Глава III
26 февраля 2022 г., 21:59
У хорошего джедая лезвие светится синим, а у плохого — красным © х/ф «Братва и кольцо»
Зрубно был возведён на холме, в излучине левого рукава Полоза. Даже те дома, что стояли на его окраине, мало чем уступали усадьбам мелких шляхтичей. Главным же украшением города был королевский дворец. Его стены из красного камня в самом низком месте достигали сорокá локтей в высоту, а крыши башен были выложены зелёной черепицей. Утром, когда землю ещё застилал туман, казалось, будто цитадель правителей Бастарнии парит над городом, подобно обители Светлоокого. Но истинное величие скрывалось за красными стенами. Солнечный свет, проникая сквозь стекло витражей, отбрасывал разноцветные блики на стены, обитые белой и алой тканью. Изнутри дворцовые помещения были обильно увешаны искусными гобеленами, на которых были запечатлены моменты воинской славы бастарнийского воинства, портретами великих правителей и прочих достойнейших мужей, оставивших свой след в истории королевства. По широкому светлому коридору этой обители, где каждый камешек и каждая ниточка демонстрировала величие Бастарнийской короны, шагали двое. Первым был королевский каштелян — пожилой господин в белом жупане и расшитом золотом алом кунтуше. Его абсолютно лысую голову покрывал подбитый собольим мехом высокий колпак красного бархата, украшенный павлиньими перьями. В правой руке каштелян сжимал длинный золочёный посох с круглым набалдашником, который для старика был не столько неотъемлемым атрибутом управляющего королевским замком, сколько необходимой опорой — каштелян шагал медленно, всем телом наваливаясь на посох, точно на обыкновенную трость. Однако оставлять высокий пост он не спешил. Несмотря на внешнюю худобу, плечи его были широки, а шея жилиста, и каждое движение выдавало в старике могучего когда-то рыцаря, из которого даже навалившиеся годы не смогли вытравить воинских замашек. Да что там говорить — скажи какой-нибудь неразумный шляхтич, что пану Гжегошу пора уйти на покой — любой уважающий себя магнат бы немедленно плюнул под ноги тому, кто озвучил эту наиглупейшую мысль. Гжегош успел побыть каштеляном при трёх королях из разных родов, и каждому из них он служил верой и правдой, даже если на сейме голосовал против избранного в итоге короля, в связи с чем пользовался всеобщим уважением среди магнатов и шляхты. Следом за Гжегошем шагал, подстраиваясь под его медленный шаг, невысокий мужчина лет сорокá, одетый в синий жупан с изумрудными пуговицами и бирюзовый с золотом кунтуш. Подошвы зеленых сапог, застёгнутых на грушевидные золотые пуговицы, размеренно шаркали по мраморным плитам пола, лязгая шпорами. Левая рука мужчины придерживала рукоять кривой сабли, в навершие которой был вправлен крупный сапфир, а ножны обтянуты белой кожей и отделаны золотом. В правой же руке пан сжимал золочёный пернач — символ воинской власти хорунжего. В человеке этом уже не без труда можно было узнать того пана, что в течение многих лет предавался беспробудному пьянству. Из-под расшитой шелком и бисером магерки, украшенной павлиньими перьями, выглядывал край светлого айдара, от бороды не осталось и следа, усы были аккуратно подстрижены, и лишь небольшие мешки под глазами ещё напоминали о пагубном влечении. Стоящие по обе стороны от королевского кабинета стражники чисто символически скрестили перед Збигневом копья. Разумеется, они знали, кто перед ними предстал: герб, приколотый к магерке пана, был известен как во всей Бастарнии, так и за её пределами. Трижды стукнув посохом по мраморному полу, каштелян на удивление мощным для своего возраста голосом возвестил: — Ясновельможный пан Збигнев Ежи Гривальдский герба Шалава! Двери отворились изнутри, и Збигнев следом за каштеляном вошел в королевский кабинет, впервые в жизни представ перед своим нынешним королем. Сидящий за резным столом красного дерева двадцатилетний мужчина был строен, но при этом весьма плечист, его волосы, волнами ниспадавшие на плечи, имели редкий