Scotch whisky

Тэхён сморщил нос, когда вьющиеся волосы защекотали кожу. Он улыбнулся, радуясь, что Чонгук из-за неудобной позы не смог увидеть беспричинную глупость на его лице. Нет лучшего времени, чем сиеста. Лежать, отдаваясь полудрёме, нежиться под кондиционером, в то время как на улице беснует жара — разве не чудо? А потом непременно ужинать на веранде, проводить время вдвоём и, если захочется, плестись на море, чтобы остудить кожу уже во второй раз. Тэхёну в Греции нравится, даже очень. Чонгук читает «Остров обречённых» Дагермана, навалившись спиной ему на грудь; пряди слегка дрожат, когда прохладный воздух кондиционера прикасается к ним невидимой рукой. Тэхён же, ничем не занимаясь, балансирует между сном и явью, рисует пальцами узор на шее. — Интересно, — нарушил Чонгук тишину послеобеденной вечности, — где проходит грань допустимого абсурда? — Тэхён неохотно разлепил глаза и озвучил ленивое «м?». Чонгук закрыл книгу, предусмотрительно заложив указательный палец между страницами, и откинул голову назад в поиске встречного взгляда. — Насколько странным может быть сюжет, чтобы считаться гениальным, а не шизофреническим? Тэхён посмотрел в карие глаза, пытливо выискивающие в нём форму ответа; улыбнулся. — Мне кажется, дело не в текстах, а в людях. У каждого свои представления о дозволенном. Для одних «Алиса в стране чудес» философия жизни, для других — наркотический трип. — Да, ты прав, — согласился Чонгук. — Вдохновение часто путают с употреблением запрещённых веществ. Если отходишь на шаг от реальности, будь готов быть отправленным в психиатрическую лечебницу. — Просто люди, не обладающие креативным мышлением, не могут поверить в способность фантазировать без лишнего стимулятора. — Тэхён засунул пальцы в его мягкие волосы и стал массировать кожу головы. — Я так понимаю, вопрос вызван повествованием книги? Что о ней думаешь? — Наркотический трип. — Тэхён засмеялся. — Ладно, шучу. На самом деле, довольно интересное чтиво. Мне нравится читать о подсознании человека, видеть, что происходит внутри, наблюдать, как сражаются мысли. Временами это гораздо интереснее, чем банальная хронология событий. Тэхён, выслушав, улыбнулся и вновь опустил веки. Голос Чонгука разнежил его и усилил желание провалиться в сон; он выпустил пальцы из волос, опустил на плечи, прижал голову к дивану. Умиротворение окутало разум и породило в сердце новые желания. — Вот бы остаться здесь ещё на чуть-чуть, — прошептал он сквозь подступающий сон. — Предлагаю план: ты становишься известным писателем, зарабатываешь кучу денег, и мы уезжаем жить в Грецию. Чтобы не висеть у тебя на шее, я начну выращивать оливки. Ну, как тебе идея? — Ты такой смешной, хён. — Это была не шутка. Чонгук поднялся с дивана, поправил атласный халат и потянулся, позволяя краям ткани разойтись в стороны и обнажить рельеф мышц. Тэхён приоткрыл один глаз, чтобы воровато поймать момент красоты, но тут же закрыл обратно. — Тебе это быстро наскучит. Одно дело отдыхать в чужой стране и совсем другое жить в ней и работать. — Он положил книгу на стол, присел на корточки возле дивана, посмотрел на закрытые глаза. — Не хочешь сходить со мной на море? Основная жара уже спала. Тэхён состроил гримасу неудовольствия, заменяющую отрицательный ответ, на что Чонгук с нежной улыбкой добавил: — Тебя невозможно вытащить из дома. — Я лучше что-нибудь приготовлю. — Давай будем честны: ты проспишь всё время моего отсутствия. — Неправда. Сначала посплю, а потом, всё-таки, что-то приготовлю. После этих слов он стал проваливаться в прохладно-палящую дрёму, которая тянула к нему руки с самого начала, и последнее, что он почувствовал перед тем, как уснуть, были тёплые губы, запечатлевшие поцелуй на лбу.

