Трещины

Маринетт вертит между затянутых в красный спандекс пальцев ручку и вполуха слушает разглагольствования следователя. За прошедшие полгода она уже не раз и не два побывала в этом кабинете. Иначе и быть не могло, ведь в деле Бражника она и Кот Нуар — главные свидетели. Адриан греет в ладонях тонкую бледную руку матери и почти не слышит слов врача. В глаза словно насыпали песка, голова больная и тяжелая, а сегодня ему еще нужно быть в суде. Воспользовавшись тем, что обвиняемый — его отец, он отказался давать показания как Адриан Агрест, но никто не освобождал его от этой участи в облике Кота Нуара. Коллективный иск к Бражнику, Габриэлю Агресту, был подан парижанами через два дня после раскрытия его личности. Сотни людей требовали справедливого наказания для человека, который годами держал в страхе весь Париж. Казалось, будто во всем городе не осталось ни одного человека, который не пострадал бы от рук главного злодея всей этой истории. Маринетт хотелось бы поддержать Адриана, но все слова кажутся ей глупыми и неискренними. Во время редких дружеских встреч она видит глубокие тени, которые залегли под его глазами, безнадежную пустоту на дне зрачков, пересохшие искусанные губы и истончившуюся бледную кожу лица. В такие моменты она с оглушающей ясностью понимает, что проиграла эту затянувшуюся войну. Кот Нуар смотрит на свою Леди, но видит лишь ее бледную тень. В глубине синих глаз затаилась темная безнадежность, резче обозначились острые скулы. Вся она теперь словно скопление острых углов и осколков. Они не разговаривают, просто сидят на крышах по ночам и в эти тихие мгновения Адриан осознает, насколько же они оба искалечены. Суд длился несколько дней. Габриэль, враз постаревший на добрый десяток лет, и его верная Натали, побледневшая еще больше, словно выцветшая добела, не произнесли за все время заседания ни слова. И только после оглашения приговора — пожизненное заключение для обоих — старший Агрест сказал лишь одну фразу, адресованную сыну, которого даже не было в зале суда. «Я надеялся, что ты поймешь». Находяшийся на стороне обвинения Кот Нуар ничего понимать не хотел. Маринетт удивляется сама себе, когда после последнего заседания суда она протягивает руки и прижимает Адриана к себе. Она слышит его рваный выдох, чувствует, как дрожат от напряжения его плечи, замечает проявившуюся болезненную худобу. Маринетт до слез хочется, чтобы у него все было хорошо. Адриан притягивает Маринетт ближе и изо всех сил, почти до боли, прижимает к себе. Сейчас ему не хватает простого человеческого тепла, всего нескольких минут заслуженной слабости. Мари гладит его каменную спину и внутри словно складывается растянутая до максимума пружина. Дышать становится заметно легче. Ледибаг смотрит на своего Котенка и не узнает его. Он весь словно высох, внезапно в свои двадцать лет стал похож на древнего старика. Опущенные плечи, потухшие глаза. Он до боли напоминает ей Адриана и ее сердце сжимается от горечи. Ей не остается ничего кроме жалких попыток заполнить ту пустоту, что, она уверена, разверзлась в его груди. Ту, что резонирует с ее собственной пустотой. Кот Нуар вздрагивает, когда тонкие, но сильные руки ложатся ему на плечи. Леди прижимается к его спине и он чувствует, как срывает плотину глубоко внутри него. Она все еще молчит, но ему не нужны слова. Он ее чувствует. Поцелуй на грани физической боли, на грани укуса, на грани человечности и благоразумия. Рваное сбитое дыхание и впивающиеся в широкие плечи ногти. Лихорадочный блеск зеленых глаз и рычание на границе инфразвука. Соскальзывающие с темных волос красные ленты и безумно мешающие черные уши на светлой макушке. Они двое, где-то между Сириусом и Альфа-Центаврой. Маринетт покрывает его лицо короткими легкими поцелуями и совершенно не чувствует неловкости или стеснения. В эти мгновения она даже не вспоминает об Адриане, которого считала любовью всей своей жизни. Ее Котенок, искореженный, поломанный, искалеченный, сейчас кажется ей самым близким существом на свете. Самым родным. Самым любимым. Адриан пропускает между пальцев мягкие пряди и хочет, чтобы эта ночь никогда не заканчивалась. Ему глубоко наплевать, что трансформация может испариться в любой момент. Решение открыться ей далось ему поразительно легко, будто пришло откуда-то изнутри. Сейчас он почти уверен, что однажды все будет хорошо. Маринетт не верит своим глазам. Адриан Агрест в ее объятиях, смотрящий на нее с каким-то безумным выражением надежды и одновременно безысходности в глубоких глазах цвета первой листвы, кажется ей сном. Ей хочется кричать и одновременно с этим она лишь дышит чуть чаще и прижимается к нему всем телом, отменяя трансформацию. Теперь она уверена в том, что все эти игры в маски-шоу не имели совершенно никакого смысла. Адриан аккуратно кладет свою голову к ней на колени. Поленья в камине уютно трещат, в особняке пахнет выпечкой и карамелью, из открытого окна доносится стрекот сверчков. Этот дом все еще слишком большой для них двоих, но он верит в то, что Маринетт однажды сделает его тем местом, которое они действительно смогут назвать домом. Верит в то, что они вдвоем смогут сделать это. Маринетт чувствует себя разбитой фарфоровой куклой, которую кто-то тщательно и аккуратно склеивает из мельчайших осколков. В темных трещинах пузырится клей, стекает по тонкому фарфору прозрачными каплями. Суставчики уже не двигаются, кукла навсегда застынет в одном положении. Однако со временем, когда клей высохнет, некрасивые потеки отшлифуют, покроют краской и от застарелых ран не останется и следа. И этого ей совершенно достаточно. Адриан чувствует себя старым сломанным компасом, забытым на чердаке. Его вытащили из старого кованого сундука, окончательно отодрали застаревшую позолоту, сняли разбитое стекло и посадили на клей новую ровную стрелку. Она теперь всегда указывает лишь одно направление. Но когда стекло заменят, а позолота сменится изящным серебрением, окажется, что направление это абсолютно правильное. Адриан верит в это и этой веры ему совершенно достаточно. Им обоим этого совершенно достаточно.