Post Mortem

Ибо для каждого у смерти свое лицо. Придет смерть и у нее будут твои глаза. Словно будет отрицать зло, словно в зеркале возникает лицо мертвое словно прислушиваясь к сжатым губам, Мы опустимся в водоворот немоты. ©Чезаре Павезе

Неподвижная поверхность воды блестит в темноте, отражая неровные отблески газовых ламп. Узкая кисть с длинными тонкими пальцами погружается в антрацитовую черноту. Вода постепенно окрашивается в тёмно-красный цвет, но темнота хорошо прячет оттенки. Она просто ополаскивает руки в большой серебристой чаше для умывания. Задумчиво пропускает струйки воды между пальцами. Трогает бледные щеки мокрыми руками. Улыбается.

***

Амелия ушла, когда ей было семнадцать. Никто не помнил, когда именно и куда, словно своим уходом она необъяснимым образом стёрла всем память. Ее лицо со временем начало пропадать с семейных фотографий — сначала незаметно тускнело, а потом исчезало окончательно. Амелия всегда спала одна. Когда мать однажды зашла пасмурным осенним утром в спальню и никого не обнаружила, она пожала плечами и вышла со смутным ощущением тревоги. Впрочем, оно быстро исчезло. Она с трудом могла вспомнить, кто жил в этой комнате, хотя кажется ещё полчаса назад знала, что идёт звать кого-то на завтрак. Теперь мать никак не могла понять, кого именно, но кажется, это было не так важно. Временное помутнение. На кухне ждали утренние блинчики с кленовым сиропом.

***

— Черт возьми, да сколько можно? Амелия делала блинчики с кленовым сиропом. Ветер постоянно распахивал окно, и сквозняк задувал огонь. Она раздражённо подошла к окну и захлопнула створку — наверное, уже в десятый раз. Стекло жалобно звякнуло. — Молчи, — прикрикнула Амелия. — В утиль сдам. Окно на время затихло. Кажется, оно обиделось — если окна вообще умеют обижаться. В любом случае, воспитательный эффект действовал, и сквозняк прекратился. Она удовлетворённо улыбнулась и наконец закончила с завтраком. «Никто не имеет права гасить огонь в доме кроме меня», — подумала Амелия, и плеснула водой на угли. Они зашипели и превратились в безжизненную серую массу. Блинчики. Аккуратная стопка, прикрытая салфеткой. Когда-то мать пекла такие же. У Амелии получалось не хуже, хотя кленовый сироп делал их обыденными, похожими на ритуал умывания — привычный и необходимый настолько, что перестаешь задумываться о том, приятен ли он. Или походов в церковь по воскресеньям — родители были верными божьими слугами, по крайней мере считали себя таковыми. Амелия в бога не верила, полагая, что он не верит в нее. Это было взаимно и справедливо. Родительские воскресные походы в церковь она привыкла воспринимать чем-то вроде удлиненной чистки зубов. Воскресное утро. Мать в традиционном желтом халате. Блинчики с кленовым сиропом. Отец пьет чай только из большой кружки в красную полоску. Брат размазывает кленовый сироп по тарелке, младшая сестра размазывает кленовый сироп по всем предметам, до которых дотягивается. Мать надевает традиционное бежевое платье. Мы идем в церковь. Мы выходим из церкви. Все начинается с чистки зубов перед завтраком. Когда мы возвращаемся домой, можно считать, что чистка зубов окончена. Эти блинчики напоминали домашние только кленовым сиропом. В остальном это были совершенно иные блинчики. Обычные, рядовые, повседневные, но иные блинчики. Зубы Амелия чистила только после завтрака, а в церковь не ходила вообще — даже если та была рядом с местом, где она поселилась. Но церкви не было. Ничего не было. Впрочем, дом разговаривал с ней не хуже, чем люди. Окна, лестницы и двери скрипели каждый в своем ритме и в своей тональности. Иногда пели в унисон. Амелия быстро научилась различать их языки, иногда прикрикивала на распоясавшиеся предметы обстановки. Дом шел навстречу. Она не знала, кто построил это жилище, и кто в нем жил раньше. Ее это не интересовало. Возможно, что никто, и дом возник из ниоткуда, вышел ей навстречу из небытия, таким же старым, скрипучим, позвякивающим цепочкой дверного звонка, как и сейчас. Он выглядел обжитым когда-то давным-давно, но к моменту прихода Амелии единственным его жильцом уже много лет была пыль. Здесь не было живых существ. Ни крыс, ни пауков, ни муравьев, которых можно было давить ногтем, когда они пробегали по крыльцу. В дом не залетали даже мухи — их просто не существовало. Все, кто был способен дышать, двигаться и говорить, обитали в паре часов ходьбы. В поселок Амелия ходила редко, покупала еду, платила кучеру за подвоз и возвращалась назад. Извозчики всегда останавливались где-то на дороге неподалеку, отказываясь подъезжать прямо к дому, и Амелии приходилось остаток пути проделывать самостоятельно. Они никогда не приближались и редко соглашались отправиться в глухомань, где она жила в полном одиночестве. Их не интересовало, кто она такая, ее не интересовало, почему все сторонятся дома на окраине. Лучше не придумать.

