И да будет Пламя

Когда-то у него было имя. Гордое и звучное, был уверен он. Как же иначе? Когда-то у него был дом и семья, и всё то, что есть у всех людей. Когда-то он и сам был человеком, а не Немёртвым, давным-давно, пока Пламя не начало гаснуть. Во всяком случае, так он верил. Он всегда верил, какие бы удары не ронял на него этот затухающий мир. Он верил, когда был заклеймён Проклятием и превратился в пожирающее души чудовище. Он верил, когда пошло прахом всё то, что он имел, чего достиг и чем дорожил. Он верил, когда его бросили гнить в темнице в ожидании конца света. Он верил, даже когда забыл и свой дом, и свою семью, и даже собственное имя. Ведь верить — это так по-человечески. Он цеплялся за свою веру, не давая погаснуть последним искоркам надежды, не позволяя себе забыть самого главного. Забыть, каково это — быть человеком. Он лелеял полузабытые угольки чувственных образов и эмоций, берег их, как своё самое ценное сокровище, хранил в самых сокровенных глубинах своей души. Ведь там, где нет Веры и Надежды, есть лишь Отчаяние и Пустота. Шли дни. Месяцы. Годы. Прошло время, и подобные ему заключённые Забыли и Отчаялись, растеряли остатки своей человечности и поддались безумию Опустошения. Прошло время, и некогда надёжная стража, один за другим, разделили с узниками общую для всех Немёртвых судьбу. Прошло время, и сам камень стен начал крошиться вокруг лишенных покоя Полых, отныне и до скончания времён обречённых бесцельно блуждать по коридорам утратившего всякий смысл Прибежища. Но он ждал. Ждал, бесконечно балансирую на самом краю той грани, за которой нет возврата. Он ждал, потому что ожидание было чем-то. Целью. Предназначением, которое можно было поднять над собой, словно щит от Безумия. И когда ожидание наконец закончилось, он с готовностью перенял мантию Избранного. Не потому, что верил в старую сказку о Судьбе Немёртвых, нет. Он начал своё путешествие, поскольку оно стало новой Целью, во исполнение которой можно было Надеяться и Верить, хотя бы притворяясь человеком. Вот почему он шел вперёд, подымаясь вновь и вновь, опять и опять бросая вызов этому холодеющему, покинутому богами миру. Он не знал, сколько раз его тело было разрублено, раздроблено или сожжено. Он не знал, сколько душ он поглотил, чтобы возвращаться опять и опять, каждый раз сильнее и опытнее. Он не знал, сколько раз земля отказывалась принимать его бренное тело. Он просто подымался и пробовал снова. И снова, сквозь опустевшие улицы Города богов. И снова, сквозь всю ярость и пламя Хаоса. И снова, сквозь лабиринты склепов Повелителя Могил. И снова, сквозь кристальное безумие отца Волшебства. И снова, сквозь голодную тьму Бездны. Пока от его клинка не пали все Герои и Легенды, пока не были сражены все Демоны и Чудовища, пока Великие Души самих Владык не оказались в его руках. Пока по дороге из пепла догорающей эпохи он не спустился туда, где началась Эра Огня, дабы войти в Пламя и собственным прахом ещё немного отодвинуть Конец. Не затем, чтобы спасти мир, в котором ему не было места. Не затем, чтобы унаследовать дело выгоревшего дотла Повелителя Света. Не затем, чтобы войти в историю безымянным Спасителем. Нет. Пройдя через тысячу смертей, он продолжал идти лишь потому, что остановиться значило проиграть. Это значило бы, что всё и в самом деле было напрасно, что не было никакой Надежды, что столь многое было принесено в жертву без всякой Цели. Остановившись сейчас, он бы стал всего лишь очередной жертвой надвигающейся Тьмы. Как угрюмый Воин, первым встретивший его на руинах Храма Огня. Как мудрый Волшебник, слишком глубоко заглянувший в бездну нечеловеческих знаний. Как жизнерадостный Рыцарь, в поисках Солнца потерявший себя. Но он не сдался, даже когда соблазн поддаться Проклятию был почти неодолим. Это было бы так просто — отпустить все тревоги и заботы, дать погаснуть искрам смертных страстей и принять бездумное существование Полого. Но нет, он не опустил руки тогда, не сдастся он и сейчас, преуспев там, где потерпели неудачу даже величайшие из великих. Он готов. Это всё не напрасно, верил он. И он разожжёт Огонь вновь, не как пересыщенное отнятыми душами чудовище, но как Человек, которым он был и которым сумел остаться. Да, он возродит Пламя — не ради богов, но ради людей. Ради себя самого. И что с того, что эта Эра была построена предательством и стоит на лжи? Что с того, что под затерянным в веках городом ему уже довелось узреть истинную природу человечности? Ведь когда-то давно ему нравился этот мир. Так верил Избранный Немёртвый, среди золы и праха прикоснувшийся к тлеющим углям, дабы раздуть их силой своей собственной Тёмной души. На самом деле он не знал, что же именно должно произойти с ним после того, как Пламя разгорится вновь. Должен ли он был подобно Гвину стать Повелителем Пепла? Фрампт ничего ему не сказал на сей счёт. Впрочем, изначальный змей многого не говорил Избранному Немёртвому. Так даже лучше — высокопарные недомолвки Королевского Искателя отвлекали его лишь немногим меньше омерзительной полуправды Кааса. И то и другое порождало сомнения, а сомнения — нерешительность. Подобного он себе позволить не мог. И, когда жар нестерпимой агонией объял его кости, он впервые за долгие годы рассмеялся, заглушая рёв воскресшей стихии хриплым, торжественным хохотом. Да будет Пламя.

