Трещины

Маринетт со свистом выдыхает через сжатые зубы и туже затягивает бинты. Тикки мельтешит над головой и ее тонкий голосок отдается в ушах противным писком. Боль плавит сознание, перед глазами плывут алые круги с черной окантовкой. Кусок стали сорок пятого калибра, в мелкую крошку раздробивший ребро, издевательски поблескивает на ослепительно-белом кафеле раковины. Дюпен-Чен и сама знает, что сглупила. Она прекрасно понимает, что не стоило лезть во все это. Она очень ясно осознает, что не ей тягаться с вооруженным мужчиной в два раза крупнее ее. Ей великолепно известно, что костюм не спасает ее от физических повреждений, лишь глушит боль и ускоряет регенерацию. Сидя на полу и вытаскивая из своего живота пулю, Маринетт с поразительной ясностью понимает, что не могла поступить иначе. На ее теле не один шрам. И, к сожалению, даже не два. Свидетельства всех ее поражений. Даже если всем кажется, будто она победила, сама Мари знает, что не выиграла еще ни одного боя. Она может исцелить кого угодно, кроме Кота и самой себя. Кроме их надтреснутых душ. Она натягивает рукава свитера до самых костяшек и улыбается. Боль в сломанном запястье усиливается с каждой минутой и девушка мучительно пытается просчитать, как много времени займет ее восстановление в этот раз. По-хорошему ей нужно оставить руку в покое хотя бы на пару дней и позволить магии как следует работать, но тогда придется придумывать очередную неловкую и нелепую ложь. Алья тянет ее здороваться с Адрианом и Маринетт усилием воли глушит рвущийся из груди крик. Магия ставит на место рухнувшую Эйфелеву башню, а вот вывернутое плечо Маринетт вправляет Коту самолично. Руки уже даже не трясутся, хотя в самый первый раз пальцы безумно дрожали, а по щекам водопадом катились слезы. Она уже привыкла к этому. И именно эта привычка пугает ее до седых волос. Мари разводит краску поздно ночью, чтобы ненароком не увидели родители. Пустую упаковку придется спрятать в рюкзаке и выбросить по пути в школу. А пока они с Тикки тщательно прокрашивают каждую прядь. Квами тяжело кашляет и отфыркивается от противного химического запаха, но у Маринетт нет выбора. Она не сможет объяснить родителям и друзьям откуда в ее иссиня-черной шевелюре в семнадцать лет появились серебряные нити. Маринетт задыхается и чувствует, как по спине бегут ручейки пота, но продолжает вымученно улыбаться Алье и утверждать, что ей совершенно не жарко. Солнце опаляет затянутую в темную водолазку спину, обжигает закрытые плотными джинсами щиколотки. Дюпен-Чен с трудом удается избежать совместного похода на пляж и, распрощавшись с друзьями, она спешит домой. Если лучшая подруга увидит ее в купальнике, то это вызовет слишком много вопросов. Девушке мучительно больно даже лежать, но она не позволяет себе дать слабину. От нее зависят жизни людей. От нее зависит жизнь Кота. И пусть все ее тело давно напоминает эксперимент безумного черного мага, она просто не может оставить их. Оставить его одного. На белой коже расцветают отвратительно-фиолетовые синяки с красными вкраплениями лопнувших сосудов. Вся ее спина похожа на холст сумасшедшего художника, вооружившегося всеми оттенками красного и синего. По рукам и ногам, невидимыми для всех трещинами, ползут шрамы, складывающиеся в причудливую сетку уродливых узоров. Маринетт чувствует себя фарфоровой куклой. На ее лице застыла улыбка, стеклянные глаза никогда не изменят своего выражения, а под ярким платьем с оборками змеятся темные глубокие трещины. Но улыбка все ещё тёплая и искренняя, а в глазах кроме усталости и горечи можно разглядеть осколки прежней беззаботности. И этого ей пока достаточно. Маринетт со свистом выдыхает сквозь стиснутые зубы и встает с пола. Завтра ей нужно быть в коллеже. Завтра ей нужно быть на патруле. Завтра ей нужно получить новый шрам.

***

Адриан с силой стискивает в зубах первую попавшуюся футболку и собирает кость буквально по кускам. Плагг сует ему под нос кусок камамбера и эта вонь почти отрезвляет. Разодранные мышцы кровят, но бинтоваться еще рано. Все осколки берцовой кости сначала нужно поставить на место. Упаковка обезболивающего в сумке слишком далеко, а без Плагга и его вонючего сыра Агрест совершенно точно потеряет сознание. Он покрепче сжимает зубами тканевый валик и пытается прогнать накатывающую темноту. Можно подумать, что это в первый раз. Все футболки и рубашки с коротким рукавом давно исчезли из шкафа Адриана. Отец устроил ему форменный ад после отказа продолжать карьеру модели, однако впервые в жизни парень не отступил. Габриэль, кажется, был сильно удивлен, встретив подобный отпор, однако поняв, что сын не собирается менять свое решение, смирился. Разумеется, это ухудшило их и без того непростые отношения. Если, конечно, там вообще было чему ухудшаться. Адриан смотрит в глаза Маринетт и видит там темную и глубокую усталость. Такую же, что давно и прочно поселилась в его собственных. И он бы обязательно спросил у нее, что ее так мучает, если бы на это было время. Но после очередной акумы его сил хватает только на то, чтобы добраться до собственной комнаты и выпроводить из нее Натали, пытаясь не скулить от боли. Его Леди с трудом держится на ногах и зажимает глубокую кровоточащую рану на правом бедре, однако это не мешает ей поднять его на крышу и, заткнув ему рот, велеть кричать потише. Одним резким движением она ставит на место сустав, а перед глазами Кота кружатся противно-яркие звезды. Он даже не может вспомнить, какой это по счету вывих. Он бы и рад отлежаться дома, дать своим ранам зажить, но он не может. Его Леди слишком часто рискует собой. Однажды ее удача не спасет ее. И ему остается надеяться, что в этот момент он будет рядом и сможет своим катаклизмом разрушить стальную косу проклятой старухи. Или хотя бы притянуть ее взмах к себе. Адриан чувствует себя старым компасом. Позолота с корпуса облетела грязно-желтыми хлопьями, по стеклу расползлись глубокие трещины, а стрелка давно и безнадежно погнута. Но он все еще может указать направление. И этого ему пока достаточно. Адриан глотает сразу горсть таблеток и запивает их водой прямо из-под крана. Совсем скоро ему нужно будет вернуться к своей Леди, чтобы успеть закрыть ее от удара, который может стать для нее последним.