***

Начищенный таз для умывания сиял. Она всегда чистила серебро, когда хотела привести мысли в порядок. Плеск воды, разбивающейся об зеркальную металлическую поверхность, успокаивал. В дверь постучали. Вода испуганно плеснула мимо и растеклась лужицей на паркете. Это было неожиданно и неправильно. Дом не принимал живых, не принадлежал живым, и уж тем более не приглашал их зайти. Этого звука не должно было быть, но он был. Стук неуверенно повторился. Амелия медленно спускалась по скрипучей лестнице. Если за дверью кто-то стоял, вряд ли его можно было назвать человеком. Если там не было никого, значит так захотел дом, или ее просто подвел разум. Последний вариант был крайне нежелательным. Она нажала на бронзовую ручку, и дверь распахнулась. На крыльце стоял молодой мужчина — миловидный, но ничем иным не примечательный, в потертом пальто и пыльных ботинках, с взъерошенными волосами и глазами странного чайного цвета. Человек молчал и кажется, был растерян, словно не ожидал, что ему откроют. — Тебя не должно здесь быть. — Амелия сунула руки в карманы просторного шерстяного пальто. — Здесь никого не должно быть. — Но… — он почесал подбородок согнутым пальцем, — это действительно так. Я не думал, что сейчас здесь кто-то живет. — Тот, кто никого не ожидает увидеть, не стучит. Зачем ты стучал, если думал, что дом пуст? — Амелия решительно шагнула вперед. Пусть убирается к чертям туда, откуда пришел. Гость выглядел озадаченным. — Я шел сюда, чтобы ждать. Ну и пожить какое-то время, не без того. Но здесь ты… Я ждал гостей позже. — Шел бы дальше. Это ты — гость, и гость нежеланный, — она чеканила слова в надежде на то, что звуки действительно будут сродни тяжелому железному молоту. Может быть, ему станет настолько неприятно, что он развернется и исчезнет навсегда. Глупая надежда. — Мне нужно было зайти сюда. Не ожидал, что мне откроют, — он тяжело вздохнул. — Тебя не должно быть здесь. Сейчас — не должно. Амелия начала злиться. Каждая доска, каждая пылинка в этом доме принадлежала ей. В первую очередь, разумеется, самому дому. Но в остальном он был ее собственностью. Она пришла сюда и стала его частью. Гость оказался не только незваным, но и неприятным. Это его не должно быть. Никогда. Нигде. Она непримиримо зыркнула из-под отросшей непослушной челки. Визитер снова вздохнул. Своими горестными вздохами он уже успел ей осточертеть, а ведь она видела его впервые в жизни и даже не знала имени. — Ты впустишь меня, или мне придется остаться на крыльце? — Убирайся в лес, — Амелия пожала плечами. — Мне без разницы. — В лес? — он растерянно оглянулся, затем перевел взгляд на хозяйку дома и моргнул. — Но здесь нет леса. И никогда не было. Поселок рядом, а еще аэродром… Я бы вернулся туда и возможно даже нашел место переночевать, но поверь, это невозможно. Что он несет? Какой аэродром?.. Амелия раздраженно распахнула дверь и исполнила какое-то подобие реверанса. Наполовину истлевшие останки уроков хороших манер, которыми их пичкали когда-то в приходской школе. Что ж, видимо именно сейчас настал момент, когда они ей наконец пригодились в первый и, вероятно, последний раз в жизни. — Входите, досточтимый господин, — она расплылась в деланной фальшивой улыбке, даже не скрывая враждебности. Непрошеный гость прекрасно видел, что он здесь не к месту, а значит, в притворстве не было нужды. — Не желаете ли вина? Устриц? Яблочного пирога? — А что, есть? — он улыбнулся с неожиданной теплотой и сел на край ступеньки. — Можешь не отвечать, уже вижу, что нету. А жаль, я бы не отказался ни от устриц, ни от вина… — Блинчики, — вырвалось у Амелии прежде, чем она успела закрыть себе рот руками. — Блинчики с сиропом