***

Наполовину вечер, наполовину ночь; гибрид заката и новолуния. Тэхён включил на улице фонарь, заранее представляя, как налетят комары, чтобы насытиться его забродившей красной жизнью (не сухой и даже не полусладкой), но ради одного ужина на свежем воздухе можно было отдать немного крови. Чонгук вышел через минуту, когда на столе уже были расставлены тарелки; в руках он держал «Остров обречённых», что вынудило Тэхёна махнуть в сторону двери и безжалостно отрезать: — Книги на ужин не приглашены. Чонгук надул губы, скрылся в темноте дома и через несколько секунд вернулся с новым грузом: бутылкой Джонни Уокера и двумя стаканами. — А этого красавчика пустишь? — Мне так неловко, — застыдился Тэхён; Чонгук поставил виски на стол и сел на скамейку. — Мы оба имеем слабости, вот только ты книжный червь, а я — алкоголик. Чонгук засмеялся и магическим образом напугал невосприимчивую к звукам мошкару. — Бутылка виски за год — это не алкоголизм, Тэхён-и. Ким отодвинул деревянный столик, освобождая место для двоих, придвинулся ближе и залез под колючий плед с излюбленным узором в шотландскую клетку; прилёг на плечо. Он не привык, что звёзды могут сиять так ярко. В большом городе их обычно мало — так, несколько пятен на целый купол над головой. В греческом же селе, на краю древнего полуострова, всё было по-другому: будто кто-то разбил огромную вазу и разбросал стеклянную крошку по синему полотну. Родина катастеризма, что тут ещё сказать? Тэхёну нравился каждый вечер совместного отпуска. Приятно быть в компании человека, который уважительно относится к твоим привычкам: не заставляет следовать его ритму, не злится, когда не соответствуешь ожиданиям, да и вообще этих самых ожиданий не строит. Простое человеческое уважение, на котором держится большинство союзов. Тэхёну трудно представить, что он может быть с кем-то другим, но если раньше эта мысль выбивала почву под ногами, то теперь нежно баюкала, успокаивала. Был в жизни момент, когда он хотел всё закончить. С Чонгуком было хорошо, и это отталкивало, пугало. Когда привык ожидать худшего, трудно поверить, что бывает по-другому. Депрессия в этом плане проще: не надо стараться, не надо прикладывать усилия, не надо притворяться «нормальным». Ведь легче заботиться только о себе и ответственность нести тоже за себя одного; не бояться ранить, не волноваться о чужих чувствах, когда не способен разобраться даже в своих. Неудивительно, что в какой-то момент что-то внутри Тэхёна сломалось, порвало кожу и выглянуло наружу. Навязчивая идея расстаться, чтобы перестать лгать, что живёшь «правильно». Обычный рецидив, как он выяснил позже, но в тот момент всё казалось настоящим; будто чувства закончились, потому что не являлись серьёзными. Тэхён всё обдумал, перед тем как прийти. Представил будущий расклад и внезапно ощутил лёгкость и безмятежность. Не стараться проще – сдаться проще. «Чонгук открыл дверь, будучи завёрнутым в одеяло; волосы были растрёпаны, лицо немного опухло. — Привет. Прости, ты писал, что придёшь? — он стал шарить по карманам в поиске телефона. — Должно быть, я пропустил. Уснул случайно. Тэхён прошёл в комнату и остановился возле стола, на котором были разбросаны бумаги. Чонгук сел на кровать и скинул одеяло, всё ещё с трудом фокусируя взгляд. — Нет, я не писал. Мне просто захотелось прийти. А ты чего спишь средь бела дня? Обычно этим я занимаюсь, — усмехнулся Тэхён. Он хотел разрядить обстановку, словно забывал, какие мысли крутились у него в голове. Чонгук пожал плечами. — Учёба? — И это тоже. — Он всё же смог поймать фокус на его лице. — Устал немного. Знаешь, я думал, что с учёбой в этот раз будет проще, но оказалось, я ни черта не помню. И билеты попадаются не те… Тэхён нахмурился, не понимая смысла. — Учёба — дело не самое приятное, я понимаю. — Он сел рядом, почти касаясь плеча. — Забирает все силы. — Дело не только в ней. Есть ведь ещё работа; и мама в клинике; и ты. Меня разрывает между всеми, но, кажется, не хватает ни на кого. — Он посмотрел на Тэхёна и внезапно улыбнулся, будто не говорил только что о надвигающемся переутомлении. От искренности его жеста на душе болезненно защипало. — Но ничего, — сказал он, приосанившись, сон окончательно отступил, — посплю лишний часок и буду как новенький. Тэхён испытал вину, слушая речь, полную оптимизма. Чонгук лучше него, сильнее, но это слишком неправильно — говорить так и сбрасывать всю ответственность. А как же попытаться стать лучше? — Откуда в тебе столько сил? Где ты их черпаешь? — В тебе, разумеется. — Чонгук не думал над ответом. — Я не могу сдаться, когда ты нуждаешься во мне. Мы друг другу помогаем, разве это не здорово? Все планы мигом рухнули, когда доверчивые глаза заглянули в душу и напомнили: уходя, ты потеряешь слишком много. В печали и безразличии бывает проще, но они никогда не защищают так, как защищают чувства к другому человеку. Только на словах кажется, что уходить — это закрывать двери и вычёркивать из памяти лёгким мановением руки, на деле же дух человека ещё долгое время преследует, не отпуская. Да, работать над собой и над отношениями трудно, но это именно те сложности, которые в итоге приносят гораздо