Приговор палачам

…Не дай вам Бог такое видеть, Такое вынести вовек… Михаил Дудин

День был достаточно суматошным и, раздумывая о своих действиях, слизеринец готовился ко сну. Экзамены завершились, и скоро его вышлют к магглам, туда, где война. Бомбежек давно не было, но, тем не менее, страх жил внутри него. Переодевшись, он нырнул в мягкое лоно кровати, чуть прохладное в этот летний вечер. Его глаза закрылись. Засыпал он медленно, будто проваливаясь внутрь сна, как в колодец. Ему снились крики, пламя, а потом… потом он скользнул будто бы глубже, и сон стал реалистичным, абсолютным, как будто это и есть реальность. *** Приют… проклятый приют, в котором ему так плохо. И дело даже не в частых наказаниях, не в травле, а в банальном голоде. Сколько себя помнил, всегда очень хотелось кушать. Вот и теперь… Судя по виду в зеркале, ему лет восемь. Дверь в туалетную резко раскрылась, стукнув по стене, он успел услышать такой знакомый голос, ненавидимый от всей души, прокричавший «дрянной мальчишка!», и что-то ожгло его плечи. Сразу же повалившись на пол, закрывая голову, он получал все новые удары по обнаженному телу, не понимая, за что его бьют, желая оказаться как можно дальше от этого места… Вспышка! Мгновенно сменившаяся декорация показала худого, почти голого восьмилетнего мальчишку на брусчатке мрачной готической площади. Немедленно направившийся к нему человек в форме поднял вздрагивающее тело и начал что-то расспрашивать на непонятном гавкающем языке. — Wer bist Du? Bist Du kein Jude? Antworte sofort! * Том все мотал головой, не отвечая, и его доставили в… участок, наверное. Там попробовали продолжить допрос, но он все молчал. — Wo sind Deine Eltern? Sag mir wenigstens Deine Name! ** — в этот момент Том получил плеткой от рассвирепевшего полицейского и, тоненько вскрикнув, упал в обморок. А разговор продолжался: — Herr Polizeiwachtmeister, er ist bestimmt Stumm, wir mussen ihm entsorgen.*** — Ja, genau, wir senden ihm…**** Следующая картина началась с тряски и пинков. Том открыл глаза и увидел кузов грузовика, полный таких же детей, как и он, а чаще — еще младше. Они тихо попискивали, прижавшись друг к другу. Том не понимал по-немецки, но какая-то девочка, не очень хорошо говорящая по-английски, разъяснила ему, что их везет страшное «Гестапо»***** туда, где будет еще страшнее, и они все умрут. Девочку звали Сара, и она осталась единственной живой из всей семьи. Когда ее родных убивали, девочка спряталась, и только недавно ее выдали соседи за бутылку шнапса. На ней было разорванное платье, под которым не было ничего, кроме покрытого синяками тела. «Наверное, били», — как-то отрешенно подумал Том. Как он понял, их сразу не убьют, но это зависит от того, какой лагерь их примет. Пробравшись к борту, он чуть приподнял навес грузовика и посмотрел вокруг. Они ехали по полям, за грузовиком тарахтел мотоцикл, в котором сидели двое в форме, и один из них жрал большой кусок хлеба с чем-то. В животе протестующе забурлило. Так прошло достаточно много времени. Дети ходили в туалет прямо под себя, тихонько плакали от голода, очень тихо переговаривались. В грузовике нашлась еще одна девочка, которая была покрыта кровавой коркой и тихо плакала. Рассказывали, что ее поймали немецкие дети и долго били проволокой, пока «зверюшку» у них не отобрали взрослые. Таких историй было много, почти у каждого уничтожили семью или забрали в лагерь, кого-то били, кого-то насиловали, один мальчик рассказывал, как его брата убили током соседи-немцы. Том, которому переводила Сара, чувствовал, как волосы поднимаются дыбом, и он задавал себе вопрос: как можно быть настолько жестокими? Почему эти «немцы» такие страшные звери? Что им сделали такие же дети? Наконец, скорость стала снижаться, и грузовик, чем-то прозвенев, въехал под какую-то арку с надписью. Подозвав Сару, он показал на арку и спросил: — Что там написано? — Там написано… «Каждому свое»… Это Бухенвальд… — упавшим голосом сообщила Сара и горько расплакалась. Сара говорила и говорила, крепко прижимаясь к Тому, казалось, она спешит выговориться, боясь, что не успеет сказать самого главного… Её тоненький голосок был едва слышен на фоне ревущего мотора, и приютскому мальчику приходилось напрягать слух. Наконец приехали. День, как в издевку, был ясным и солнечным, синее небо было высоким и чистым, чуть подштрихованное пушистыми перистыми облачками, которые то и дело набегали на желтый и жаркий диск солнца, а в душах детей царили тьма и страх. Рявкающий голос погнал всех из грузовика, подбадривая щедрыми ударами хлыстика. Подростки попрыгали вниз, а малыши, плача и