есть. На кухне. — Спасибо, — вежливо кивнул гость и зашагал по коридору. Амелия молча двинулась за ним. Она злилась на него, на себя, на дом — ей до последнего казалось, что стоит ему шагнуть внутрь, как здание развалится по кирпичику, не выдержав подобной наглости. Однако ничего не происходило, и дом стоял — безмолвный, пыльный, неживой. Как и всегда. Что-то было не так. Она не понимала, что именно, но чувствовала — с приходом незнакомца что-то сломалось. Что-то привычное, едва успевшее вырасти и устояться, вновь расползалось на части. «Этого не должно было случиться, не должно, не должно», — тупо повторяла Амелия шепотом себе под нос, нервно потирая костяшки пальцев. — «Что бы такого сделать, чтобы он ушел? Может, отравить?» Сумбур в голове прервался, когда гость по-хозяйски осмотрелся, извлек из ящика вилку и нож, аккуратно переложил блинчик на тарелку и уселся за стол. Амелию вместе с ее потоком абсурдных мыслей он, казалось, не замечал. Даже если бы ей хотелось его отравить на самом деле, вряд ли под рукой был мало-мальски пригодный яд. Что до незнакомца… От его первоначальной застенчивости и растерянности не осталось и следа. С видимым удовольствием он отрезал от блинчика приличный кусок, отправил в рот и прожевал. Раздалось невнятное удовлетворенное хмыканье. Ну, по крайней мере кто-то еще смог оценить ее стряпню по достоинству. Амелия все равно не смогла бы съесть эту гору блинов в одиночестве, а делиться было не с кем. Скука, ставшая ее привычным спутником, играла злую шутку — она не следила за количеством приготовленной еды и просто возилась у печи, насвистывая под нос что-то из старенького затертого кантри. В итоге объемы значительно превышали потребности, а делиться было не с кем. Если взглянуть на ситуацию под гастрономическим углом, приход чужака был не так уж неуместен. Амелия, сама того не ожидая, притихла. Гость методично опустошал тарелку, подкладывая себе все новые и новые блинчики, словно не ел пару дней. Пузатый кувшинчик с золотистым кленовым сиропом опустел почти наполовину, когда незнакомец наконец откинулся на спинку стула и с наслаждением потянулся. — Я оставил тебе. Садись, доешь, — он подвинул тарелку с сиротливой горкой из трех последних блинов поближе к Амелии. — Признаться, впервые вижу, чтобы в этом доме так чудесно готовили. — Ты говоришь об этом месте так, словно бывал тут не раз. Амелия залезла на стул с ногами. Да, он уже бывал здесь. Она знала это еще до того, как задала вопрос, но нужно было как-то поддержать разговор. Можно было бы поинтересоваться, как его зовут, но она была уверена — ответа не последует. — И не раз, и не два… — Незнакомец уклончиво повел плечами. — С чего ты взяла, позволь спросить, что у этого дома вообще может быть хозяин? Только потому что он на время приютил тебя, дал крышу и стены, позволил разжечь огонь и приготовить эти превосходные блины? Да, ради этого, пожалуй, стоило. Спасибо, кстати. Если бы не обстоятельства, я бы не отказался приходить к тебе на завтрак каждый день. Незнакомец одарил Амелию обаятельной улыбкой. Он вел себя так, будто дом был его старым знакомым, а его обитатели — досадным недоразумением. — Ну не переживай ты так, не убивайся, — он продолжал улыбаться и погладил ее по плечу. Амелия вздрогнула от прикосновения неожиданно горячей руки. — Каждый, кому приходится здесь поселиться, думает, что это навсегда. Ты не первая. Ты не последняя. Но если тебя это утешит, еще никто не угощал меня такой вкусной домашней выпечкой. — Я не первая, — тихо повторила Амелия. — Не первая. Значит, здесь был кто-то до меня. — О, и их было немало, я могу тебя уверить. Впрочем, еще никто не задерживался надолго. Похоже, ты