золотистый оттенок. Лицо, словно вышедшее из-под резца умелого скульптора, излучало одновременно спокойствие и несгибаемую волю правителя. Глаза, заимствовавшие свой цвет у грозовой тучи, смотрели в самую душу, и казалось, будто невозможно ничего утаить от их всепроникающего взора, одновременно грозного и благосклонного. Король Иеремия Айнцкапфер был подобен благородному льву, в котором царственная вальяжность причудливым образом сочеталась с постоянной готовностью к смертоносному броску. Гривальдский снял шапку и преклонил голову. — Челóм его величеству королю Иеремии, — сказал Збигнев. — Рад видеть тебя, пан Збигнев, — махнул рукой король. — Я несказанно рад, что столь доблестный рыцарь откликнулся на мой зов. Полагаю, тебе уже сообщили, в чём заключается твоя миссия? — Да, Ваше Величество, — кивнул пан, вспоминая недавний разговор с Тадеушем. — В Бориславль? — переспросил Збигнев. — В Бориславль, — ответил ему друг. — В Бориславль? — повторил ещё раз Гривальдский, не веря своим ушам. — Да, в Бориславль. Пушнина, низкорослые лошади, короткое лето, холодные зимы и бородатые, будь они прокляты во веки веков, еретики-урсы. Бориславль… — Подозреваю, тебя не обрадовало моё решение. Я слышал, с Урсовией у тебя связаны… не самые приятные воспоминания. — Всё так, Ваше Величество, — согласился Збигнев. — Я бы и сам не стал поручать тебе это дело, — продолжил король, — но лучше тебя с ним не справится никто более. — Королевская воля для меня закон, — снова склонил голову пан, — и я приложу все свои усилия… — В этом я не сомневаюсь, — скупым жестом руки остановил его речь Иеремия, — однажды ты уже принёс пользу Отчизне, разгромив орды еретиков Лютобора. Я бы мог послать вместо тебя любого другого ясновельможного пана, но именно ты, Збигнев Гривальдский, закрепил за собой славу «бича урсов». Ещё живы те, чьи братья и отцы пали под копьями твоей хоругви. Страх, который ты вселил в хамские души, навсегда останется у них в крови. На сей же раз тебе предстоит повторить свой подвиг, уже не мечом, но словом и пером. Полагаю, если переговоры будешь вести ты — урсовский князь станет намного сговорчивее. — Светлоокого беру к себе в свидетели, — склонился пан Збигнев, — и посланника воли Его, Вашему Величеству не придётся жалеть о своём решении…***
Лютобор был облачён в белую, до колен, рубаху, расшитую по краю алым узором. Шелковый ремешок накрепко приматывал рукоять к ладони князя, дабы богато украшенный меч с синевато-серебристым клинком не вывалился из пальцев. Умереть безоружным — неизгладимый позор для владыки вятов. Двое крепких слуг поддерживали своего господина справа и слева. Вечевой помост был усыпан тонким слоем первого снега, на удивление раннего даже для здешних мест — до него по всем приметам оставалось ещё больше полутора месяцев. Ульяна с приличествующей княжне отстраненностью взирала на вечевой помост, хотя больше всего ей сейчас хотелось оказаться подальше, у себя в покоях, да где угодно — лишь бы не видеть предстоящего действа. Воздух над площадью прорезал всё такой же громкий, несмотря на телесную слабость, голос Лютобора: — Бояре, торговцы, вольные вяты! Я, князь Лютобор Вячеславич из рода Берковичей, милостью Владыки Небесного многие годы правил вами, по мере сил своих от всякого неприятеля обороняя. Теперь век мой близится к концу. Светлоокий призывает меня к себе, и я не смею противиться ему. Заботу о вас я поручаю Мраку Мертвяге, вану южных хасов и воеводе Залесья. Своей последней волей приказываю вам служить ему преданно и следовать за ним так же, как вы до сих пор следовали за мною. Долгих лет великому князю Мраку! — Долгих лет великому князю Мраку! — нестройно подхватили бояре и столпившиеся вокруг помоста люди. — Пусть же его меч оборубит нить моей жизни, — закончил свою речь Лютобор. — Да будет славен в векáх великий князь Лютобор Вячеславич, — провозгласил в свою очередь Мрак, обнажая собственное оружие. Княжна не отвернулась — заставила себя смотреть, как красновато-серый