больше, чем отнимают; все страхи окупаются. Тэхён понял, что боится банального счастья. Он его не чувствует из-за болезни, не отделяет от боли, не умеет различать, и потому, столкнувшись с ним, так уверенно избегает. Ему страшно испытывать что-то новое и верить, что всё может быть иначе. Он не хочет вестись на уловки вселенной, убеждающей, что надежда — это служитель благости. И он заплакал по-детски наивно и трогательно, позволяя Чонгуку обнимать себя, пока всхлипы раздирали горло. Он не объяснил причины, но нашёл понимание без них». Тогда-то он и понял, что сдаваться ни за что нельзя. Если смерть всё равно ждёт в конце, то к ней имеет смысл прийти с пережитым счастьем на руках, чтобы в случае жестокого угнетения иметь честные аргументы. — Давай уснём прямо здесь, — прошептал он, всё ещё глядя на звёздное небо. — И тогда нас съедят комары. — Я совсем не против. Если нас закусают до смерти, то мы сможем остаться в этом месте навсегда. Слова, наполненные грузом обдуманных мыслей, вызвали у Чонгука тревогу. Вспоминая всё пережитое и подчинённое, он наклонил голову, чтобы поймать взгляд, но, когда не смог, ткнул пальцем в замерзающий нос. — Хён, а ты часто думаешь о смерти? — Все думают о смерти. Я не исключение. — Я не о том. Думал ли ты о смерти после того случая? Тэхён всё-таки поднял голову и заглянул Чонгуку в глаза. Он больше не боялся подобных вопросов, спокойно принимал их существование. — Да, — ответил серьёзно, — но мне трудно представить, чтобы я решился на подобное теперь, когда рядом есть человек, которому мой поступок может принести нестерпимую боль. — Он поднял тело, усаживаясь удобнее. — Знаешь, я однажды прочёл в книге: «Конечно, человек имеет право сам решать, когда ему умирать, точно так же, как имеет право жить свободно, но при всём том я считаю, что, пока жива твоя мать, ты это своё право на смерть должен временно зарезервировать. Потому что, умирая, ты одновременно убиваешь её». В этом есть смысл. Хотя, думаю, мать здесь используется скорее, как символ любящего человека, на деле им может быть любой. Иногда мы несём ответственность не только за свою жизнь, нужно понимать это. — Тэхён пригладил футболку на плече Чонгука, чтобы вновь лечь, но перед этим поинтересовался: — А почему ты спросил? — Я очень сильно переживаю за тебя. Иногда смотрю в глаза и вижу странный блеск. Знаю, если что-то случится, ты обязательно мне расскажешь, я в это верю, но временами всё-таки сомневаюсь: если всё пойдёт не так, смогу ли я вовремя заметить? — Это не… — начал Тэхён, но тут же осёкся. Попробовал снова: — Я не… — Опять. — Ах, чёрт. — Он отвёл глаза в сторону, понимая, что ответить без эмоций не получится; облизал пересохшие губы, вздохнул. — Послушай: я верю, что проблемы решаются не в одиночку. Ты прав, если случится беда, я в первую очередь приду к тебе и только с тобой буду решать подобные вопросы. Это касается не только тяжёлых, но и пустяковых бед. А ещё это касается твоих переживаний. Мы есть друг у друга, и это главная причина продолжать сражаться, верно? — Чонгук кивнул, воспринимая каждое слово, как часть священных писаний. — Что же касается прошлого, это очень тёмный вопрос. Я помню, что было трудно; помню, что была душевная боль, была пустота — но помимо этого ничего больше. Те дни были уничтожены болезнью, будто их сперва закрасили чернилами, а потом вырвали из тетради и подожгли на костре. Я думаю, после долгой безлунной ночи всё же наступает рассвет, и речь не только о любви. Так много всего впереди, чтобы взять на себя смелость добровольно отказаться от неизвестного. И потому, возвращаясь к началу: да, я хотел, чтобы нас закусали до смерти, но лишь потому, что этот миг показался мне нестерпимо прекрасным. Как и многие другие рядом с тобой. Что там было у Гёте? «Остановись мгновение…». — Чонгук разразился хохотом, а Тэхён только того и добивался. Он выждал короткую паузу и закончил мысль: — Впереди ещё так много чудесных моментов. — И один из них случится сегодня ночью, — подмигнул Чонгук. Тэхён мигом растерял меланхолию и заявил: — Всего одна шутка про секс, и мы идём на скалу совершать двойное самоубийство. — Двойное самоубийство? Может, хватит читать Дадзая Осаму? — Читать? — Тэхён засмеялся, в это же время вновь устраиваясь на крепком плече. — Я тебя умоляю: я аниме смотрел. Иногда бывает трудно. На самом деле — почти всегда. Но вместе с тем бывает и сладостно; счастливо, спокойно, безмятежно. Глупо считать, что не нагрянет день, который оправдает муки, пережитые с младенчества, глупо отказываться, убеждая себя, что цена за него неприличным образом завышена. Разве можно осуждать цену товара, который ещё не видел воочию? Чонгук потянулся носом к макушке Тэхёна, вдохнул аромат волос и шепнул: — Ты пахнешь морской солью. Тэхён закрыл глаза, улыбнувшись. — А ты… — начал, но тут же замолк, перебирая в голове слова: «Грецией, свободой, любовью, юностью; вечером, ночью, сумерками; гибискусом, оливками, песком…». Чонгук наклонился ближе и поцеловал в висок, чтобы опьянённым дыханием подсказать правильный ответ. Тэхён взглянул на бутылку, стоявшую на столе, пустые стаканы и запоздало понял: — А ты пахнешь шотландским виски.