по душе этому месту, — прищурившись, он уставился на потолок. — И я его понимаю. Ты конечно колючая, ершистая… Да не смотри так на меня, я вижу тебя насквозь. Ершистая. Но в тебе что-то есть. Ты принесла сюда уют, а наш особняк — не самое теплое и гостеприимное место во вселенной. Она усмехнулась — первый раз с того момента, как гость ступил на порог. — Разве может быть неуютной кухня, на которой только что пекли блины? — Кто я такой, чтобы не согласиться? — гость продолжал улыбаться, и в его улыбке было что-то необъяснимо чарующее. Амелия чувствовала, что от недавней непримиримой злости не осталось ровным счетом ничего — эмоции ушли, оставив вместо себя лишь спокойную усталость. — Очень своевременное замечание, кстати, — она вздернула бровь. — Самое время повторить этот вопрос. И кто же ты такой? Только не говори, что теперь мы будем жить вместе и коротать вечность наедине, покупая по выходным муку и крупу у сельских торговцев. — Я настолько непривлекателен? — незнакомец хмыкнул и отправил в рот кусок последнего блинчика. — Спешу тебя разочаровать… или обрадовать, смотря, что тебе нравится больше. Ездить за мукой тебе больше не придется. Жить со мной — тоже. Терпеть мое присутствие тебе осталось не более пары часов. Кто я? Не думаю, что это знание будет существенным… Считай меня кем-то вроде распорядителя. — И чем же ты распоряжаешься? — Амелия не сдержала едкой усмешки. — Здесь даже пауков, и тех нет. Надсмотрщик над пустотой? — Звучит поэтично, — отозвался гость. — Возможно, стоит записать это в своем резюме — именно в твоей формулировке. — Ты ушел от ответа. Чем ты управляешь? Этим домом? — Нет, зачем им управлять? — незнакомец удивленно огляделся по сторонам. — Он и сам прекрасно о себе заботится без моего участия… Мои подопечные — вы. Временные постояльцы. — Временные? — Амелия снова взвилась. — Как ты смеешь? Я живу здесь, сплю здесь, выметаю пыль из самых темных углов, чищу дымоход, отдаю деньги рыночным торговцам и молочнику… — Тише, тише, — он успокаивающе замахал рукой. — Зачем так шуметь? Я охотно верю во все, что ты говоришь, но мы продолжим после того, как ты ответишь мне на несколько вопросов. — Интервью? — Амелия хохотнула и с вызовом уставилась на собеседника. — Вперед. Начинай. — Ты живешь здесь. Спишь здесь, — гость начал говорить отрывисто и глуховато, от чего у Амелии почему-то зашевелились волосы на затылке. — А давно ли ты здесь живешь? — Давно, — она попыталась придать голосу максимальную уверенность, но почему-то вышло пискляво и жалобно. — Как давно? Месяц? Год? Амелия вдруг поняла, что не знает. Правда не знает. Она не могла ответить на простейший вопрос. Проще, чем школьная арифметика. Проще, чем бессмысленные проповеди в церковно-приходской школе… Гость тем временем продолжал. — Торговцы и молочник берут с тебя деньги. Чудесно, у них процветает рыночная экономика, мы неплохо их обучили… Где ты брала эти деньги? Амелия беспомощно моргала, вцепившись в тяжелые кисти расшитой скатерти. На этот вопрос у нее тоже не было ответа. Откуда появлялись деньги? Амелия напряглась, зажмурилась, попыталась вспомнить, но не смогла. Все, что она знала — это то, что деньги оказывались в кармане сами собой, когда она отправлялась за покупками. Ей не приходило в голову сомневаться в их источнике. Более того, ей вообще не приходило в голову думать о нем. — О, ты так наивна, дитя, — он перешел почти на шелестящий шепот и подвинулся ближе. — Все это дали тебе мы. Считай, что взаймы. Тебе помогал дом, ты ему понравилась, и честное слово, я его понимаю… Ты не ответила ни на один из моих вопросов, но я сегодня в хорошем расположении духа, поэтому готов ответить на