узорчатый клинок пронзает грудь её отца. Тело испустившего последний дух Лютобора безвольно повисло на предплечьях воеводы, и тот на удивление бережно уложил покойного князя на расшитый собственноручно Ульяной корзень, уже расстеленный слугами на досках помоста. Краем глаза Ульяна поймала угрюмый взгляд отца Агафона. Недовольство верховного жреца было понятным: гиксорильцы утверждали, что для вознесения на небеса труп покойника должен быть предан огню. Вяты же, хотя и переняли веру в Светлоокого, продолжали хоронить своих соплеменников по старинке: просто укладывая тело в сруб-домовину, которую затем присыпали землёй, да ещё и погребали вместе с умершим всю его боевую справу, — дабы в том случае, если на земли праотцов придёт враг, безвременно спящее воинство могло во всеоружии встретить неприятеля. Жрецы вполне обоснованно видели в этом отголоски поклонения тёмным божествам: Светлоокий дарует жизнь лишь единожды, в то время как бесчисленные враги его могут вдохнуть в мёртвое тело лишь уродливое подобие жизни. Однако, несмотря на все усилия, поделать со сложившимся в течение многих веков обычаем служители Гиксорилы ничего не могли. Тем не менее, верховный жрец вложил в руки покойного князя символ Светоносного воителя и осенил его лицо круговым знамением. Собственноручно, отогнав рабов в сторону, Мертвяга подхватил завёрнутое в корзень могучее тело на рук так, словно в нём вовсе не было веса. Спустившись с помоста, он направился к западным воротам Бориславля, следом за ним устремилась вся его дружина, а за нею и бояре. Носилки, на которых сидела Ульяна, тоже тронулись с места. На давно выбранном месте за пределами города уже был к тому времени поставлен сруб из толстых брёвен лиственницы. Лишь крыша погребальной клети ещё не была собрана до конца: в оставленный проём Мрак внёс тело покойника, после чего следом ввели троих коней из княжеской конюшни. Туда же внесли всё вооружение почившего, его доспехи, лучшие одежды, полдюжины рабынь. Когда с этим было покончено, проход закрыли досками, после чего началась важнейшая часть этого действа. Мертвяга обеими ладонями взял внушительную пригоршню земли и швырнул её в погребальный сруб. За ним то же самое повторили все его ближники — к молчаливому неудовольствию бояр, которым дóлжно было следовать сразу за князем как по занимаемым чинам, так и по знатности рода. Однако дошла очередь и до них. Вскоре настал и черёд Ульяны предать земле тело князя. Пока что земля не скрыла и половины погребального сруба, но уже скоро на его месте вырастет курган не ниже восьми аршин в высоту. На вершине этого рукотворного холма установят каменное изваяние Лютобора Вячеславича, которое было готово уже давно, и только ждало своего часа. Набрав земли в руки, Ульяна бросила её на могилу отца. А вокруг будущего кургана уже размещали столы и скамьи, ставили шатры — тризна по усопшему будет продолжаться ещё трое суток.***
— Понятно, — сказал начальник караула, сворачивая грамоту, — извольте подождать, милостивый господин. Бегом до Невзора — это он уже говорил одному из своих ратников, вручив тому свиток. — Чего это весь город словно вымер? — спросил Глеб. — Так ведь князя хоронят, милостивый государь, — ответил начальник караула, — весь народ три дня по избам сидеть будет, Лютобора на небеса провожать… — Понятно, — пробормотал рыцарь. Впрочем, он бы не отказался пару дней попьянствовать в компании разговорчивого купца… Тем временем к нему приблизился грузный мужчина средних лет, облачённый в зелёную с красными вставками тунику, такой же расцветки корзень и подбитую лисьим мехом шапку. В руке он держал принадлежавшую Глебу грамоту. — Милости прошу, благородный господин, склонил он голову перед Дзегич, — К великому моему сожалению сейчас я не смогу вас не то что князю представить, но даже дворецкому боярину, ибо они отбыли на тризну… а это что? — удивился он. — Да мне уж сказали… Этот-то? — уточнил Глеб, дёрнув за привязанную к его седлу верёвку, на конце которой плёлся пойманный