь мечтательно сощурился. — Не боишься с такой охоты сразу на плаху угодить? — усмехнулся Глеб. — Княжеский лес, как-никак. На резонный вопрос Вятко так и не ответил, если не считать ответом многозначительный взмах обрубком левой руки, который можно было с равным успехом расценить и как «не о чем волноваться», и как «авось пронесёт». Тут Глебу некстати вспомнилось, что накануне витязь покинул корчму едва ли не раньше него, незадолго до второго нападения. А уже сегодня он подбивает на явно опасное дельце того, с кем знаком, дай бог, если дня три. И наряд его, богато украшенный мехом чернобурки и драгоценным шитьём, мало походил на одежды простого витязя, за коего тот себя выдавал, да и деньгами Вятко разбрасывался больно уж щедро. Уж не его ли хозяевам Глеб, сам того не ведая, перешёл дорогу? Одним словом, слишком много вопросов возникло у Глеба насчёт своего недавнего собутыльника. Однако, несмотря на все эти подозрения, молодой рыцарь придал своему лицу заинтересованное выражение и, одним духом опустошив кружку, звонко хрустнул солёным огурцом: — Фёдор, — оглянулся он на слугу, — седлай коней! Признаться, Вятко пришёлся ему по душе, и разочаровываться в добродушном воине ой как не хотелось. А хоть бы он и оказался очередным убийцей, подосланным неизвестным Глебу врагом. Ведь как ладно всё сходится: раз душегубы из простонародья не сладили с молодым рыцарем, нужно поручить расправу над ним кому-нибудь более умелому.***
Что правда то правда — конная прогулка в самом деле прогнала из головы и похмельную тяжесть, и мрачные мысли. Глеб подбодрил коня шпорами, подставляя лицо ветру, пахнущему смолой и утренней росой. В том, что Вятко подослан по его душу, Глеб уже не сомневался. Неизвестно, чем молодой рыцарь помешал хозяевам искалеченного дружинника, но одно сын воеводы знал точно: неведомый враг чрезвычайно силён, и просто так он Глеба в покое не оставит. Не смогли его по тихому прирезать на постоялом дворе — решили увести в лесную глушь, и поминай как звали. Отказался бы он от предложения дружинника — приморили бы рыцаря каким-нибудь иным способом, например, отравы бы ему в квас плеснули. Одним словом, в покое Глеба бы не оставили, разве что он покинет Бориславль и навсегда забудет ведущую к нему дорогу. А этого Глеб себе позволить не мог никак — не для того ему сам Бронислав-воевода доверил возглавлять посольство, чтобы он с пустыми руками в родные земли вернулся. Его священный долг теперь состоял в том, чтобы лично предстать перед князем вятов, донести до него волю венедского воеводы, и вернуться к отцу с ответом князя — или не возвращаться вовсе. Отправься он в обратный путь сейчас, даже на крыльцо княжеского терема не ступив, и этот его проступок ещё не одну сотню лет будут припоминать всему роду Дзегича. В корчме он оставил десяток своих дружинников со слугами, наказав им, если до заката не будет от него вестей, скакать до отца, не жалея лошадей, чтобы в случае его гибели всё венедское дворянство знало: сын воеводы Дзегича не опозорил доброго имени своей семьи и не обратился в бегство, даже столкнувшись с врагом, многократно более сильным. Всадники рысцой покрыли несколько десятков вёрст, прежде чем выехали на обширную поляну. Кострища, небольшие ямки от шатровых колышков и дюжина двуаршинных поленниц по краям — всё указывало на то, что поляну давно и весьма часто используют как для ночёвок, так и для продолжительных привалов. — Здесь остановимся, — крякнул Вятко, соскакивая с коня. Сопровождающие его люди немедленно кинулись к одному из кострищ — разводить огонь. Глеб, спешившись, тоже приблизился к разгорающемуся пламени. — Чего это остановились? — настороженно спросил он, нащупывая под корзнем рукоять чекана. Царящая вокруг тишина пугала его едва ли не больше, чем вчерашний убийца: того он, по крайней мере, отчётливо видел, в то время как замолкший лес казался единым, необъятным, безликим, и оттого ещё более пугающим врагом, который готов был даже не лишить его жизни — пожрать без остатка, вместе со всей его дружиной. — Да вот, — развёл руками Вятко, насмешливо осклабившись, — славная добыча мне накануне попалась. Довёз её до этой поляны, дальше в темноте решил не идти… Разрозненные осколки наконец-то сложились в единую картину. Действительно, зачем молодому преемнику вятского князя, едва обретшему власть над страной, настраивать против себя могучее бастарнийское королевство, способное в одночасье сравнять северные поселения с землёй. Куда выгоднее захватить такого ценного заложника, как сын мятежного воеводы, и передать его королю, тем самым выразив свою лояльность… — Не взглянешь ли на зверя, мною пойманного? Думаю, тебе его уже доводилось видеть… Из-за одной из поленниц люди, сопровождавшие витязя, выволокли нечто тяжёлое и подозрительно похожее на связанное «ласточкой» бездыханное человеческое тело. Когда пленника подволокли к костру, на котором уже потрескивало нанизанное на прутики мясо, в связанном Глеб не без удивления узнал того самого мужика, который пытался пырнуть его ножом возле сортира. Сквозь лохмотья, в которые превратились добротные когда-то штаны и рубаха, были заметны следы незатейливых, но весьма действенных пыток. — А вот каковы когти были у этого зверя, — правая ладонь Глеба сама собой взметнулась, поймав черен длинного, в локоть длиною тесака, такого, без которого не показывался на людях ни один свободный вят. Цепкий взгляд рыцаря тут же заметил глубокую зарубку на лезвии, почти у самой рукояти. Посмотрев снова на искалеченного витязя, Глеб поймал на себе его многозначительный взгляд: — Этот человек хотел помешать твоей встрече с моим государем, за что и поплатился.***