любой из твоих. Но всего один. Амелия собралась с духом. Сейчас, когда он был совсем близко, мысли путались. Странное лицо с ускользающими чертами, которые не удавалось запомнить, как бы она ни старалась. Внимательные карие глаза. В какой-то момент ей показалось, что перед ней всего лишь галлюцинация, но гость придвинулся вплотную, обдавая ее странным букетом запахов — лесного мха, земли, древесной коры и почему-то ментола. — Спрашивай. — Ты сказал, что ждал гостей позже. Объясни, что ты имел в виду. Я хочу понять, — Амелия наконец сфокусировала взгляд, и посмотрела ему в глаза. — Я думала, что гость — это ты. Но похоже, все наоборот. — Ты догадлива, — он одобрительно улыбнулся. — Да, я всегда прихожу раньше. Я встречаю тех, кто появляется в доме, чтобы разъяснить им, скажем так, условия пребывания, а после сопроводить… но ты оказалась быстрее. Ты обосновалась в особняке и даже почти обжила его — признаюсь, раньше я думал, что это невозможно. Он дал тебе время — много времени, на удивление много. Настолько много, что удалось провести даже нас. — Я хочу задать еще один вопрос. — А не слишком ли много вопросов, досточтимая хозяйка? — он насмешливо прищурился. — Многие знания рождают многие печали. Я дал тебе всего один и ответил на него, в отличие от тебя, кстати. Этого достаточно. — Что значит «временный постоялец», и куда ты сопровождал тех, кто был до меня? — выпалила Амелия на одном дыхании. Ей было наплевать, что загадочный распорядитель отказывался отвечать. Он ответит. Она умеет добиваться своего. — Разве это не очевидно? — промурлыкал гость ей на ухо. — Или обратно туда, откуда вы пришли, или дальше — туда, откуда вы уже не вернетесь. На постоянное место жительства, если угодно. И скоро ты отправишься со мной. Вещи можешь не брать, не утруждай себя. Не понадобятся. — А если я откажусь? — Амелия сглотнула и закрыла глаза. Все действительно сломалось. — Откажешься? Такой опции не предусмотрено. Но я готов дать тебе еще ночь в этом доме, раз уж у вас сложились такие нежные отношения, — гость развел руками. — Дольше не могу, уж прости. Скоро новый заход. — Что, новые временные постояльцы? — съязвила Амелия. — Почему бы мне не устроиться в вашу тайную гильдию распорядителей? Вижу, место неплохое, работа непыльная. Уезжать далеко не нужно, опять же. Где подписать договор? Он отодвинулся и посмотрел на нее как на умалишенную, а потом начал хохотать — сначала тихо, потом все громче и громче. — До… договор… подписать договор! Черт бы тебя побрал. Договор… Уфф… Гильдия распорядителей? Да ты сама-то слышишь, что ты несешь? — он продолжал смеяться, уронив голову на ладони и время от времени вытирая выступающие слезы. — Гильдия. Ты сегодня обогатила меня сразу несколькими новыми фразочками, которые я, пожалуй, действительно возьму на вооружение… Того и гляди, изменю устоявшимся правилам и возьму себе напарницу. Только вот… — Что? — Амелия испытующе вглядывалась в незнакомца, который вел себя хуже, чем ребенок на цирковом представлении. — Ничего, — он резко помрачнел. — Тебя ждут там. Назад уже не вернуться, семья простилась с тобой десятого дня. — Простилась? — Амелия начала нервно разглядывать линии на ладонях. — Они даже не заметили, как я ушла. Я и сама, честно говоря, не заметила. Не было этого, господин надзиратель. Я не оставляла записок. Не говорила прощальных речей. — Конечно, не говорила, — кивнул гость. — Ты не успела. Впрочем, они тоже не успели, и на отпевании тщетно пытались добрать недостающее. Хочешь, скажу свое мнение? Никто никогда не прощается вовремя — ни живые, ни мертвые. Но мертвые, в отличие от живых, хотя бы не сожалеют о том, чего они не успели сказать. — А