ПёСИК

Мир какой-то ослепляюще белый. Ёнджун приподнимается на локтях и стонет. Голова раскалывается. Всё вокруг двоится, расплывается и наслаивается друг на друга. — Выдрыхся, паразит? Ёнджун не то что голос не узнаёт, он даже где находится-то не понимает. — А… К-кто это говорит? — Совесть твоя, — сурово отзывается обладательница голоса – а это, безусловно, она. Однако сварливая интонация кажется смутно знакомой. Ёнджун делает единственное разумное предположение: — Мама? — Ну хоть мать родную узнал, алкаш эдакий, — женщина присаживается на край его кровати и протягивает парню стакан воды. Ёнджун в упор не припоминает, как вчера добрался до дома. Да что там, он вообще мало что о вчерашнем вечере, перетекшем в ночь, помнит. Имеются, конечно, некоторые плавающие в памяти кусочки воспоминаний, – но склеить их в один единый пазл никак не получается. — Я много всякой ахинеи нёс, когда пришёл? — спрашивает тихонько, с надеждой. Когда взгляд, наконец-то, удаётся сфокусировать, он обнаруживает, что мама криво улыбается. — О да-а-а, — она похлопывает сына по плечу. — Отец даже снимал. Полночи потом пересматривал и не мог перестать смеяться. Ёнджун с гримасой мученика прячет лицо в сгибе локтя. Появляться в ПёСИКе становится всё страшнее.

***

Прежде чем войти в офис, Ёнджун переводит дыхание, приглаживает волосы и даже крестится, хотя в бога априори не верит. Он осторожно приоткрывает дверь и заглядывает внутрь, застыв на пороге. Все трое младших на своих местах; они, как по команде, поднимают головы. Субина, к счастью, в комнате нет. Джун делает пару шагов, прикрывает за собой дверь и прислоняется к ней спиной. Проходить дальше ужасно стрёмно. Ёнджун ощущает себя каким-то швейцарским сыром – младшие чуть ли не дыры в нём взглядами прожигают. Сначала он молчит, испытывая неловкость и стыд (за что-то, о чем ещё не знает), но вскоре взрывается. — Ну что, что?! — голос предательски даёт петуха. — Не надо так на меня смотреть! Я не помню абсолютно ничего, поэтому хватит пугать меня своим осуждением! Кай и Тэхён обмениваются насмешливыми взглядами и утыкаются обратно в свои бумаги (а Ёнджун ещё верил, что хотя бы Тэхён его уважает). — Мы тебя не осуждаем, — осуждающе говорит Бомгю. И тоже возвращается к работе. Джун чувствует, как его планомерно накрывает истерикой – окружён, но не сломлен. — Я явно сотворил нечто ужасное, — грустно констатирует факт. — Мог бы догадаться об этом, просто проверив свою фотопленку, — апатично отзывается Бомгю. Упс. — Я бы проверил, если бы знал, где сейчас мой телефон. Все четверо дружно вздыхают. — Так и быть, хён, — Бомгю закрывает вкладку на компьютере и выезжает из-за стола на стуле. — Я поведаю тебе о твоих похождениях. Остальные парни тоже откладывают ручки в стороны и готовятся внимать каждому слову друга. Ёнджун при виде их ехидных мосек почти пускает слезу и сползает вниз по стене. Бомгю начинает свой рассказ. Раньше, если бы Ёнджуна попросили назвать самый неловкий момент в его жизни, он бы определенно рассказал историю из полицейской академии, когда он пытался беспалевно попить какао из термоса во время лекции и на вопрос преподавателя вместо "нет улик" ответил "шокомилк". Теперь можно официально заявить, что этот грандиозный провал понизили до второго на пьедестале его лохотронов. Итак, благодаря краткому экскурсу в своё относительно недавнее криминальное прошлое (а относительно недавнее оно хотя бы потому, что события, вроде как, вчерашние, а для самого Ёнджуна словно имеют как минимум месячную давность), Джун узнаёт, что прославился. В узких кругах. Стал звездой норэбана, короче. Первые полчаса он отказывался пить вообще, наблюдая за парнями со стороны: Субин сразу же влил в себя целую кружку пива и куражился под Биби Рексу. Он, в принципе, весь вечер держался молодцом, несмотря на выпитое количество алкоголя. Потом кто-то врубил Пост Малона, и Ёнджун решил, что от одной баночки ничего страшного не произойдёт. Сокджин-хён как раз советовал набраться храбрости и действовать. Нетрудно догадаться, что ему снесло крышу. — Самая жара началась тогда, когда включилась "Ain’t my fault" Зары Ларссон, а ты залез к Субину на колени и жвачкой к нему приклеился, — то, каким образом Бомгю умудряется вести своё повествование с незаинтересованной интонацией, поистине является той ещё загадкой. Тэхён давится хохотом при виде стремительно краснеющего, затем бледнеющего лица Ёнджуна и закрывает Каю уши. Тот одаривает его красноречивым взглядом, мол, я, так-то, всё это вживую видел. — Опустим прелюдии, их вы потом наедине обсудите, — всё с тем же каменным выражением продолжает Бомгю. — Рассказать тебе кульминацию? "Нет-нет-нет-нет, ради всего святого, молчи!", мысленно вопит Ёнджун, а вслух произносит тихое и неуверенное "да?". — Ты его поцеловал, — пауза. — Причём засосал так, что дай боже каждому. Занавес. "Отлично, это конец", проносится в голове Джуна. Он бы всё на свете сейчас отдал, чтобы происходящее оказалось сном; тогда бы он проснулся дома, в тёплой кроватке, а главное – трезвым, приехал на любимую работу, перебирал дела, любовно бранился с друзьями. Кра-со-та. Как говорится, ценить начинаешь только тогда, когда потеряешь. — Что, даже не попытаешься как-то оправдаться? — хмыкает Хюнинкай, подпирая щеку ладонью. Ёнджун собирается было огрызнуться, но в этот момент в дверях рабочего кабинета – Ёнджун полагал, что он пуст, – возникает Субин. — Согласен. У меня осталась парочка вопросов. Он быстрым шагом пересекает приемную, хватает обомлевшего Джуна за руку и затаскивает в кабинет. Дверь за собой он плотно закрывает; по ту сторону слышится многозначительное "айгу-у-у". Субин подходит к столу, облокачивается на него бёдрами и вызывающе улыбается. — Ничего не хочешь мне сказать?