***

Зачем он пришел в это гиблое, опустошенное войной королевство? Он на что-то надеялся? От чего-то бежал? Возможно, искал что-то? Кто знает. Он уже и не помнил. Слишком долго он странствовал по этим забытым, проклятым землям. Проклятым, как он сам. Ах, да. Он искал исцеления. Возможно. А, возможно, и нет. Он уже забыл. Он забыл так много. Например, своё собственное имя. Или имя своей жены, сына и первого убитого им человека — ещё в ту кажущуюся далёким сном эпоху, когда люди имели совесть умирать, будучи убитыми лёгким росчерком его порхающего клинка. Так зачем же он, забытый всеми мастер, пришел в Дранглик? Да кому какая разница. Возможно, он просто брёл, без всякой цели, без всяких мыслей, в одном шаге от того, чтобы лишиться тех немногих крох себя самого, что у него ещё оставались. Да это и не важно. Важно лишь то, что там он встретил её. Её, Изумрудную Вестницу, дитя несвятого колдовства и фальшивого дракона. Его леди. И она говорила с ним. Она сказала, что он может стать Королём. Она сказала, что он — надежда этой земли, сколь бы хрупкой эта надежда не была. Она сказала ему искать души, могучие, великие души, дабы не уподобиться сотням и тысячам таких же как он, тех, кто уже были поглощены проклятием. И он искал. В конце-концов, какой же настоящий джентльмен мог отказать своей леди в услуге? Его клинок привычно порхал в руке, и, пусть неожиданная миссия и легла ему на плечи тяжким грузом, но Мечник был только рад этому. О, как он радовался тому, что его навыки могли вновь послужить достойной цели! Что он вновь кому-то нужен. Да, он был вновь нужен, как прежде, вечность назад. Искал ли он лекарство? Верил ли во спасение? Кто знает. Да и неважно это. На самом деле Мечник просто был собой. Он жил мечом, пляской стали и тонкой игрой смертоносного разума, отныне вновь направленного на достойных его некогда прославленного мастерства противников. Солдаты. Герои. Чудовища. Все они пали, один за другим, дабы его собственная, едва тлеющая душа запылала ярким пламенем. Дабы он мог раз за разом оправляться от поражений и неудач, и продолжать идти вперёд к намеченной цели. К Трону Желания. Не потому, что он так жаждал украденное сокровище. Не потому, что он искал несуществующее лекарство. Не потому, что он хотел кому-то доказать своё и без того неоспоримое мастерство. Отнюдь. Просто она сказала, что будет с ним до конца, пока не угаснет последняя надежда. Он всего лишь ответил ей тем же, только и всего. Мечник многое забыл, но даже так… он не был бы сам собой, если бы отказал в просьбе прекрасной даме. Он не мог допустить, чтобы её слабая надежда исполнить своё предназначение оказалась тщетной. В конце концов, если не ради этого, то ради чего вообще стоит мастеру обнажать свой клинок и совершать подвиги, которые всё равно никто уже не вспомнит и никогда не воспоёт в балладах? Надежда не должна умирать, какой бы хрупкой она не казалась. И мастер-Мечник сразил всех врагов, и взошел на Трон, и возжег Первое Пламя. …И улыбнулся, впервые за долгие-долгие годы со спокойным сердцем отложив клинок в сторону.