живые? — Живые? О, их существование полнится сожалениями, — гость оскалился и хрустнул пальцами. — Сожалениями о несбывшемся. Тоской о непрожитой жизни. Печалью от того, что человек, которого они любили, так об этом и не узнал. Стоит им кого-то потерять, и происходит озарение! Чудо! Внезапно они понимают, что любили его куда сильнее, чем им казалось раньше. Только вот незадача — теперь рассказать об этом уже некому. Он словно испытывал какое-то садистское удовлетворение от своей речи, и Амелия прониклась к незнакомцу симпатией. Все, о чем он говорил, было правдой. Она знала об этом и раньше. Молчала, не желая столкнуться с очередной назойливой религиозной моралью от отца или священника. Молчала, но не сожалела. — Я мертва. Она не спрашивала, не утверждала. Это было констатацией факта. — Эка невидаль, — хмыкнул гость. — Я же говорил, не ты первая и не ты последняя. Но ты живее всех, кого я встречал здесь за последнее время. — А ты? — она наконец оторвалась от ладоней и подняла голову, встретившись с ним взглядом. — Ты тоже мертв? — Можно ли назвать мертвым того, кто никогда не был живым? Философский вопрос, — с его губ не сходила улыбка. Гость улыбался постоянно — за исключением момента, когда Амелия довела его до истерического хохота. — Хотя, наверное когда-то был. Увы, этот бесценный опыт я не помню. Какая разница, если и голод, и усталость, и боль здесь так же реальны, как и там? — Никакой, — медленно кивнула Амелия и отъехала от стола. Стул противно проскрежетал по дощатому полу. — Но тогда что произойдет, если я умру вот здесь, в этом месте? — Понятия не имею, я не пробовал, — он хмыкнул. — Убивать тебя я не буду. Можешь попытаться вскрыть вены, но честное слово, я буду возражать. Хотя эксперимент любопытный — попытаться умереть на пороге смерти… Ты определенно симпатичнее и находчивее большинства наших гостей. Я бы предложил тебе вакансию своего помощника, если бы она была. — А ее нет? — Нет, увы, — он картинно развел руками. — Каждый в этом мире находится на своем месте. Это очень справедливый мир, Амелия. И я буду делать свое дело, пока не кану в небытие. А ты будешь делать свое. — Какое? — Амелия нервно забарабанила пальцами по коленям. — Какое дело? Меня что, ждет экзамен на профпригодность? — Что такое экзамен? — он непонимающе моргнул. — Нет, этого не будет. Будет работа. У всех должна быть работа. Моя — встречать вас. Надеюсь, твоя окажется не хуже. Кстати, прими самые искренние аплодисменты — тебе удалось меня заболтать. Дом благоволит тебе. Гость поднялся, одернул полы пальто и сделал пару шагов к Амелии. За окном зарядила мелкая тоскливая морось, превращающая светлый полдень в размытое сумеречное недоразумение. Сухая горячая ладонь опустилась на затылок, изучающе проскользила по длинным пепельно-белым, словно выгоревшим на солнце волосам, коснулась щеки. — У мертвых бывает теплая кожа? — произнесла Амелия одними губами, глядя сквозь него на капли влаги, сползающие по оконному стеклу. Дзынь. Дзынь. Водосточная труба. Капли воды ударяются об жестяной отлив. — Я не говорил о том, что мертв. — Но и живым не назвался. — Ты чувствуешь холод? — словно в подтверждение, он снова провел ладонью по ее щеке. — Нет? Значит, ты ответила на свой вопрос. — Мне не даёт покоя мысль, — Амелия замедленно, будто в бреду, подняла глаза. — Все же, что произойдет, если умереть вот здесь — позднее жизни, но раньше самой смерти? —Собираешься потратить последние часы здесь на то, чтобы провести эксперимент? Любознательно… — он перехватил Амелию за запястье, как будто боялся, что она сбежит, и внезапно добавил: — Бенджамин. Меня звали Бенджамин. Когда-то давным-давно. Амелия облизала трещинку