на днях разбойник, — Да вот, в Волковском лесу его мои люди повязали. Напал на торговый обоз — благо, мы звуки сражения услышали и на помощь оборонявшимся подоспели. Ума не приложу, где его теперь три дня держать… — Можете не беспокоиться, милостивый господин, — сказал Невзор, возвращая рыцарю грамоту, — первым делом я вас должен в тереме разместить, а уж для этого лиходея у нас клеть завсегда найдётся… а если сомневаетесь, могу на то соответствующую расписку составить… — И на том спасибо, — кивнул Дзегич, — Только уж не обессудьте, от крова я пока откажусь. Как князь со свитой возвратится, будьте любезны прислать за мной гонца на южный постоялый двор. Приняв у венедских послов пойманного разбойника и выдав Глебу свиток, скрепленный соответствующей печаткой, Невзор дождался, пока всадники достаточно отдалятся от ворот, после чего отправил одного из слуг к курганам.***
— Все ли здесь помнят, как Лютобор Вячеславич не побоялся отправиться за море, к Зелёным островам? Как он наголову разгромил дружины конунга Вербальда, который наводил ужас на западные регны Элетской империи, которого все считали непобедимым?! Но воинская доблесть нашего князя помогла сокрушить и пленить его, а ярлы его были вынуждены выплатить такой выкуп, что каждый дружинник привёз из похода по целой телеге серебра! Славься же твоё имя в векáх, Лютобор! — Славься! Столы ломились от всевозможных яств: запечённая с овощами птица и кабанятина, жареное турье мясо с репой, густая похлёбка из рыбы и ячменя с капустой. Сидящие за столами люди время от времени подбрасывали куски пищи в пылающее между стоящими покоем столами пламя. Ковши, чаши, рога и кубки не успевали пустеть, вновь наполняясь хмельным, непрерывно звучали восславления боевых заслуг Лютобора. Наибольшая часть хвалебных речей принадлежала Мраку — разумеется, кому же ещё, как не новому князю, ревностнее всех восхвалять своего предшественника. После каждой своей речи он до дна осушал огромный турий рог, окованный по краю серебром, но до сих пор не выглядел пьяным. — Все ли здесь помнят, как Лютобор Вячеславич пошёл войной на ушеней? Как он жёг их кибитки и отбивал их скот, как захватывал их людей взамен уведённых в полон вятов, как в конце концов их каганы преклонили колени перед Лютобором и признали его верховенство во всей Срединной степи?! Славься же твоё имя в веках, Лютобор! — Славься! Сопровождаемые протяжной музыкой, непрерывно звучали однообразные песни, содержание которых сводилось всё к тому же, а именно — к описанию многочисленных подвигов покойного князя — дабы Светлоокий, перед которым сейчас предстал Лютобор, по заслугам оценил его земную жизнь и назначил ему достойное того посмертие. Ульяна вспомнила, как проходила тризна в честь матери: куда более скромно. Нет, стол был, пожалуй, даже богаче, чем сейчас, музыканты точно так же не жалели ни бубнов, ни струн, но не произносилось тогда таких торжественных речей. Оно и понятно — женщин впускают в заоблачное царство просто так, без каких бы то ни было вопросов, иное дело — мужчина, который обязан своими земными свершениями доказать право на счастливое посмертие. Недостойный же будет вечно обречён скитаться между землёй и небом в надежде, что хотя бы его потомки смогут собственными заслугами покрыть недостаток оных у своего предка… Кто-то из бояр, произнеся хвалебную речь, осушил свой хрустальный кубок и тут же разбил его об голову, а слуга немедленно принёс хозяину новый. Ульяна заметила направленный на лихого боярина недовольный взгляд Мрака. Нет, Мертвяге было не жаль посуды, но бастарнийский обычай на тризне в честь вятского князя он явно считал неуместным. Сама же княжна лишь изредка прикладывалась к ковшу с приятно пахнущим южным вином. Её размышления впервые за последние несколько лет стали вдруг какими-то беспорядочными, и одни мысли в считанные мгновения сменялись другими, совершенно никак, казалось бы, не связанными с предыдущими. Гиксорильские жрецы утверждали, что на небесах души супругов