поскуливая, сгрудились у борта, для них было высоковато, пара солдат начали грубо стаскивать и швырять детей наземь, так, словно это были мешки с крупой. Потом детей всем скопом погнали в приземистый бетонный барак, в котором всех прибывших, не разбирая на пол, обрили налысо, предварительно раздев, содрав с них одежду. Том испытал какой-то жуткий страх, когда бритва начала выдирать его черные волнистые волосы, за которыми он следил. Пряди падали и падали, и он провожал каждую взглядом до бетонного пола, капнула кровь, брили без мыла и не особо церемонясь. Бесчувственная бритва срезала родинку на виске под волосами, и Том тихо вскрикнул от боли. Каждого хватали за руку и очень больно кололи ее, не давая смотреть, за любой визг больно били плеткой. Затем детям выдали полосатые робы и загнали в другое длинное помещение. Здесь они смогли осмотреться и оглядеть себя: на робе у Тома черный треугольник, у Сары — желтый треугольник и на нем красный треугольник, как бы образуя звезду Давида. И номер, неровно вытатуированный на левом предплечье. И когда успели? У Тома — 1 184 0, у Сары — 1 184 7. Усталый мозг отказывался соображать. Добравшись до нар, Том опустился на первую попавшую пустую полку, по-другому эту кровать язык не поворачивался назвать. Почему-то Сару поселили рядом с ним, и это его радовало. Тело гудело, горячо горели ноги, а глаза отказывались закрываться, количество адреналина в крови явно зашкаливало, и мальчика охватывало странное возбуждение. Он ничего не понимал — как он очутился здесь, когда был в приюте? Неужели… в него угодила бомба, и он просто умер и попал в ад? Вот только что-то он реалистичен… Что-то подсказывало ему, что умершие не испытывают такого. И на сон все это тоже не похоже. Яркая вспышка понимания пронзила его сознание, оглушая и ослепляя: он аппарировал из-под рушащегося здания и угодил куда-то на вражескую территорию. А как ещё объяснить то, что с ним произошло? Вот только… почему ему восемь, а не пятнадцать? Он что, попал в прошлое? От ужаса он не мог даже скулить. Их выстроили на полу барака по какому-то странному принципу. Вокруг них суетились, на первый взгляд, тоже заключенные, только взрослые, но у них были плетки, а значит, они были страшными. Детей было не так много, как ему поначалу показалось, они все были разного возраста, но было что-то, что их роднило… Перед ними встал стройный немец, упакованный в черную форму. От его чистенького, сытого вида Тому становилось плохо. Немец произнес длинную речь, но Сара побоялась переводить мальчику, потому что всех, невнимательно слушающих, сильно били. Их крики и взвизги, иногда под аккомпанемент странных вспышек, доносились отовсюду. Наконец немец договорил и ушел, печатая шаг железными подковками сапог. Сара начала торопливо говорить: — Немец сказал, что мы все рабы и должны быть уничтожены, но в нас есть искра каких-то «особых способностей», и потому мы будем работать на благо Великого Рейха. Нас будут кормить, от нас требуют во всем слушаться, иначе — наказание и смерть. Заметившая шепчущую девочку, женщина в черной униформе что-то крикнула, наставив на Сару черную палку, и Том с ужасом узнал заклинание «Круцио», которое ему не так давно показали. Сара упала на пол, отчаянно визжа, и тогда Том почувствовал, что что-то горячее течет по ноге. Сразу же за этим сумасшедшая, ни с чем не сравнимая боль охватила его и держалась вечность. В конце концов и это закончилось, и их отвели на обед. Кушать можно было только по команде, без команды следовало наказание. Обед состоял из очень плохо пропеченного хлеба и похлебки, в которой можно было найти траву, какие-то косточки, червей, жуков, а иногда и овощи. Том понял, что немецкие маги отфильтровали детей-волшебников, и теперь он в их власти. Сначала он думал, что это чистокровные волшебники, но какой же ужас он испытал, узнав, что все маги-гестаповцы в этом лагере — магглорожденные. Даже ни одного полукровки не было, в отличие от заключенных. Это было ужасно, но Том еще не мог понять, насколько. Так шли дни, пока однажды их не начали вызывать по одному в блок номер 46… _____ * Кто ты? Ты не еврей? Немедленно отвечай! (нем.) ** Где твои родители? Скажи мне хотя бы свое имя! (нем.) *** Господин полицай-вахмистр, он явно немой, мы должны его утилизировать (нем.) Нацистская Германия инвалидов уничтожала — это исторический факт. **** Да, вы правы, мы пошлем его… (нем.) ***** Государственная тайная полиция, через которую проходили политические заключенные и все иностранцы. Чаще всего машины именно этой принадлежности являлись транспортом в концлагерь или на уничтожение.