на нижней губе и сузила глаза. — Почему ты решил назвать мне свое имя? Он усмехнулся. — Потому что нет такого устава, который бы запрещал это делать. — Помнится, ты не слишком горел желанием рассказывать о себе, — заметила Амелия с видимым ехидством. — Что изменилось? — Захотелось. Нас определяют только наши желания, не так ли? Бенджамин наклонил голову и оценивающе оглядел Амелию с ног до головы. Она поежилась. Кость под лучами рентгеновского аппарата. Бабочка под микроскопом энтомолога. Гость был обаятельным, неприятным и пугающим в равной степени, и она не знала, чего хочет больше — сближаться с ним, или все же избавиться навсегда. «Нас определяют только наши желания. Чего ты хочешь, Амелия?» Амелия хотела остаться здесь. Даже если она уже была мертва, даже если она не знала законов этого странного места, она была уверена в одном — желание остаться в доме, присвоить его, стать его полноправной и единственной хозяйкой было сильнее смерти. Она не хотела никакого распределения. Ей было плевать на то, что ей, по словам Бенджамина, должны были дать какую-то неведомую работу. Если нужно работать — что ж, она займет свое место, но оно будет в доме. Только здесь, и нигде более. Спокойный и безмятежный, гость облокотился на стену, обитую потемневшим деревом. Он предоставил ей возможность выбирать, на что она потратит свои последние часы в этом пристанище, и как только наступит нужный момент, его ожидание закончится. Что тогда? Бенджамин уводил людей из этого дома годами, десятилетиями, и ее уведет тоже — как и всех, кого встречал ранее. — Что будет, если я не пойду за тобой, когда настанет час? Бенджамин не удивился. Вопрос витал в воздухе, и было бы странно, если бы он не прозвучал — нежелание Амелии расставаться с этим домом превратилось в почти ощутимую, осязаемую клубящуюся массу из отчаяния, злости и надежды. Он прикрыл глаза. — Пойдешь. Постояльцы не должны встречаться друг с другом. Это нарушит закон. Нарушит правила времени. — А если я хочу нарушить ваши правила? Разнести их к чертовой матери? — Амелия с вызовом качнулась вперед, но передумала и устало опустилась на стул. Теперь гость возвышался над ней, стоя поодаль. Он не вызывал страха, не был злым или жестоким. Он просто выполнял свою работу. Бенджамин вздохнул, подцепил второй стул, с гулким стуком поставил его напротив Амелии и сел. — Ты спрашивала, что будет, если здесь умереть, девочка. Строго говоря, в этом месте ты лишь коротаешь дни перед тем, как умереть по-настоящему, поэтому… ты не умрешь. Ты исчезнешь. Убить себя, нарушить заведенный порядок вещей — неважно. Тебя просто больше не будет. Нигде. — Так уж нигде? — Амелия усомнилась. — Так не бывает. Всегда есть некое «где-то». — Но не тогда, когда ты находишься за пределами жизни и смерти, девочка, — Бенджамин аккуратно поддел пальцем кулон, висящий на ее шее. — Здесь — фотография твоей матери. Была. Можешь проверить, ее там больше нет. Есть воспоминания о той жизни, которой ты жила. Если ты исчезнешь, не останется даже их. — А место, куда ты меня должен сопроводить? Туда я тоже больше не смогу попасть? — Я уже сказал. Попадать будет некому. — А если ты сам нарушишь правила и исчезнешь? Гость пожал плечами. — Тогда возникнет потребность в новом… распорядителе. Работа должна выполняться безукоризненно. Амелия внезапно улыбнулась — светлой, широкой улыбкой, как не улыбалась уже очень давно. — А ты хотел бы остаться здесь со мной? — То, чего я хочу — несущественно, — Бенджамин печально усмехнулся и закинул руки за голову. — Возможно, хотел бы. Но твою судьбу это никак не изменит. — А твою — да, — шепнула Амелия, поднимаясь со стула. — Твою — изменит. Еще как изменит.