воссоединяются. И теперь Ульяне было даже интересно: с душой которой из своих жен должна будет встретиться душа отца? С первой? Со второй? А может, с обеими сразу? Нет, последнее противоречит продиктованным Светлооким же законам… А возможно, она просто неправильно истолковала смысл слов жреца. Вдруг девушка заметила, как к Вольге Любимовичу подбежал один из его слуг. Царящий вокруг гомон не позволял ей расслышать хоть что-то из сказанного шепотом на ухо управителю княжеского терема, ровно как и того, что дворецкий ответил своему слуге, и всё это подстегнуло любопытство Ульяны, хотя она и не подала вида. Отвлечь боярина от тризны могли лишь по какому-то чрезвычайно важному делу, и наверняка это было на порядок занимательней, чем досужая болтовня сидящих по левую руку от неё боярских жён. Тем временем слуга резво добежал от Вольги до другого боярина — Будимира, — и зашептал что-то на ухо уже ему. Впрочем, размышления княжны довольно быстро были вытеснены другими. Хмарень давно миновал, а значит следовало со дня на день ждать прибытия бастарнийских послов. Послов, в сопровождении которых она навсегда покинет княжество.***
Будимир Евсеевич вошёл в шатёр дворецкого. Парчовый полог за его спиной с тихим шуршанием запахнулся. Краем глаза боярин ещё снаружи подметил обилие стражи из числа слуг Вольги Любимовича. Нет, неспроста он ещё на тризне прислал своего слугу к нему. — Разбойника в твоих владениях поймали, — не стал ходить вокруг да около Вольга, когда бархатный полог с тихим шорохом закрыл вход. — И что же с того? — насторожился Будимир — мало ли лихих людей, охочих до чужого добра, в лесах скрывается? Готов спорить, и в твоих землях не меньше полудюжины ватаг насчитать можно… — А то, что не каждый рыжий лиходей две родинки на правом вискé имеет, — Буряков пальцем коснулся виска, показывая, где именно находились злополучные отметины, — да ещё и рваные ноздри в довесок. Больно уж приметный тать. Если мне память не изменяет, Спытóк-Рудый уже три года, как мёртвым значится. А тут вдруг ожил… — Дворецкий, вот этой рукой, — напрягся боярин, потрясая правой ладонью, — ею я Спыткá лично зарубил, когда схрон его брал. — Ну, лгу я или нет — о том этот разбойник князевым палачам сам и расскажет, — продолжил Вольга, поглаживая себя по усеянному золотыми бляхами поясу, — а заодно и о том, где добрые панцири да мечи доставал. И о том, как он со своей шайкой все эти три года в твоих лесах скрывался и на обозы налётывал, да так, что князь ни сном ни духом… Будимир во мгновение ока представил, как уже не разбойника, а его самого князевы слуги подвешивают на дыбу, как вытягивают из него всё, что не мог бы рассказать пойманный лиходей, а заодно и о других своих делишках, куда более крупного пошиба… — Довольно, — громко прошептал боярин, опускаясь в подставленное слугой кресло, — чего тебе от меня надо? — Успокойся, — хлопнул боярина по плечу дворецкий, — не узнает князь о твоём лиходее. Нам сейчас следует задуматься о человеке, который его повязал и в столицу привёз. В Брониславль прибыл посол. Из Бастарнии. — Из Бастарнии? — переспросил Будимир, — Уже?.. — Не от короля, — проворчал сквозь зубы Вольга, будто бы на что-то намекая. — От Дзегича, — сразу же догадался Будимир. — От него сáмого, — насмешливо ответил Буряков. На поклон к Лютобору шёл, да опоздал, как видишь. Как думаешь, о чём этот мятежник Мертвягу просить намерен? — Да тут выбор невелик, — проворчал боярин, — чего ещё может понадобиться мятежнику, вздумавшему поднять оружие против законного правителя. Да ведь Мрак же… — Мрак не глупее тебя, — успокоил Будимира дворецкий, — чтобы прямо сейчас принимать Дзегича под своё покровительство. Однако и просто так спровадить посла он не может. Если Ярёма прознает о том, что вятский князь принимал у себя посыльного, прибывшего от врага Бастарнийской короны — а он об этом непременно прознает, — это изрядно затруднит переговоры. — Светлоокий, дай сил и укажи путь… — осенил себя круговым знамением Будимир.