***

Она была Волшебницей. Гением, что рождается раз в поколение. Так говорили её родители, отдавая в прославленную Школу Драконов. Так говорили её сверстники, восхищённо глядя на с лёгкостью творимые ею чары. Так говорили её учителя, чьих имён и лиц она уже давно не могла воскресить в своей памяти. Все на свете знали, что нет волшебницы более умелой и талантливой, более могущественной, нежели она. Она ненавидела их за это. Ненавидела, но всё же в свой черёд отдалась Пламени, как и бесчисленные герои до неё, дабы в очередной раз не дать погибнуть кровожадному миру, молчаливо поставившему на неё клеймо жертвы. Но пламя не приняло её. Потому что они все лгали, ослеплённые надеждой, что Тьма минует их. Потому что она лгала сама себе, поставив перед собой заведомо невыполнимую цель. Гении. Герои. Чемпионы. Легенды. Всё прах и тлен, не более того. Всего лишь слова, выдуманные людьми, чтобы оправдать собственную слабость. Вот только Пламени всё равно, как тебя зовёт трепещущая от ужаса толпа. Оно, словно высшее мерило, принимает в себя только достойные души. Она же… Волшебница не была достаточно сильна, дабы заставить Тьму отступить, только и всего. Ни чужая лесть, ни собственное тщеславие не помогли ей, когда Пламя сожгло её дотла, словно костёр сжигает сухую траву, оставив после лишь пепел и безымянный прах. О, как же она ненавидела этот мир, заставивший её принести себя в жертву! О, как же она ненавидела саму себя, наивную девчонку, возомнившую себя достойной встать в один ряд с Повелителями Пепла! …Как же она злорадствовала, когда из всех их славных Повелителей один лишь безногий калека занял в урочный час своё место на Троне. Да, пусть она была лишь Пеплом — но теперь у мира не было никого лучше. Никого, кто мог бы встать между едва тлеющим Пламенем и изначальной Тьмой. Только лишь она — неудачница, одной из последних поднявшаяся из своей могилы, когда все остальные уже оставили попытки предотвратить неизбежное. У неё было искушение поступить так же, просто встать в стороне и смотреть, как гаснут последние искры этого ненавистного мира, как его обезумевшие от собственного бессмертия обитатели раз за разом цепляются друг другу в глотки в повторяющемся цикле ярости и отчаяния, выцарапывая друг у друга из скрюченных ладоней последние Угли, что ещё не отдали последние крохи таящегося в них… чего-то. Того, что делает человека человеком. И всё же, Волшебница выбрала борьбу. Возможно, то была гордыня, что подтолкнула её выступить против тех самых Владык, встать в один ряд с которыми она некогда желала. Возможно, то был гнев на них, тех, из-за кого ей пришлось подняться на зов колокола и начать своё нежеланное путешествие. Возможно, то был азарт, страсть к самосовершенствованию и желание испытать себя — чувства, задушить которые до конца не смогла даже холодная хватка неисчислимых смертей. А, быть может, всё было гораздо проще. Ведь Пепел всегда ищет Уголь, не так ли? Воистину. Гении. Герои. Чемпионы. Легенды. Она пожрала их всех, одного за другим, чтобы наполнить свои заклинания силой достаточной для того, чтобы вернуть Владык на их пустующие троны и позволить силе их обгоревших душ вновь, в который уже раз раздуть Пламя и начать ещё один цикл надежды и отчаяния. Цикл, который ещё никогда не был столь близок к прерыванию. Цикл, который однажды непременно всё же встретит свой конец, позволив вселенной вернуться к своему изначальному, естественному состоянию. Однажды. Но не сегодня. Потому, что она отказывалась терпеть неудачу во второй раз подряд. Потому, что иначе всё и в самом деле было бы ложью. Потому, что иначе она не была бы той великой Волшебницей, которой сама себя считала. И что с того, что ярмо величия было возложено на неё другими? Разве она не приняла его с гордостью? Разве сказала хоть слово против возгласов восторженных людей? Разве могла она признать, что их ожидания с самого начала ничего не стоили? Должно быть, она действительно была очень гордой Волшебницей. И цена этой гордыни была выплачена ею с полна. И всё же, стоя посреди древнего пожарища, смотря на последние всполохи догорающего Солнца, готовясь вновь войти в однажды уже отвергнувшее её пламя, Волшебница не могла не подумать… Интересно, как всё же маленькая Художница назвала свой новый мир, нарисованный краской цвета человеческой души?

***

Жан Арк не был кем-то выдающимся. На самом деле, если верить его школьным оценкам, его и посредственностью-то назвать было сложно. И всё же, у него была мечта. Мальчик хотел быть героем, как его знаменитый предок. Хотел убивать чудовищ, защищать невинных, спасать красавиц, которые, очарованные его мужественностью, немедленно тут же западут на него… хорошо, последнее никак не связано с героизмом, но, эй, для парня его возраста иметь такие мечты — это совершенно нормально! И плевать, что у него нет таланта. И плевать, что отец отказывался тренировать его. И плевать, что его не приняли в Боевую школу. И плевать, что никто не верит, что у него получится. У него, в конце-концов, есть ещё целых три месяца для того, чтобы придумать, как попасть в академию Охотников без необходимых рекомендаций. Ведь Жан никогда не простит себя, если хотя бы не попробует стать одним из тех героев, про которых каждый день говорят по телевизору, про которых сочиняют песни и делают видеоигры… героев, которые смотрят на него со старинных портретов в коридоре его родного дома. И вот, однажды Жан разбил свою копилку, подаренную одной из его многочисленных сестёр на день рождения, украл… то есть, без спроса одолжил дедовский меч и щит, и сел на первый же поезд до Вейла, в котором находилась избранная им, самая лучшая, академия. Путь был долгим и в какой-то момент юноша задремал, убаюканный мерным стуком колёс и приглушенным голосом ведущего какой-то специализированной передачи, доносящегося из свитка попутчика слева. Жан лениво слушал диктора через слово, и, перед тем, как окончательно ускользнуть в объятия сна, успел услышать, как тот говорил что-то про свет человеческой души. Балансирующему на грани сознания юноше это показалось странным — ведь в его памяти людские души всегда были Темнее самой тёмной ночи.