***

Хозяйка — она, а значит, и правила игры задавать будет тоже она. Амелия чувствовала, что дом на ее стороне. Пятизвездочный отель для неупокоенных. Последнее пристанище по дороге в неизвестность. Она готова провожать, но не готова быть сопровожденной. Решение пришло легко и быстро. В ее деянии была своя особая красота — холодная сталь, касаясь горячей кожи, словно вбирала в себя чужое тепло, оживала и обретала силу. Он не сопротивлялся. Стремительное движение легкого гибкого женского тела, ловкий взмах руки, полуулыбка — возможно, Амелия застала его врасплох. Возможно, ей на руку сыграла неожиданность. А может быть, он просто знал, что это произойдет, и не мешал. Спрашивать было уже не у кого — теплая кровь толчками вытекала из широкой раны, которая пересекла горло от уха до уха подобием чудовищной улыбки. Выражение лица гостя по-прежнему оставалось безмятежным, и только в глазах застыло немое удивление. Тепло, медленно покидающее тело вместе с алой кровью. Стекленеющий взгляд. Голова, почти расслабленно отброшенная назад. Бенджамин определенно выглядел живым. Он был им. Умирал, как живой и смертный. Кровь уже не била фонтаном, а медленно сочилась из раны, стекая на грудь, впитываясь в лацканы пальто, окрашивая в багровый чистую накрахмаленную рубашку. Амелия, продолжая сжимать рукоять ножа, наклонилась к нему и втянула носом воздух, ощущая, как терпкий запах меди смешивается с древесным и земным. В нем было что-то первозданное. Прекрасное. Наверное, так пахла земля до начала времен, не познав человеческого тела. Амелия аккуратно положила нож на край стола. Она приведет себя в порядок и тщательно вымоет его в бочке с ледяной водой, которой всегда было вдосталь на заднем дворе, благодаря частым дождям — чуть позже, когда все закончится. Окровавленная рука коснулась его щеки — холодеющей, но все еще хранящей остатки тепла. Амелия обхватила руками лицо гостя, оставляя на бледной коже темные влажные следы, и прижалась к губам, не отрывая взгляда от немигающих глаз. Первый и единственный в ее жизни поцелуй остался без ответа, но она ни на секунду не сомневалась — это был самый лучший поцелуй из возможных. Привкус меди на губах был непривычен. Хотелось пить. — Спасибо. Она закрыла глаза. Захотелось напоследок подарить ему объятие — хотя бы в посмертии, но руки схватили пустоту. На стуле никого не было. Амелия вздохнула, убрала в мойку ложку, перепачканную кленовым сиропом, и медленно зашагала в спальню. Серебряный таз для умывания все еще ждал — с того самого момента, как гость своим приходом оторвал ее от привычных дел. Лестница ободряюще скрипнула. Амелия знала, что утром ей придется встретить постояльца. Последний блинчик сиротливо лежал на краю тарелки.