Процессия въехала на двор крошечного городища, размерами отдаленно напоминающего замок богатого шляхтича, разве что собранный не из камня, а из толстых брёвен. По сравнению с княжеским кромом эта сокрытая в глубине леса крепостица казалась невзрачной, однако в ней имелась и конюшня, и баня, и высокий терем с обширной гридницей. Сын воеводы спешился, после чего Вятко лично сопроводил Глеба и его дружину к одному из больших теремов, а также сообщил, что баню для прибывших уже топят. Оно и понятно — пускать едва прибывшего, а тем более постороннего человека под свою крышу можно только после омовения — мало ли какой скверны мог он нахвататься в пути. Жаркий пар и дубовые веники вкупе с холодным квасом благотворно повлияли на настрой молодого рыцаря. Вятко уже ненавязчиво намекнул ему, что в самое ближайшее время Глеб предстанет перед самим князем. Иначе говоря, ему, пусть и весьма необычным образом, всё-таки удалось достигнуть своей цели. Возможно, всё складывалось не так уж и плохо. Слегка обсохнув, он облачился в белую, расшитую на груди красным узором рубаху и зеленые порты. Поверх рубахи он надел алую безрукавку, стянутую на животе узким поясом с серебряными бляшками. На правом плече он застегнул багряный корзень, а на голову надел подбитый бобровым мехом колпак с зелёной кистью на конце. К пиршественной зале Глеба и его отборную дюжину сопроводил пожилой дружинник. У этого немолодого уже ушеня не хватало мизинца и кончика безымянного пальца на левой руке, правую скулу рассекал длинный шрам, нижним концом скрывавшийся в редкой седой бороде. Судя по всему, этот воин был княжеским каштеляном, или, как его здесь называли, огнищанином. Пройдя по довольно короткому коридору, они остановились — Княже, посол от вендов, Глеб Дзегич, сын воеводы Бронислава Дзегича, прибыл, — рявкнул огнищанин, грохнув о дубовый пол подтоком посоха. Резные створки распахнулись, и Глеб вошёл в просторный зал. Посредине его, протяженностью на треть помещения, тянулся широкий каменный желоб, в котором горели крупные поленья. Вокруг этого огромного очага извивалась в завораживающем танце дюжина смуглых рабынь, наряженных в полупрозрачные одежды, которые скрывали красоту молодых гибких тел немногим лучше, чем многочисленные браслеты на запястьях и лодыжках. Вдоль всего зала стояли длинные столы со скамьями, на которых восседали государевы люди — в большинстве своём, разумеется, вяты, но помимо них здесь было немало рыжих зеленоглазых фризов и смуглых раскосых ушеней. Сейчас их лица не выражали ничего, кроме довольства и веселья, но в глубине глаз каждого была заметна какая-то едва заметная искра, углядев которую можно было с уверенностью сказать: вот воин, безжалостный не только к врагу, но и к самому себе. Дружинники поедали запечённое мясо и другую снедь с больших деревянных блюд, пили хмельное из разнообразных чаш и кубков и постоянно затаскивали себе на колени подвернувшихся под руку служанок или танцовщиц, что, впрочем, вызывало у тех лишь игривый хохот. В боковых нишах, за спинами пирующих дружинников, раздавался стук бýбнов и звонкие трели рожков. В дальнем же конце залы, на широком резном кресле, покрытом какой-то чудовищно огромной белой шкурой, в окружении полудюжины молодых красавиц, вальяжно восседал человек, одного взгляда на коего было достаточно, чтобы с уверенностью сказать — вождь! Князь Мрак взглядом своего единственного глаза, сверкающего из-под края обстриженных под скобу волос, напоминал лесного кота, телосложением же был подобен могучему туру. Рабыни время от времени покидали его, дабы подать государю наполненный питьём рог или блюдо с сочным куском лосятины. По правую руку от господина стоял никто иной, как недавний знакомец Глеба — Вятко. На его скрещенных руках покоился меч, судя по богатому убранству и внушительным размерам также принадлежавший князю. Сын венедского воеводы не без зависти подметил про себя, что тиснёная кожа наверняка скрывала один из лучших в мире клинков. За подобное оружие можно было бы без сожаления половину земель его отца отдать. Да и всё убранство помещения, как и одеяния присутствующих в нём людей, отличалось невероятной, поистине варварской роскошью: шитые шелком и тончайшей металлической проволокой наряды из парчи, бархата и сафьяна; обилие драгоценнейших мехов: горностай, рысь и соболь; оружие, украшенное золотом, серебром и бесчисленным множеством самоцветных камней… Глеб в своём костюме, достойном королевского двора, сразу же почувствовал себя одетым в лохмотья бродягой. На мгновение показалось, будто все присутствующие насмешливо глядят на него, будто всем очевидно, что безрукавка его лишь по краю подбита полосками бобрового меха, а изнутри скрывается простая овчина, да и сияющие бляхи на поясе — всего лишь посеребрённая медь. Дабы побороть одолевающую его неуверенность, Глеб снял шапку и поклонился князю в пол, после чего произнёс: — Долгих лет тебе, княже…
